Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Срез времени


Срез времени

Сообщений 51 страница 60 из 73

51

Торжественный покой, воцарявшийся над этим лугом в полуденные часы, когда одинокие дубы, рассеянные тут и там в солнечном сиянии, отбрасывали тень на луговую зелень; низкорослый кустарник, за которым совсем рядом слышалось журчанье падающей воды; уютный лес на другом берегу и птицы. Множество птиц: иволга, синица, лесной конёк, овсянка, поползень, щегол. Их сотни, и каждая выражает себя щебетанием, клёкотом и стрекотанием. И эта призрачная граница между тишиной и покоем и взрывом живой природы буквально в шаге. Шажок, другой и ты погружаешься в какофонию звуков. Назад — и снова тишина. Загадка: ветер и вода творят и не такое. И пока местные мальчишки купали лошадей в речке Упе, а две молоденькие крестьянки развешивали прополосканное бельё у нас с Полушкиным разговор о завтрашних планах.
— Иван Иванович, поутру в Тулу въезжаем. Вы хоть представляете к кому с вашим штуцером обращаться?
— Есть один адресок, вернее только фамилия. Мастера Гольтяковы, с полсотни лет берут подряды на курковые механизмы и делают ружья с пистолями на заказ. Одно время весьма ненадёжные пружины изготавливали. Иван Матвеевич, как-то однажды рекламацию на их изделия составлял. Так к нам в полк потом один из этих мастеровых приезжал и Бранд ему в зубы двинул, за дело, кстати.
— Оружейника, — переспросил я, — в зубы?
— Да если бы не он, сами бы офицеры на куски порубали. Из пяти десятков ружей лишь два стрелять могло.
— Если сталь с раковинами, то да… до беды недалеко, а если закалка неверная, то это уже вредительство.
— Так и Иван Матвеевич о том же говорил. Неделю пружины какой-то краской мазал и пудрой посыпал, а потом прямо в харю этому Гольтякову и по зубам.
— Хм… может, обращаться к этому оружейнику не самая удачная мысль?
— А нетуть больше знакомцев. По крайней мере, Бранд тогда оружейника от смерти спас, и подсказал ему, как бельгийцы в свинцовой ванне пружины калят. Стало быть, должок остался.
Всероссийская кузница оружейников, самоваров и пряников встретила нас с улыбкой. Ночью прошёл дождь и теперь в лужицах отражались солнечные блики, отчего тульчане вынуждены были щуриться, и казалось, что они просто улыбаются. На самом же деле, это вовсе не улыбки, на лицах людей из этих мест рано появляются морщины, поскольку работая в плохо освещённых помещениях зрение слабеет, и привычка жмуриться становится необходимостью. А солнечные «зайчики»… жаль, но лучше пусть они улыбаются.   
Расспросив дворника, мы обнаружили, что остановились практически у нужного Полушкину места. Гривенник, к моему недоумению, не только не разговорил служителя метлы, наоборот, насторожил его. И лишь убедившись, что люди мы серьёзные, приехали по делу, помог представить картину целиком. За то время, прошедшее с неприятного инцидента, Гольтяков продолжал семейный бизнес. Дела шли с переменным успехом, но если бы случилось IPO, акции я бы брать не стал. Принцип: всё делать, как предыдущее поколение, — хорош, если средства производства идут в ногу со временем. Мастер, к сожалению, понимать этого не хотел. В остальном же, всё было, как и у других: дом, мастерские, хозяйство, обязательные отчисления на плотину и участие в жизни города. И если про мастерскую Гольтякова, спрятанную за фасадом деревянного, в два этажа дома можно было сказать: каторга, то за место, где «каторжане» жили, стоило рассказать подробнее.
Дом этот представлял собою маленькую вольницу, где царили совсем иные порядки, чем в мастерской. Домашний уклад здесь был таков, что даже вся прислуга вплоть до последнего работника в свинарнике состояла из людей, так или иначе задействованных при производстве. А это означало, что каждый из них хоть на чуть-чуть может гордо причислить себя к одной из самых уважаемых профессий — оружейник. Всем домашним вменялось в обязанность раз в день собираться в большом зале на своего рода священнодействие, отправляемое самим хозяином Иваном Гольтяковым и состоящее в том, что они рассаживались вокруг чёрного от времени стола и  ждали в продолжение двух-трёх минут, пока глава дома не прочтёт здравницы. После этого следовал обильный завтрак. Глава семейства не экономил на еде, здраво рассуждая, что работа на голодный живот — чисто измывательство над человеком. А раз так, то не станет той самой искорки, когда труд в радость. Посему и выходили курки и замки для ружей из его мастерской ладные да надёжные. Тем не менее, труд работников мало чем отличался от каторжного. С утра до ночи: возле горна, у верстака, станка, угольной ямы, за молотом у наковальни, у ванночки с кислотой, возле расплавленного свинца и отожжённой меди. От звонка до звонка. Гольтяков в самом деле чрезвычайно строго следил за соблюдением распорядка как в доме, так и в мастерской, где всё: работа, трапеза и сон — были расписаны по часам. И если не было авралов, то всё шло своим чередом. В остальном же часы соблюдались неукоснительно: завтрак — ровно в восемь, обед — в полдень, ужин — в восемь вечера. По этим вехам делилась и вся дневная работа — так протекала жизнь мастеровых: приступая к трудам в шесть утра, они устремляли все свои помыслы к завтраку, живо предвкушая его ароматы, а когда получали его, то поглощали с величайшим аппетитом, какой бывает только у младенца, не знающего блюд кроме молока, хотя состоял этот завтрак всего лишь из ухи, приправленной жиром, и краюхи ржаного хлеба.
Затем работа возобновлялась с новой силой и, когда ее однообразие становилось утомительным, интерес утренних часов сосредоточивался на предвкушении обеда. Учитывая, что в году лишь восемьдесят четыре дня не постных, о мясе вспоминали лишь изредка.
Ежевечерне подавалась чашка крепкого пивного супа с сухарём — хорошая попытка скрасить послеполуденную работу. А после ужина и до отхода ко сну над тягостью и скукой вечерних трудов утешительно витала уже другая мысль — о предстоящем вожделенном отдыхе.
И хотя все, конечно, знали, что назавтра жизнь потечет по-прежнему, ее мучительное однообразие скрашивалось ожиданием воскресений. В этот день, не занятые никакой работой, они могли выйти из пропахшей кислым железным воздухом мастерской за ворота и посмотреть на таких же товарищей по несчастью с соседней улицы. Ах, да, в церковь ещё ходили.

+3

52

И хотя все, конечно, знали, что назавтра жизнь потечет по-прежнему, ее мучительное однообразие скрашивалось ожиданием воскресений. В этот день, не занятые никакой работой, они могли выйти из пропахшей кислым железным воздухом мастерской за ворота и посмотреть на таких же товарищей по несчастью с соседней улицы. Ах, да, в церковь ещё ходили. Вот вам вся духовность, утончённость и деликатность оружейной столицы.
В приподнятом настроении, Полушкин вышел из ландо, как только на крыльце дома обозначилось какое-то движение. Тем временем Тимофей возился с седельными чемоданами,  и мы отвлечённые этим занятием пропустили как на пороге крыльца уже ошивался дворник, пара домочадцев и сам хозяин. Вскоре мы познакомились, и пока Гольтяков не прочёл письмо от Бранда, какое-то время оружейник искоса посматривал на нас. А затем эту плотину недоверия словно прорвало. Тульское гостеприимство не знало ни границ, ни меры. Поручика усадили в красном углу, напоили чаем с пирогами и расспрашивали, расспрашивали обо всём, только ни слова о деле. Наконец, условности были соблюдены, и когда сын хозяина повёл меня на экскурсию по мастерской, Полушкин вынул из чемодана то, из-за чего он оказался в Туле.
Под сукно! Пуля с пояском, выстраданная поручиком за последние годы, так и осталась, исполнена лишь в единственном экземпляре; и без сомнения разделила бы судьбу многих других полезных изобретений русских энтузиастов, как предписывали законы рынка. Все они, вроде бы не забытые и признанные, но в силу отсутствия финансирования проекта или невысокой рентабельности не получили широкого распространения. Так было не только в России. История, случившаяся с Филиппом Жераром , наглядное тому подтверждение. Просто слабая механизация по сравнению с другими ведущими державами делала путь русского изобретателя более тернистым. И Иван Иванович не раз вспомнил мои слова: что успех чего-либо нового, возможен лишь при хорошо позабытым аналогом старого. Мастерская Гольтякова, помимо курков и замков выпускала три ружья в день по цене пять рублей тридцать копеек. Штуцер же, по чертежам Бранда выходил в семь с полтиной серебром. И плевать, что прицельная дальность возрастала на триста шагов. Дороже чем за девять рублей, ружьё в арсенал было не продать. Хоть ты его с тремя стволами изваяй. Разве что изготавливать для охотничьих забав, но это не входило в орбиту изделий мастера. И если вычесть процент отчислений Полушкину, то овчинка выделки не стоила. Посему и послал Гольтяков известным пешеходным маршрутом поручика: «Два штуцера изготовлю и буде». Оставалась возможность общения с другими мастерами-оружейниками, но здесь изначально требовалось получить патент. Всем известно, что разболтать о новинке большого ума не надо. Он требовался как раз для другого: как заинтересовать, не выдав секретов. Здесь годилось все: и хитрость, и мошенничество, и подкуп, и обман, и использование несовершенного законодательства. Вот только проведение мероприятий по оформлению привилегий требовало столько времени, что в Туле надо было прописаться. В общем, замкнутый круг. Когда я вновь увидел Иван Ивановича, блеска в его глазах уже не было. Какая по счёту судьба уже сломалась? И ведь это не результат борьбы инженерных умов, соперничества технических идей и разума. Если бы… Это круговорот промышленника с изобретателем, толстой мошны с искрой прогресса, системы с независимой личностью. И чаще всего побеждает, — увы! — не талант, не технический Гений. А иначе и быть не может.
— Вот что, Иван Иванович, я тут кое с кем переговорил и сейчас отправляюсь осматривать флигель в купеческом доме. Дня три-четыре мне придётся провести здесь, и думаю, совсем нелишним станет принцип держаться вместе.
— Да, согласен. Мне всё равно пару дней ждать заказ, а в компании это делать веселей.

+2

53

В арендуемом флигеле каменного дома калужского купца Фалеева мы поселились сразу же. Даже беглого взгляда оказалось достаточно, дабы признать жильё годным и не ехать в сторону кривого моста, где можно было заселиться в меблированные комнаты. Зданию всего два года, сам купец здесь ни разу не появлялся и через пару лет выставит его на продажу, а сейчас здесь останавливаются состоятельные гости города. Дом этот был двухэтажный, довольно длинный, выкрашенный синевато-белой известью, с красной черепичной крышей; фасад его представлял бесчисленный ряд окон и ни одного балкона; вокруг него и перед ним расстилался довольно ухоженный сад, отгороженный со стороны дороги низеньким каменным забором. Нам подходит: к тому же, полный пансион, отдельный вход, конюшня с конюхом и подходящий район. Последний фактор основополагающий, так как в Тулу я приехал не столько за размещением заказов, а скорее чтобы подобрать персонал. И действовать я решил самым простым способом, а именно предложить лучшие условия труда и большую зарплату. Что такое социальный пакет здесь не представляли, но думаю, обещание десятипроцентной надбавки жалования решили бы все вопросы. Так оно и вышло. Какими бы ни были сказочными льготы и послабления, они касались лишь оружейников. А существовал ещё целый класс подмастерьев и учеников. И если помощников мастеров вписывали в реестр, то с учениками никто не церемонился. А были среди них и талантливые и способные к обучению. Причём первым, кто откликнулся на моё предложение, стал Гольтяков, не отказывавший многочисленным родственникам, обращавшимися с просьбами пристроить «перспективных» молодых людей. Таких учеников у него трудилось с дюжину, и избавиться от нескольких стало для него приятным приложением к заказам. Заварщик стволов получал в год двести тридцать девять рублей, и шестнадцатилетний Гриша (при условии срабатывания социального лифта) на такой оклад мог рассчитывать только через десять лет. А так, чуть ли не вприпрыжку Григорий ехал в Смоленскую губернию вместе с калильщиком, обошедшимся мне в двести пятьдесят; ствольным токарем, запросившим двести; сверлильщиком, согласившимся на сто двадцать, и двумя молотобойцами. Сложнее вышло со специалистом по сплавам и стали. Профессия считалась престижной, труднопознаваемой и самой высокооплачиваемой. Как следствие предложенные мною двести семьдесят рублей вакансию не закрыли, а вот триста справились. Правда, мужичок был сам себе на уме, с несносным характером и высоким самомнением, однако, стоит отдать ему должное, предмет знал без всяких курсов сопромата. То есть, не имея ни малейшего представления о коэффициенте Пуассона, на пальцах мог показать длину и поперечный размер образца до и после деформации для меди, олова, свинца, серебра и даже чугуна.     
Три-четыре дня в Туле плавно перетекли в неделю. Полушкин всё же попытался заинтересовать оружейников новым штуцером. Даже устраивал показательные стрельбы, ходил с аршином в поисках пули, хвастался, уговаривал, приватно общался с представителем казённого завода и лишь на девятые сутки, когда я сумел пристроить к купеческому обозу нанятых рабочих, мы смогли осознать, что более тут ничего не держит. Никто так и не заинтересовался новинкой, но поручик, похоже, не унывал. Пора подводить итоги и трогаться в обратный путь, а пока я вёл беседу с одним интересным человеком.

***

Указ от шестого августа тысяча восемьсот девятого года явился фактически смертельным для чиновничьей судьбы Ромашкина Андрея Петровича. Отсутствие свидетельства об окончании одного из состоявших в Империи университетов делало его карьеру ничтожной. Стоило ли уподобляться мифическому царю Коринфа и пытаться тащить неподъёмный камень безупречной службы, если в итоге ты останешься на исходной позиции? Наверно, стоило. Ведь теоретически можно было пройти переаттестацию Главного управления училищ. Выдержать экзамен в науках да получить заветный аттестат; голова то на плечах имелась. Андрей бы так и поступил, если бы ни какие-то секретные формуляры, из-за которых никто из знакомых чиновника так и не прошёл всю процедуру до конца. Ходили слухи, что полторы тысячи рублей ассигнациями давали такую возможность, но платить за то, что ты уже имеешь, казалось невероятным. Семь лет домашнего обучения, год в Падуанском университете (хотелось в Сорбонну, но она была закрыта), два года в Гейдельберге и всё напрасно. Андрей Петрович, в свою очередь, не прочь был даже вовсе переехать из Тулы, если б только нашлось порядочное и не слишком тяжелое место. Такое, где если и придётся немного потрудиться, так только состязанием в остроумии и, возможно, зачинить два-три пера под звон колокольчика асессора, да взболтнуть чернильницу и то исключительно лишь для порядка. Но так как подобные места, если они существуют, не являются сами к услугам желающих, а Андрей Петрович был слишком ленив для того, чтоб хлопотать, то этой мечте едва ли когда-нибудь суждено было перейти в действительность. Однако всякий образованный человек живёт мечтой. А в ожидании места молодой повеса продолжал курить трубку и декламировать Аристотеля, мечтать и давать уроки таким же, как он бездельникам, разве что немного моложе его годами. Дни тянулись за днями однообразно и вяло, похожие друг на друга как братья-близнецы, не унося и не принося с собой ни печалей, ни радостей, ни денег, ни смысла жизни, улетая, подобно табачному дыму в открытое окошко.
Наконец, это невозмутимое существование начало утомлять Андрея Петровича; ему захотелось также испытать волнение, захотелось, более чем когда-нибудь, отведать любви, страсти, невероятного опустошения, говоря словами одного его знакомого «чего-то солёненького в приторном сиропе». Он всматривался в каждое хорошенькое личико, встречавшееся на улице, и спрашивал себя: «Она?» Но девушки проходили мимо, не обращая на молодого человека никакого внимания… и драмы любви все не было, как не было!
Всё изменилось вдруг. Прохладным майским утром она вышла из экипажа напротив здания суда, придержала край платья и, приподняв вуаль, посмотрела на него. В этот миг в голове Андрея Петровича взорвалось. Он ясно представил себе, как прижимает ее к своей груди, осыпает ее горячими поцелуями, обливает слезами и благодарит судьбу, что хоть одну минуту блаженства она даровала ему, хоть одну минуту, прожитую истинною, действительною жизнью! Но, увы! — это были только грезы. Незнакомка совершенно очаровала его, вскружила ему голову. Ее тонкие, нежные черты, ее умные, лазуритовые глаза то и дело мерещились ему: «Ну, зачем я не поэт? — говорил он себе. — Ведь вот взял бы перо, да и набросал бы пару строк, и послал бы ей… Господи! Если б встретить ее одну на улице…»
Нужно признаться, что это последнее желание было совершенно бесполезно, потому что заговорить с девушкой на улице Андрей Петрович никогда бы не осмелился, особенно с такой, в которую он влюблен… Впрочем, помимо своего основного предназначения, стрелы Амура обладают ещё одним свойством — они напрочь лишают влюблённого разума, а вместе с ним рушатся многие внутренние барьеры. И стоило лишь неуклюже споткнуться на мостовой, так, чтобы цилиндр покатился как убегающее колесо, а бумажки веером разлетелись из папки, и всё это прямо у вожделенных ног, как в груди что-то ёкнуло. Приятно так, с явным ощущением тепла и несравнимой ни с чем радостью. И страх перед девушкой куда-то спрятался, да и вообще, он ощутил непонятный прилив сил, от которого горы хочется свернуть, и эта лёгкость во всём теле, и эта нелепая фраза: «Простите, мадмуазель, я так рассеян… Позвольте представиться — Андрей Петрович…»; и что-то ещё, сказанное невпопад, но уже не имевшее никакого значения. Запланированное на небесах случилось, а дальше, — это уже дела земные. Напрасно мы думаем, что обретение любви не есть той самой отправной точкой в нашей взрослой жизни. Именно с этого момента возможны такие крутые повороты во всей судьбе, что порою, стоит вцепиться обеими руками во что-то надёжное, дабы не очутиться на обочине.
С тех пор, Ромашкин не расставался с Анной Викентьевой, и она ответила ему взаимностью. И всё было бы словно в доброй сказке, если бы не суровая действительность. Начался судебный процесс, где решался вопрос о чести и достоинстве. Анна выступала истцом, а ответчиком оказался весьма влиятельный вельможа, и лишь своевременное вмешательство Андрея Петровича спасло её от позора. Подкупленные свидетели в итоге сознались, и ложечки, как говориться нашли, но осадочек остался. А вместе с этим событием, Ромашкин подвергся обструкции (слишком велико оказалось влияние вельможи), и пришлось подавать прошение об отставке. В неполных двадцать семь лет, когда всё ещё впереди.
Стоит ли говорить, как ухватился за моё предложение опальный юрист? Наверно, излишне, так как уже в начале июля по дороге из Тулы в Москву, а оттуда до Смоленска тащилась на шести маленьких чухонских лошадках огромная дорожная карета, нагруженная узлами и чемоданами. До первого дилижансного общества ещё оставалось десять лет, но частные извозчики уже существовали.

***

Наше ландо выезжало из города ранним утром, примерно в то же время, как и полторы недели назад, когда мы впервые оказались здесь, пытаясь покорить город-оружейник. Жители как обычно выглядывали из окон, но на этот раз некоторые из голов приветливо кивали путешественникам и провожали их прощальным взглядом. Кто-то более или менее сожалел о нашем уезде, а кто-то откровенно посмеивался. Полушкин перекрестился на купол церкви, я задумчиво уставился в блокнот, анализируя вчера составленную таблицу по навеске пороха. Вот остался позади недокрашенный забор корчмы, где собирались переманенные у Гольтякова рабочие, а там, в полуверсте на юго-восток зеленеет печальными елями кладбище, а там, за поворотом, большой дом купца Мясникова. Прощай Тула, прощай столица пушек, пряников и самоваров.
— Попробуйте представить, — говорил мне Иван Иванович, — через реку переправляется обоз неприятеля с охранением.
— Представил. Телеги скрипят, копыта стучат по доскам, погонщики орудуют кнутами, усталые лошади тянут пушки, лёгкие драгуны осматриваются по сторонам.
— А за четверть версты, — продолжал Полушкин, — два десятка егерей, да из штуцеров. Раз залп! Смена ружей, ещё залп!
— Допустим, сорок солдат противника положили, никто не промазал из-за вашего чудесного прицела. Дальше то что? Пять всадников за минуту преодолеют четыреста шагов и порубят в капусту двадцать егерей.
— Не порубят, — возразил поручик. — За это время можно успеть мой штуцер зарядить. Пулю не надо заколачивать.
— Нужны испытания, — как бы размышляя вслух, произнёс я, — причём в боевой обстановке.
— Я Варшаву давно хотел посетить.
— Какое совпадение! Иван Иванович, а поляки нам сейчас союзники, или как?

+2

54

— Попробуйте представить, — говорил мне Иван Иванович, когда мы проезжали реку Передуть, — через ручей переправляется обоз неприятеля с охранением.
— Представил. Телеги скрипят, копыта стучат по доскам, погонщики орудуют кнутами, усталые лошади тянут пушки, лёгкие драгуны осматриваются по сторонам.
— А за четверть версты, — продолжал Полушкин, — два десятка егерей, да из штуцеров. Раз залп! Смена ружей, ещё залп!
— Допустим, сорок солдат противника положили, никто не промазал из-за вашего чудесного прицела. Дальше то что? Пять всадников за минуту преодолеют четыреста шагов и порубят в капусту двадцать егерей.
— Не порубят, — возразил поручик. — За это время можно успеть мой штуцер зарядить. Пулю не надо заколачивать.
— Нужны испытания, — как бы размышляя вслух, произнёс я, — причём в боевой обстановке. В Абхазию уже поздновато, разве что турки или персы. Или что поближе… 
— Я Варшаву давно хотел посетить.
— Какое совпадение! Иван Иванович, а поляки нам сейчас союзники, или как?
— А Вам не всё ли равно?
— Мне-то? Поручик, всё зависит от того, умеете ли Вы хранить тайны.
— Смотря какие. Те, что касаются Его Императорского Величества…
— Достаточно! Тайна не касается Его особы. Тайна касается Империи. Поэтому есть особое условие.
Как ни странно, как ни причудливо, чтобы не сказать — как ни глупо было это условие, никому его было не суждено избежать, а уж тем более Полушкину. Поручик выслушал меня внимательно, уточнив лишь, что это за бумага о неразглашении, и что после её подписания можно вообще сказать. А уже на привале, когда его подпись, выполненная странной палочкой на бланке с гербом, перестала впитывать песок, поручик поинтересовался: «Это всё?»
— Раз последние нюансы улажены, позвольте Вас спросить: поручик, Вы что-нибудь слышали о «памфлетной войне»?
— Нет.
— Тогда Вам наверно знакомо такое понятие, как «Очаковский кризис»?
— Ещё бы. Я же воевал.
— В принципе, для определённой группы товарищей эти понятия нераздельны. Так вот, когда наша армия драла турок, в Лондоне попытались надавить, мы кое-чем ответили. Не статьями и стишками, хотя и они были, а кое-чем серьёзным. К сожалению, тогда мы столкнулись с новой формой противодействия, и несколько членов организации погибли. А уже в девяносто пятом году, при втором разделе Польши, противодействие было оказано вновь и снова этими же силами. В этот раз нам удалось не только нейтрализовать «змеиное гнездо» польских инсургентов в Лондоне, но и захватить несколько его руководителей. Как вы думаете, может ли мне быть всё равно, если в гибели близких мне людей были виновны эти гады?
— Я так понимаю, ответа Вы от меня не ждёте.
— Иван Иванович, я ничего от Вас не жду. Тем более, вопрос был риторический. Я просто немого помогу и всё.
— Чем и как, позвольте узнать?
— Всё элементарно. Замрите, справа от ландо, в шестидесяти шагах жирует на клевере заяц. Сможете подстрелить его из своего штуцера?
— Смеётесь? Пулей по зайцу?
— А вот я из своего смогу. И не потому, что я более искусен в стрельбе. Может, всё как раз наоборот. Просто моё ружьё намного лучше Вашего. И это ещё не всё, на нём иные прицельные приспособления, позволяющие этот выстрел.
— К чему вы это говорите?
— Чтобы не подумали, что хочу присвоить Ваше изобретение. Оно мне не интересно. Я предлагаю улучшить штуцер настолько, чтобы и для Вас подобный выстрел по зайцу стал возможным.
— Знаете, — Полушкин приподнялся, — а я всё же попробую подстрелить этого жирующего зайца.
Поручик подошёл вместе со мной к чемоданам и, развернув свёрток, стал готовиться к выстрелу. И когда шомпол вернулся на своё место, несчастный заяц резко подпрыгнул и задал стрекача, а дальше события стали развиваться, как в старом добром вестерне, ни больше ни меньше. На месте зайца вдруг оказались пятеро всадников, стремительно надвигавшихся на нас с пиками и саблями наголо. Буквально через пару секунд, сблизившись с шагов на тридцать, один из них с каким-то воплем вскинул руку с пистолетами по направлению к нам, и тут же вылетел из седла. Раздавшийся треск выстрелов слился воедино. Стрелял Тимофей из тромбона и Полушкин из штуцера. Удачно, даже учитывая выпущенный заряд картечи, можно было смело ставить пятёрку. Двух нападавших они свалили и тут я воочию убедился, насколько кавалерия опасна для пехоты. Книжная фраза: «кавалерия рассеяла ровные ряды…» означает, что стояли люди, а потом прошлись кони и никого не стало. Мне-то проще, я в ландо стоял, а вот Тимофей, недолго думая, просто нырнул под колёса, спасаясь от острия пики. На ногах остался Иван Иванович, да и то не надолго, оставив штуцер в сторону он было схватился за ножи, как тут же ушёл кувырком в сторону. Толи по собственной воле, толи сбитый конём. Н аего счастье, пронёсшийся в полуметре всадник рубанул лишь воздух и получив пулю в спину, уже от меня. Непросто в боевой обстановке, имея пару секунд разложить спинку сиденья, выхватить револьвер, сбросить предохранитель и открыть прицельную стрельбу. Сто лет можно тренироваться, но в самый ответственный момент времени всегда недостаточно. Однако как приятно было видеть эти удивлённые усатые рожи, когда маленькое, по их мнению, наверно даже дамское оружие, после первого выстрела смогло дальше вести стрельбу. Впрочем, удивились не только они. Когда стало понятно, что угроза устранена, Полушкин не отрывал глаз от револьвера.
— Вы, вероятно, знаете, — вычищая каморы барабана, — что современные ружья не отвечают тем задачам, которые сейчас ставятся перед армиями. Французы, англичане, австрийцы  полагают, что проще купить готовое изобретение, чем заниматься этим самим и во всех значимых оружейных компаниях сидят шпионы. Поверьте, так всё обстоит на самом деле и то, что мы выехали из Тулы без особых проблем, ещё ничего не означает. Весьма возможно, что покушение уже вчера было уже оплачено иностранным золотом.
— Алексей Николаевич, это подозрения, или есть какие-нибудь доказательства?
— К сожалению… Я лишь догадывался, что в Туле находится пара тройка лиц, среди которых не редкость и симпатичные женщины, имеющие связи с иностранными агентами. И как только им становится что-то известно — жди беды. Ждал, что они начнут действовать в городе.
— Погодите, Вы хотите сказать, что мадмуазель Жульет…
— Полушкин, посмотрите на себя со стороны. Вы старый хрыч, а мадам, с которой хоть амурные картины пиши, чуть ли не залезла к Вам в штаны. Не говоря о том, что она вытворяла ногами под столом у градоначальника. Вам не показалось это странным? Впрочем, всем нам кажется, что лучше себя любимого никого нет.
— Может, я ей понравился?
— Безусловно! А до этого ей нравился хлыщ с казённого завода, который как фокусник исчез.
— Наверно Вы правы. Так вот отчего вы полночи просидели сначала с этим чиновником, а потом саквояж из рук не выпускали, и спать легли в сапогах?
— Именно из-за этого, — подтвердил я, держа револьвер на взводе и обходя тела, — только хлыща я этого здесь не вижу.
Поручик подошёл к лежащему у кареты бандиту, спасаясь от которого он совсем недавно совершал немыслимые кульбиты.
— Вы только что говорили, что им проще купить, а тут они шли в атаку. И сабля эта, — снимая темляк с руки мертвеца, — не два рубля стоит. Вот этот, — переворачивая тело лицом к себе, — совсем не простой казак, шашка персидская: с такой и полковнику не зазорно. А с пистолем и вовсе литвин, а может даже и шляхтич. Слышали, как он кричал: «Вырзнонць москаля»? Харя свиная! Что, зарезал? Опа, а вот и золото. Шестьдесят рублей. Э, нет! И не пытайтесь меня убедить их купеческим интересом, они точно шли по наши души. Думаю, нам стоит возвратиться в Тулу и кое с кем потолковать. А уж в цугундере они всё расскажут.
— Бесполезно, Иван Иванович. Без сомнения, истинные заказчики не одобрят средств, к которым эти господа прибегли для достижения цели, но они сумеют сделать вид, что ничего не знают. Можно быть каким угодно негодяем, но нужно сохранять вид честного человека и это у европейцев получается лучше всего. Но, простите, я отвлекся от дела… — проговорил я, — надо всё здесь собрать и мотать отсюда как можно скорее.
— Тимофей, — крикнул Полушкин, — займись! А я пока лошадей соберу.

Отредактировано Алексей Борисов (17-05-2017 17:34:18)

+4

55

— Бесполезно, Иван Иванович. Без сомнения, истинные заказчики не одобрят средств, к которым эти господа прибегли для достижения цели, но они сумеют сделать вид, что ничего не знают. Можно быть каким угодно негодяем, но нужно сохранять вид честного человека и это у европейцев получается лучше всего. Но, простите, я отвлекся от дела… — проговорил я. — Надо всё здесь собрать и мотать отсюда как можно скорее.
— Тимофей, — крикнул Полушкин, — займись! А я пока лошадей соберу.
Мы ехали особо не разбирая дороги, всё более и более удаляясь от Тулы, ориентируясь лишь по одной примете: накатанная колея всегда выведет к населённому пункту. Покуда не стало темнеть, всё шло замечательно: Тимофей споро управлял нашим экипажем, Полушкин посматривал по сторонам и даже пользовался биноклем, иногда плотоядно улыбаясь в сторону трофейных лошадей, а я следил за компасом и картой. И вскоре мы оказались на широкой дороге, ведущей в деревню, которая уже рисовалась впереди.
Небо все плотнее затягивали тучи, собирался дождь, закаркали вороны, словно чувствуя несущуюся от нас смерть, и один из них, летя над ландо, словно бы вызвался нам в провожатые и, наконец, привел прямо к маленькому деревенскому кладбищу, окруженному, как стеной, беспорядочно росшими ивами. Низкая луковичнообразная маковка часовни, крытая дранкой; толстые венцы в основании и два крошечных окошка, сквозь которые внутрь косо пробивался свет; дверной проём, наполовину ушедший в землю, так что, входя, хотелось нагнуться. И столь же маленькое и неприметное, как часовня, кладбище с теснящимися могилами и крестами, скрытыми густой порослью крапивы, где свежевырытая яма была подобно бельму на глазу. Край неба потемнел, тучи сумрачно надвинулись на землю, оставляя лишь небольшой клочок светлого пространства, где мы остановились. И вот эта малость и неприметность деревни, кладбища и часовни произвела на меня странное действие: стало казаться, что все вещи мира исчезают, стекая по тонкому краю среза, на конце которого — пустота, за ней же больше ничего нет, только глухая молочная пелена, заслоняющая мир от глаз смертного. Невероятный выверт артефакта. Подобное происходило, когда «чёртово ядро» желало общения, или жизнь перемещённого подвергалась смертельной опасности. Эта картина наполнила меня отвращением, сама мысль о медленном стекании все ближе и ближе к краю среза, за коим – ничто, с ужасной силой хотела погнать меня прочь от этого крошечного кладбища, мерцающих лучин в окошках деревенских домов и начинающегося дождя. Прочь! В непроглядную ночь, спасаясь от белого марева, уже готового меня поглотить.
— Алексей Николаевич, — Полушкин наклонился ко мне, — что с Вами? Да на Вас лица нет, неужто покойники виноваты? Погодите, я средство одно знаю…
— Отставить, поручик. Всё со мной нормально. Давление падает…
Деревня с кладбищем ещё преследовала меня как воплощение ужаса, пока окончательно не скрылась из виду. Казалось, разверстая могила требует своей жертвы, норовит поглотить и предать забвенью. Лишь доехав до соседнего села с трактиром, я немного успокоился.
Но стоило подъехать к закрытым воротам, как полил сильный дождь. Ненастье и тьма, ставшие нам «любезными» попутчиками, прибавили забот, но когда это волновало природу? Стояла прохладная — я бы даже усомнился, не зная календаря, что летняя, — ночь, и в этом малоприятном, насмехающемся громом и молниями ночном странствии, Тимофей принялся лупить в деревянные доски. В трактире послышался шум, кто-то зажёг свечу, осветившую глядящего в окошко человека и наконец, при свете шипящих от воды факелов створки стали раскрываться.

***

(сон в трактире)
Ряды точек пробежали перед глазами, и я внезапно оказался на пшеничном поле. На лоне природы я чувствовал себя сильным и свободным, ничто не давило на меня, ничто не стесняло, здесь в любом месте я был как дома, где всюду можно было ходить в чём угодно, да даже голышом, не хоронясь от чужих взглядов и не слушая слов порицания. И наконец, я находил особое блаженство в том, что наугад прокладывал себе дорогу среди высоких колосьев пшеницы, не будучи связан никакой особой целью. Сорвав колосок, я растёр его в ладонях, сдул шелуху и разжевал несколько зёрен. Просто так. В ночном безмолвии я чувствовал себя свободным, как бедуин в пустыне, вся ширь земли была мне постелью, а вся природа — вотчиной.
«Насладился спокойствием»?
А вот и «чёртово ядро», появилось, не запылилось.
— Успокаивать ты умеешь.
«Зафиксирована опасность для реципиента один, два, три; превышающая выбранный режим — и снова набор точек разнообразной величины и цвета, — напоминаю, оператором выбран сектор повышенного риска. Примите меры безопасности для успешного окончания путешествия».
— Только этим и занимаюсь.
«Настоятельно рекомендован комплекс…».
— Если б ты ещё прогноз погоды мог давать…
И снова ряды точек.

***   

Когда на исходе следующего утра я очнулся от глубокого сна, то почувствовал тело и душу не просто чудесно окрепшими, а ощутил в себе силу преодолеть все препятствия, вставшие на моём пути к желанной цели. Спасибо «чёртовому ядру», да что там спасибо, по приезду я тебя бархоткой протру.

+2

56

Алексей Борисов написал(а):

И вскоре мы оказались на широкой дороге, ведущей в деревню, которая уже рисовалась впереди.

Диссонанс: дорога ШИРОКАЯ а деревня  - по последующему описанию - МАЛЕНЬКАЯ
Ну и еще:

Алексей Борисов написал(а):

1. Полушкин посматривал по сторонам и даже пользовался биноклем, иногда плотоядно улыбаясь в сторону трофейных лошадей,
2. а я следил за компасом и картой

Ничего не скажу за карту :) - хотя любопытно, какого она года выпуска :)
Но вот насчет бинокля...
Я видимо что-то пропустил :(
Бинокли в то время уже существовали, если мне склероз не изменяет. Но вот ПОЛЕВЫХ биноклей вроде как еще не было. Во всяком случае  цена подобного изделия была бы натурально астрономической (Смиту проще было бинокль украсть, чем портмоне :) Прибыли было бы больше а мороки меньше :):))

0

57

П. Макаров написал(а):

Диссонанс: дорога ШИРОКАЯ а деревня  - по последующему описанию - МАЛЕНЬКАЯ
Ну и еще:

Ничего не скажу за карту  - хотя любопытно, какого она года выпуска
Но вот насчет бинокля...
Я видимо что-то пропустил
Бинокли в то время уже существовали, если мне склероз не изменяет. Но вот ПОЛЕВЫХ биноклей вроде как еще не было. Во всяком случае  цена подобного изделия была бы натурально астрономической (Смиту проще было бинокль украсть, чем портмоне  Прибыли было бы больше а мороки меньше )

ГГ использует карту Шуберта. Есть ещё Российский атлас 1800 года издания (составлен в 1787 году) про него напишу отдельно.http://s0.uploads.ru/t/ORWtA.jpg
Мерсье Франсуа "Французы в России". Воспоминания о кампании 1812 г. и о двух годах плена в России.
Публикуется по изданию: И. Руа. Французы в России. Воспоминания о кампании 1812 г. и о двух годах плена в России. СПб, 1912.
"Из нашей главной квартиры 22-го июня 1812 года. ... Бинокль он держал в правой руке, тогда как левую заложил за спину".
Здесь имеется "театральный" бинокль. Я видел и держал в руках бинокль 1878 года. Весьма габаритная штуковина и в него практически ничего не разглядеть, как смотрели в 1810 году, представляю слабо. В принципе, можно заменить на подзорную трубу (35-50 рублей серебром в зависимости от качества изготовления)http://s0.uploads.ru/t/ORWtA.jpg
http://s5.uploads.ru/t/heoEF.jpg

0

58

Именно что театральные были бинокли :)
А это, как вы правильно заметили - несколько :) не совсем то :)

0

59

***   

Когда на исходе следующего утра я очнулся от глубокого сна, то почувствовал тело и душу не просто чудесно окрепшими, а ощутил в себе силу преодолеть все препятствия, вставшие на моём пути к желанной цели. Спасибо «чёртовому ядру», да что там спасибо, по приезду я тебя бархоткой протру. Впрочем, я и до этого случая осознавал, что артефакт с тайнами. Как там у Волошина: «Мы в сущности не знаем ничего: ни ёмкости ни смысла тяготения, ни масс планет, ни формы их орбит…». Это ж надо придумать такое — стимулировать организм путешественника, дабы тот старался искать приключения, как тот наркоман дозу. Ну его, бодрость лучше уж поднимать по-старинке — обмывание холодной водой и гимнастика, но и про бархотку не забуду.
За завтраком Полушкин чувствовал себя словно не в своей тарелке. О чём-то переживал, не скрывая раздражительности, и стоило ему на некоторое время погрузиться в размышления, как он словно бы натыкался на некое препятствие, которое, подобно глухой стене или непрозрачной шторой, заслоняло от него весь горизонт. Ему начало казаться, что все его мысли сводятся к чему-то неправильному, и, в конце концов, переборов в себе неприязнь он произнёс:
— С рассветом Тимофей пошёл лошадей проверять, да сёдла душегубов пересмотрел…
— Поди, нашёл что-то? — попивая чай, спросил я.
— Четыреста рублей ассигнациями.
— Что с бою взято — то свято.
— Так и я о том же, — облегчённо вздохнул Полушкин. — В седле шляхтича ассигнации были.
Ах, вот о чём поручик переживал. Богатенького поляка он же застрелил, а по количеству убитых счёт в мою пользу, и как распределять доли заранее мы не оговаривали. В общем, вопрос довольно скользкий.
— Иван Иванович, моё мнение озвучу сейчас, раз загодя не обеспокоились. Финансовый и руководящий предмет экспедиции я взял на себя, следовательно, впредь хотел бы рассчитывать на четыре доли: две — командирские, одна за мой кошт и одна как участнику. Вам три доли: одну как каптенармусу, вторую за звание, а третью как бойцу отряда. Тимофею две. Но так как разговор возник только сейчас, то в этот раз предлагаю всё поделить на три части. По числу победителей.
— Так по-честному выйдет, — высказал своё мнение поручик. — Думаю, Тимофей возражать не станет. Только до Калуги добраться надо, в сёлах нормальной цены за оружие не получить.
— А коней тут реализовать можно? — спросил я.
— Лошади добрые, упряжь, опять же, денег стоит. Только не продать их, ни тут, ни в Калуге. Строевые они, клеймённые. Даже цыган побоится. Забирайте себе в хозяйство и никому не показывайте.
— А как же они у казаков оказались?
— Таким же образом, как и у нас.
— То есть, — сделал вывод я, — поделить можно только деньги.
Вскоре на столе оказались шесть золотых монет и четыре сторублёвых ассигнации. И каково же было моё изумление, когда всматриваясь в пропахшие конским потом бумажки, я обнаружил ошибки в буквах.
— Фальшивые, — вырвалось у меня.
Те французские подделки, о которых предупреждал управляющий конторы Амфилатова, уже оказались в Туле, и ими так лихо рассчитались. И кто теперь скажет, что уже в десятом году Наполеон не вынашивал планы по нападению на Россию? 
— Что Вы сказали? — переспросил Полушкин.
— Иван Иванович, я не возьму эти ассигнации. Да и Вам не советую. Скажем так, совсем недавно я получил оперативную информацию, подробностей не расскажу, сведения секретные, но учитывая обстоятельства, в общем, слушайте…
Поручик никогда не любил соседей, особенно из Герцогства Варшавского. Так получалось, что все последние выловленные им беглые гораздо чаще вспоминали Матку Боску, чем Святую Богородицу. Впрочем, эта была его работа, за которую он имел тёплую постель, сытый стол и безмятежный сон. Теперь же недобрые соседи предстали несколько в ином свете, они фактически лишили его части только что вымученной доли в добыче, и в его сознании что-то перевернулось. Последнее состояние души дало ему почувствовать собственное бессилие. Богатство сейчас ускользало у него между пальцев; ставшие бесцельными, разорванные в клочья мечты уходили в небытие; а образы усатого шляхтича за печатным станом, банкира Френкеля и гравёра Лаля, насмехающегося над ним, постепенно словно материализовались в его сознании, превращаясь в заклятого врага.
— Что же делать? — прошептал Полушкин, сжав кулаки.
— Купите на них своей жене драгоценности.
— Как? Если они, — Полушкин ткнул в бумажки пальцем, — не настоящие. Это же обман.
— А торговец драгоценностями разве не обманывает Вас, когда за трёхрублёвое колечко просит десять?
— То другое. Он не виноват, что природа наделила его жадностью.
— В таком случае, Иван Иванович, довольствуйтесь своей порядочностью и считайте, что Тимофей ничего не находил.
— Я не об этом Вас спросил.
— Составьте рапорт на имя Губернатора, копию директору Ассигнационного банка и даже можно отослать копию Дмитрию Александровичу, министру финансов. Получите для себя хоть какой профит. Да, не забудьте подшить к рапорту фальшивки и упомянуть об этом в нём. Но всё только в Смоленске, где все друг друга знают и случись что, не придётся оправдываться.
— Не дурак, понимаю.
Правильно говорят, что излишне утомляя своего доброго Гения, можно оказаться на роковом пути. Подними мы сейчас шум, и никто не станет разбираться, какими путями четыре ассигнации оказались перед нами на столе. Думаете, мало найдётся умников приумножить свои карьерные баллы? Ведь наверняка попадётся какой-нибудь лодырь, с превеликой тщательностью хапнувший в закрома своего служебного опыта полову  и развеявший по ветру все зёрна практической логики, которые у него было столько возможностей собрать. Он-то и отличится. Да зачем ходить за примерами, взять того же борова-полицмейстера, сидевшего со мной по соседству на приёме у Градоначальника. Так что чур меня! В Смоленск, по любой погоде, но сначала озаботиться лошадьми.
Конечно, можно и дальше следовать по дороге, выстроив трофейных лошадок ёлочкой, друг за другом, привязав повод к седлу, вот только скорость не будет превышать трёх-пяти вёрст в час. Как исключение, мы это уже проделывали, но взять за основу — увольте. И как назло, никто не хочет связываться с перегоном, и обратиться не к кому, хотя знакомцы в этих местах у нас имеются. Как же я мог запамятовать о хитром гусаре Ефиме Павловиче? Этот точно своей выгоды не упустит. Вот к нему мы и направились, как только сумели убедить хозяина трактира отпустить с нами конюха и его сына на сутки.

***
(сцена, которую я не мог видеть)

Не прошло и трёх часов после нашего убытия, как на улицу села выехала карета запряжённая четвёркой лошадей. Она остановилась под двумя вишнями, кучер медленно откинул лесенку, отодвинул в сторону своим сапогом засохший птичий помёт и раскрыл дверцу. В этот момент из кареты появился чиновник казённого завода, лихо спрыгнувший на землю, а за ним вначале показалась соломенная шляпка с лентой и цветами, а затем и прелестная девичья фигурка. Это была мадмуазель Жульет. Хоть и не столь цветущая, как в момент первого своего появления на приёме Градоначальника, поскольку пара минувших дней сделали её чуть более мрачной и совершенно не доброй. Глаза её стали глубже и темнее, как отражение души. Она (душа) уж точно не скрывала своей сущности и давно осознавала, какие глубины скрыты в этом юном теле с ангельским личиком. И всё же притягательный свет её харизмы ещё не совсем исчез, не утратил способности привлекать к себе, что вводило мужчин в полное замешательство по конечным результатам знакомства. Кучер не стал снимать ни чемодан, ни холщовую сумку, ни шляпную коробку с крыши, а лишь вытащил из-под козел какой-то посох с набалдашником, более присущий камердинеру и направился к распахнутым воротам трактира.
Сначала внутри было тихо, а затем раздался шум борьбы и крики: «Я не знаю! Они уехали! Пять лошадей… не бейте больше».
Кучер вышел из трактира и, не обращая внимания на прогуливавшего под вишнями чиновника, направился к мадмуазель Жульет.
— Они были здесь.
— Подробности, Жак!
— Трактирщик толком ничего не знает. Разыскиваемая карета появилась ночью. Судя по тому, что при них оказалось пять осёдланных лошадей, людей Ващиковского Вы больше не увидите.
— Жаль, Ващиковский умел развеселить. Какие соображения?
— Этот каплун рассказал, что постояльцы с утра подсчитывали деньги за столом и говорили о продаже коней.
— Жак, распорядись насчёт обеда, на всё про всё два часа, — произнесла Жульет, после чего повернулась к кучеру спиной и направилась к своему спутнику. —  Милый Альхен, наше путешествие продолжается, мы едем в Калугу. «Там и перехватим» — подумала она.

***

+3

60

***

Мрачная ночь уступила место свежему, прозрачному и к моему удивлению совершенно безоблачному утру. Благословенно его сияние! Два дня постоянной мороси в дороге могут свести с ума кого угодно. И эта ранняя пташка, чирикающая за окном, была принята мною как добрый знак. К тому же, благополучно разрешилась судьба трофеев. Лунич без всякой задней мысли принял у нас строевых лошадей, пики и даже мешки с одеждой и сапогами (сабли и пистолет самим пригодятся). Легко согласился с назначенными суммами и в качестве оплаты выставил своих крепостных. Представить себе, что здесь не обошлось без подвоха, я бы не смог, ни при каких обстоятельствах. Не тот человек Ефим Павлович. И был прав, он отдавал семью староверов. Лет пять назад тут проезжал или задержался на некоторое время какой-то раскольничий поп, и в результате его «подрывной» деятельности целая семья стала креститься двумя перстами, тем самым портя статистику местному приходу. Самому Луничу на всё это было бы плевать с высокой колокольни. Если не вдаваться в подробности, то его рассуждения строились так: трёхдневную барщину, как и все семья, отрабатывает; старшие сыновья обувь тачают и младшие шьют потихоньку; не бузят, все смирные — вот и ладненько. Но ладком не вышло, появилось подношение Святейшему Правительственному Синоду от епископа, где чёрным по белому было написано: «треба исправлять» . А как проще всего решить проблему? Избавиться от неё. В итоге, я ещё оказался должен Ефиму Павловичу за телегу, за лошадку, за козу и трёх кур с петухом, пусть и символическую сумму в три рубля, но всё же. Самому же переселенцу необходимо было выправить «прокормёжное письмо», вписать туда словесный портрет главы семейства, имена и отчества супругов, их детей, а также место, откуда следуют и куда направляются, для дальнейшей подачи в «контору адресов» , где это всё переписывалось на специальный бланк за десять копеек. Фактически, если крестьянин не направлялся на заработки или в другую губернию, до «адресного билета» дело не доходило. А уж как и куда ехать надо, когда деньга выдана, — крестьянин сам разберётся. Так что из именья Лунича все выезжали с приподнятым настроением: мы, так как снова оказались налегке; а чета Горбачёвых, так как временно избавлялась от лишнего внимания и могла семь дней в дороге ни в чём себе не отказывать, находясь на «казённом» коште. До полудня карета и телега ехали друг за другом, и хорошо, что все держались вместе. Дорога превратилась чёрт знает во что. Там, где она проходила по низовым лугам, присутствовало болото, а накатанные когда-то колеи — в грязевые траншеи. Ландо проваливалось по самые ступицы и пару раз, Горбачёв со старшими сыновьями буквально вытягивали нас. И лишь на подъезде к Калуге можно было чётко обозреть границы недавней непогоды. Посовещавшись с Полушкиным, я принял решение: телега с крепостными сразу после пересечения Оки по мосту направлялась к зданию органов правопорядка, где получала новый документ, и уже самостоятельно добиралась до Вязьмы. В дальнейшем, если ничего не случится, уже через четыре дня они должны были оказаться в Смоленске у конторы Анфилатова и выполнять уже отданные там инструкции. Маршрут этот, без сомнения, являлся наезженным, и для того чтобы заблудиться или тем более потеряться в дороге, надо было сильно постараться. Мы же, не заезжая в город, сразу следуем к монастырю Тихонова пустынь, где и заночуем.
Всё или почти всё, что происходило эти вечером, увы, было обречено на то, чтобы получить оценку от наших противников. И она оказалась невысокой. Мы не заметили, как от моста бросилась врассыпную стайка мальчишек, не придали значения и группе паломников, на телах которых свободного места для клейма не осталось и, дегустируя настойку, оказались фактически безоружными, когда в комнату вошла женщина в мужском платье.
Вид из крохотного окна хмурого гостевого дома на мокрые кирпичные стены монастыря, отделённые от меня Вепрейкой, ну никак не мог радовать моих глаз, особенно после вновь начавшегося унылого моросящего дождя. Боги, словно изнемогающие в безуспешных попытках вызвать мольбы людей прекратить напитывать землю влагой, всё продолжали и продолжали насылать ненастья. Так и хотелось сказать: «Не молятся здесь уже ни дождю, ни грому с молниями. Успокойтесь!». И если в довершении всего календарь показывает четвёртый день второго месяца лета, а я ещё ни разу не купался в речке, и воздух, между тем, трое суток отягощён моросью, тогда согласитесь сами, в пейзаже этом представлено всё, что способно нагнать тоску. Вот и спасались мы с Полушкиным от хандры купленной тут же рябиновой настойкой в тесном номере с печкой-голландкой, от которой уж точно не пустишься в пляс. Сейчас даже можно было позавидовать Тимофею, вольготно устроившемуся в амбаре. Подняв тост, в этот раз за нашего славного боевого друга и кучера, мы даже не услышали, как отворилась дверь.
— Добрый вечер, месье, — сказал незнакомец и прикрыл за собою дверь.
— Добрый, — сказали мы с Полушкиным одновременно и в этот момент подобрали отпавшие челюсти — незнакомец снял шляпу.
— А я Вас ищу, ищу, месье Иван Иванович, а Вы всё убегаете от меня и убегаете. Наобещали мне любви, а сами?
— Я ничего не обещал, — стал выкручиваться Полушкин.
— Как же, а кто сказал, что я достойна стихов? А? Станете отрицать? Так я сейчас Вам их сама прочту.
Она была красива. Лицо ее, даже когда на нем выражалось досадливое недоумение, казалось необыкновенно интересным и привлекательным. Ещё бы, она была в расцвете молодости, и очертания ее стройного стана отличались на редкость уместной округлостью, свидетельствуя о зрелости, равно как и о гибкости, и свои двадцать два года она несла легко и непринуждённо. И дело не в специальных гимнастических упражненьях — сама природа наградила её всем этим. Жульет поставила ногу на табурет и вынула из сапога своей тонкой в запястье рукой сложенный квадратиком и перевязанный красной лентой листок бумаги, и свет от горящих свечей в этот момент осветил её лицо. У нее был, по выражению поэтов, несколько утомленный цвет лица, крупный рот с полными губами, сверкающие жемчугом ровные зубы, милые ямочки на щеках, чуть вздёрнутый нос, и, когда она улыбалась, — а улыбалась она редко, — ямочки начинали играть, создавая кукольную внешность. Опаснейшее оружие для одиноких мужчин, вкупе с прелестными, искрящимися умом глазами — светло-изумрудными, сияющими то быстрым, то медлительно-нежным взором. Стянутые на затылке и связанные бантом густые белокурые волосы, искусно спрятанные за воротник, контрастировали с чёрным шейным платком, скрывающим какую-то тайну. На приёме у Градоначальника её изящную шею также покрывал шарф. Впрочем, иных контрастов и не было, как и примет в одежде: всё чёрное.
— Tout sera clair, au moins ! Ах, всё забываю, месье Полушкин, французский — не сильная ваша черта. Прочтите, прежде чем задавать вопросы.
Исходя из короткого письма, перед нами находился властный представитель, принявший упавшее в связи с реформой знамя Тайной экспедиции, заверенное печатью соответствующего комитета и подписью. Для несведущего человека — весьма грозная бумага, заставляющая «падать ниц и отбивать поклоны», а если присмотреться, к сожалению для целого департамента, легко подделываемая. Я мог бы даже допустить, что нам предъявляли подлинник, но те обстоятельства, при которых всё это происходило, говорили об обратном.
— Вы уже совершили одну ошибку, — продолжала свой монолог дама, — месье, страшную ошибку. И если сегодня в этом кто-то ещё может сомневаться, то уже завтра никаких сомнений не останется. Так что без глупостей. Штуцер и лекало с Вами?
— В ландо, — ответил поручик.
— Я так и предполагала. Вы, Иван Иванович пока посидите, а мы с вашим другом немного прогуляемся, до ландо.
— Позвольте одеться, — попросил я.
Жульет недобро усмехнулась и вышла из комнаты, кивнув: мол, валяйте. В коридоре кто-то держал свечу, и это не ускользнуло от моего внимания.
— Иван Иваныч, — прошептал я Полушкину на ухо, застёгивая редингот, — нас сейчас станут убивать. Письмо — фальшивка. У меня в саквояже револьвер, вы видели, как я из него стрелял. Просто взведите и жмите на курок, пистолет самовзводный, никаких подсыпаний пороха. Шесть выстрелов подряд.
— А как же Вы? — так же тихо прошептал поручик.
— У меня есть чем удивить. Если что, прорывайтесь к ландо, там арсенал.
Вскоре мы вышли на крыльцо гостевого дома. Как я и предполагал, Жульет была не одна. За дверью стояло два мордоворота, а третий, несомненно, самый опасный, с синяком под глазом и с палкой с набалдашником, страховал каждый наш шаг. Но и это оказалось не всё. У конюшни, возле амбара, на углах дома: везде стояли люди. С десяток в общей сложности и это только те, которые показались на глаза. Вполне возможно, это было сделано намеренно, так сказать, показать силу во избежание излишних идей, но мне от этого стало не легче. Все они были вооружены: кто пистолем, кто тесаком, а кто и вовсе кистенём или дубинкой.
В каретном амбаре горел масляный светильник, и колыхавшийся на сквозняке огонёк на кончике фитиля освещал весьма скверно, но этого света оказалось достаточно, дабы разглядеть всю сложившуюся картину. Чемоданы были вскрыты и разбросаны, а возле них, на соломе, валялся связанный и избитый Тимофей.
— Ваш кучер, — с толикой восхищения и я бы даже сказал с лестным и нескрываемым интересом, произнесла мадам, — известная скотина! Даже Жак не смог с ним совладать.
— Ты как там, Тимофей? — спросил я.
— Жив, вашблагородие. Линяли бы Вы отсель.
Мордоворот с палкой собрался было пнуть Тимофея, но остановился, повинуясь невидимому мне жесту от Жульет.
— Доставайте штуцер! — требовательно произнесла она.
— Да, да, сию минуту, — произнёс я, и добавил для Тимофея: — Хреново ты залёг там гренадёр, скатись к колесу.
Я нажал на клавишу замка, и закреплённый позади ландо контейнер в виде вытянутого шестигранника распахнулся. В этом водонепроницаемом отделении, вместе с запасом пороха и пуль в кожаных чехлах лежали два кавалерийских штуцера. Одной рукой я протянул кофр в сторону мадам, а второй утопил полку вниз, и как только та опустилась под край, открылось второе отделение. 
— Voyons ! — сказала Жульет, протягивая руку.
Мордоворот с палкой и я стали действовать практически одновременно. Он ткнул мне набалдашником в лицо, а я с пистолетом в руке уже падал на землю. И то, что в какой-то момент Жульет оказалась между нами, дало мне шанс избежать удара.
Первая пуля угодила, к сожалению, в Жака. Не иначе как звериным чутьём он догадался, что что-то произойдёт опасное, и фактически прикрыл Жульет своим телом. Насколько эта милая дама оценила поступок своего слуги, можно было судить по следующим действиям.  С криком: «Убить всех!» она просто толкнула его на меня и бросилась с кофром к дверям ангара. А дальше всё завертелось. Из темноты на свет влетели несколько человек с дубинками и, не опасаясь повторного выстрела, бросились на меня. В типичной ситуации начала девятнадцатого столетия, все их манёвры выглядели вполне оправдано, кабы не одно обстоятельство. И именно им я пользовался, совершенно не стесняясь. Бессмысленно сравнивать вооружение из-за разницы поколений, но в эту ночь я стал свидетелем того, как вылетает кремень из пистолета, и растерявшийся стрелок вынужден ретироваться. А как целился, как целился! Словно на дуэли: руку к груди приложил. Я два раза успел переместиться, пока менял обойму, а он всё дулом водил. Слава Богу, что нам попались не профессиональные военные. Вскоре во дворе раздались хорошо мне знакомые выстрелы револьвера. Иван Иванович стрелял с промежутками, не так как я — по две пули в мишень, но от этой манеры стрельбы результативность не страдала. Судя по воплям и визгам, Полушкин явно попал несколько раз.
Как-то сразу с криками: «бежим» и «рятуйте» утихла и стрельба. А под эти крики отчётливо слышался топот лошадей и щелчки кнута. И совсем скоро мы с Тимофеем появились во дворе. При свете луны пейзаж вышел несколько страшноватым. На крыльце, прямо на ступеньках, с распоротым брюхом лежало тело, в двух шагах от него труп не имел половины головы, а у вентиляционного окошка амбара с фитильной пищалью валялся ещё один. Полушкин показал дулом револьвера на последнего и прокомментировал:
— Тать пищаль уже в окошко совал. Там картечи с полторы дюжины. Если б не дождик, он бы выстрелил…
«Однако, — подумал я, — и на старуху бывает проруха. Мне как-то в голову даже не пришло, что подобный выстрел «вслепую» мог оказаться роковым, и за этим окошком я даже не поглядывал. На волоске был, как говорится».     
Цветущий кустарник и расположенные в стройном порядке, явно возделанные местными монахами, садовые растения нежились в обилии тепла и света; прозрачная тень огромных ив, поистине величественных, как бы с каждым часом становилась гуще, и они и спокойные воды Вепрейки постепенно удалялись от нас. Прощай, Тихвинская пустошь. В глубокой, обычно ничем не нарушаемой тишине беспрепятственно разносился дальний колокольный звон. Монахи собирались к заутренней.

+2


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Срез времени