Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Срез времени


Срез времени

Сообщений 61 страница 70 из 90

61

4. Завод.

Лет так сорок пять назад в одном отдаленном уголке доброй старой Бельгии, который именуется Льеж, стоял под соломенной крышей двухэтажный фахверковый дом мастера Мэтьюса Бранда. Ничего примечательного, а тем более милых финтифлюшек, которые изредка скрашивают жизнь всякой чувствующей натуры, в нём не было. Особняк с белёными известью и выделяющимися просмолёнными балками стенами, был строен, строг и крепок, как подобает всякому мужчине. Но стоило лишь пройти через калитку, как можно было обнаружить и частичку женского начала. А именно обвитым каприфолью крыльцом и любовно возделанным яблоневым садиком, да высаженными у изгороди фиалками, возвещающими случайному прохожему, что здешние обитатели живут в мире и согласии, не совсем обездолены и не утратили свои германские корни, привечающие традиции и порядок. Местность, окружающая этот счастливый уголок, с севера примыкала к вытянутому и покатому хребту, над которым постоянно висел туман. На запад и на юг тянулась плодородная равнина, орошаемая живоносными водами Мааса, на юго-востоке к ней мостился менее полноводный Урт, и где-то там вековые ели плотно обступали холм, на котором по преданиям жил великан.
Стояло тёплое солнечное утро, почти на исходе мая, когда мастер Мэтьюс Бранд склонился над своей женой Изольдой и принял на руки кричащий свёрток.
— Сын! У меня родился сын! — Закричал Бранд.
Под закопченным от чадящих фитилей потолком, где прожили два десятка с лишним лет так счастливо, как только может быть счастлива супружеская чета в нашем мире забот и треволнений, шёл праздник. Огонь горел ярко и весело. На столе томились яства, а друзья поднимали кружки с пивом и, расплёскивая пену, славили наследника и надежду славного мастера.
Иван Матвеевич часто вспоминал своё детство: заботливые ладони матери, гибкие розги в крепких руках отца, первую прочитанную книгу в кирхе, запах мастерской и ту сказочную атмосферу любви и благополучия. Он помнил всё, вплоть до того момента, когда страшная болезнь выкосила весь род. И в эти тягостные мгновенья он находил утешение в чтение Библии. Вот и сейчас он был погружен в мудрость Вечной книги, чей узкий черный готический шрифт и пожелтелые страницы свидетельствовали со всей явственностью, что это не эфемерное создание нынешних дней, а труд, заботливо передаваемый из поколения в поколение. Наконец, он с красноречивым вздохом закрыл почтенный фолиант, щёлкнул бронзовой застёжкой и повернулся к жене спросить, скоро ли ужин. Софья, сразу отложившая вязанье, ответила утвердительно и принялась собирать на стол. Через несколько минут там появились пироги, сырная похлёбка и кружка домашнего пива. Бранд придвинул стул и уже поднял руки, чтобы благословить трапезу, когда снаружи раздался стук. Иван вздрогнул: сегодня было воскресенье, и оружейная лавка не работала, и лишь совершенно не знающий распорядка или явно приезжий незнакомец мог проявить неуважение к законному отдыху.
— Что это за шум? — спросил он недовольно.
— Не знаю, — ответила Софья. — Помолчим, может, уйдёт.
— Наверно клиент, — вслух стал рассуждать Иван Матвеевич, — ты же знаешь, нам сейчас нужны деньги.
Они внимательно прислушались, однако различили только судорожные завывания ветра да стук копыт по мостовой.
— Всё, уехал, — сказал Бранд жене. — Если есть надобность, потерпит до утра.
Супруги уже собрались вернуться к ужину, но тут в порыве ветра вновь прозвучал стук, гораздо сильнее и отчётливее. Иван Матвеевич встал, открыл окошечко в двери и выглянул в темноту, однако вокруг опять воцарилась полная тишь, и хорошо узнаваемый голос прозвучал неожиданно:
— Иван Матвеевич, сколько можно стучать? Это я, Полушкин!
— Матерь Божья! Иван Иванович, подождите, я сейчас, сей момент. Слофья, неси свечу.
Бранд отодвинул засов и впустил в дом гостей.
— Знакомьтесь, — поручик отодвинулся в сторону, показывая меня. — Алексей Николаевич, помещик. Сосед нашего Генриха Вальдемаровича.
И тут я понял, о каком Бранде мне всё время рассказывал Полушкин. Мы с ним уже несколько раз виделись и даже беседовали. Да, тот самый продавец из оружейной лавки.
Он был невысок, лицо его испещряли морщины, гармонично уживавшиеся со шрамами, явно оставленными острым оружием. В волосах отчётливо серебрилась седина, но взгляд ещё держал искорки задора. Хотя старым его все же не назовешь, позади уже явно проглядывала та черта, перейдя которую, уже можно было называться дедушкой. И даже если убрать придававшие ему лишние годы бакенбарды, это мало бы что изменило. Черты его несли печать образованности, присущую человеку, который так возделывал свой интеллект, что этот труд не мог не отразиться физически, придав ему определенные приметы. К тому же, несмотря на кажущуюся небрежность его разномастной одежды, он явно пытался скрыть своё бедственное положение.
— Ты уж прости меня, Иван Матвеевич, — вновь заговорил Полушкин, — что на ночь глядя. Только из Тулы вернулись. Сдержал своё слово Гольтяков.
— Давайте ка к столу, — позвал нас за собой хозяин дома, — что мы как непонятно кто в дверях разговор ведём.
После долгого повествования событий, рассказанных в красках и, не скрывая эпитетов, поручик поднёс было, ко рту пустую кружку и, не обнаружив в ней искомого, с сожаленьем поставил обратно на стол. Воцарилась долгая тишина и первым не выдержал хозяин дома:
— Das ist unsinn ! Но должна же быть какая-то справедливость, — с возмущением сказал Бранд. — Как вообще можно так спокойно говорить о ситуации, будто это какая-то мелочь! Словно речь идет не о новом ружье, а о каких-то булках?
— Без пули это просто штуцер с двумя нарезами, — стал успокаивать оружейника Полушкин. — Любой специалист посмотрит и скажет что это просто недоделка.
— А если сообразит? — Иван Матвеевич вопросительно посмотрел на поручика.
— Ты вспомни Генриха, как тот пытался заколотить простую пулю в тот пистоль! Скажешь, наш капитан не разбирается в оружии?
— Я этого не хочу сказать. Разбирается. Софья! — позвал жену Бранд, — принеси-ка душа моя нам ещё пива. Чувствую, оно нам сейчас потребуется. А теперь, — когда пустые кружки были убраны со стола, — я хотел бы посмотреть на то оружие, из которого ты так ловко стрелял шесть раз подряд.
Утром понедельника оружейный магазин Бранда не открылся. Мы все поехали в гости к Полушкину, где в глухом лесу у него находилась охотничья заимка, и было место и возможность без лишних глаз и ушей опробовать некоторые виды огнестрельного оружия. К привезённому штуцеру отношение вышло особенное. Иван Матвеевич тщательно вымерял шагами расстояние до мишеней, самостоятельно проводил на аптекарских весах развеску пороха и вес пули и тут же надиктовывал данные, а Софья записывала.   
Вскоре мы уселись за стол и вновь атаковали бочонок, который за прошлый раз успели уполовинить. На протяжении некоторого времени супруга Бранда приносила нам тарелки из бересты с закуской, а потом лишь развела руками: съели все запасы — ни солёного сыра, ни вяленой рыбы больше не осталось. Но вот, Полушкин открыл краник, попробовал наклонить бочонок, и, оставив бесполезные попытки, встал из-за стола, проклиная малую вместимость всех бочонков на свете. А спустя пару секунд вышел из охотничьего домика, пошатываясь и невнятно чертыхаясь себе под нос.
— Знаете, Алексей Николаевич, — вдруг произнёс Бранд, — пожалуй, я смогу разрешить Вашу задачу и ствол ружья удастся сохранить практически без изменений. Я сделаю переходник под этот Ваш пистон. Вместо струбцины для крепления кремня — молоточек. Я просто уверен, всё получится. И ещё, не сочтите за гордыню. У меня мало что осталось за душой и, уйдя в могилу, я ничего не оставлю после себя, кроме своего смешного, непримечательного, жалкого имени. А потом люди скажут, что Бранд был тщеславен, эгоистичен и пекся только о себе! Так вот, я хотел бы, чтобы этот переходник назвали моим именем.
— Нет ничего проще, Иван Матвеевич. Да и фамилия в переводе на русский у Вас созвучная вышла.
— Да, это так. Но то, заслуга не моя.
За пять минут, буквально на пальцах и с помощью свинцового карандаша и листка бумаги он разложил всё по полочкам так ясно, как будто был во власти высших сил и не смог говорить иначе. Как? Подскажите мне, как, не имея инженерного образования Бранд, буквально один к одному начертил чертёж замка капсюльного ружья, которое в моей истории изобрели спустя пару десятков лет. Трубка Бранда или брандтрубка, — какая разница? Пусть будет первое.

***

Мне нравился едва уловимый аромат травы, свежие и такие приятные дуновения ветра, поджидавшие меня на изгибах дороги. По пути мне встречался то лесок из прямоствольных сосен, хранящий в себе частицу закатного огня, то старый и слегка скособоченный соломой дом на краю деревни, взиравший на меня от развилки дорог, с высоты деревянных свай. Я внезапно понял, насколько устал от монотонности в дороге, день за днём выполняя повторяющийся ритуал перемещений по бескрайним полям губерний, способный свести с ума любого путешественника своими размерами. А сколько их ещё предстояло пройти?
Наверно целые сутки я отсыпался, нежись на пуховой перине и огромных подушках. Как здорово, что не надо думать о дровах, хлебе, скотине, навозе, урожае конопли и прочего, прочего, прочего, о чём ежедневно должен размышлять правильный помещик. Потому что если у него появляются какие-либо другие мысли, то это уже караул! Деревенское житьё-бытье, как тот «Титаник» однозначно пойдёт на дно. И даже если у вас есть целый управляющий, то это ничего не значит. А я, стало быть — помещик неправильный, временщик. И на доклад Семечкина о семи десятин клевера наместо оболог, которые с будущего года станут поднимать под коноплю и о двух десятков телят, которые принесут чудо-коровы, купленные на ярмарке, и свиньях, гусях и прочих куриц просто махнул рукой. Только письменный доклад и только в цифрах. Сколько и чего куплено, кому отдано и когда вернётся с прибылью. Всё! И Семечкин меня не понимает. Для него всё это верный доход, всё равно, что жалованье для служащего в той же Москве или Петербурге. Упустишь сегодня и завтра уже кусочек чистого ржаного хлеба покажется пшеничной булкой, а то и вовсе все поголовно перейдут на пушной. И хочешь не хочешь — приходится подниматься с перины и топать в кабинет, садясь за гроссбухи. Завтра выплата нанятым рабочим, а скоро приедут новые и их надо расселять.

+3

62

Алексей Борисов написал(а):

его денщики отправились за водой

Проблема в том, что у офицера мог быть только ОДИН денщик. Причём не у каждого офицера. До 1808 года случалось, что денщиков себе брали и те офицеры, кому они не полагались (тоже по одному), но в этом году началось закручивание гаек в войсках: у большинства офицеров денщиков отобрали, ограничили предельный рост солдат, пригодных на эту должность и запретили брать туда строевых солдат "из фронта", а только фурьеров (обозников).
По абшиде же офицера его денщик отнюдь не направлялся в поместье отставника, а оставался при полку, пока не выйдет весь срок службы.
А во времена штурма Измаила солдат служил бессрочно, и по дряхлости или инвалидности не увольнялся, а направлялся в инвалидную или уездную воинскую команды.
Так что не стыкуются никак двое бодрых денщиков пенсионного возраста у офицера, получившего абшид после Измаила.

Алексей Борисов написал(а):

Естественно, штаб-капитан не забыл своего боевого товарища

Видимо, всё же штабс-капитан.

Алексей Борисов написал(а):

После выступления шляхтечей

шляхтичей.
Но обычно в те годы говорилось проще: "после польского мятежа", поскольку далеко не вся шляхта встала на сторону мятежников. Примерно половина была лоялистами.

Алексей Борисов написал(а):

многие на каторгу угодили

В ссылку.
Мятежников в каторжные работы не ссылали. Уголовных преступников (убийц, насильников, грабителей) по законам военного времени расстреливали, либо вешали, а остальных мятежников, в том числе взятых с оружием на поле боя - в ссылку, в основном в Казанскую, Саратовскую, Оренбургскую губернии.

Алексей Борисов написал(а):

несут службу наделённые властью люди, обычно это дворники. Они же, по согласованию с городским старостой следили за порядком

Нужно что-то сделать с настоящим и прошедшим временем, причём пробежаться по всему отрывку.
Глаз режет...

Алексей Борисов написал(а):

Итог этой беседы вылился в обязательном посещении двух приёмов

в обязательное посещение
...Хотя "итог вылился" - это тоже жутик лингвистический, увы...

Алексей Борисов написал(а):

Лариона Фёдоровича Малкина

ИЛлариона Фёдоровича Малкина.
Иначе это звучит примерно как "Петя Фёдорович Иванов". "Ларион" - это уменьшительная форма, с отчеством не используется.

Алексей Борисов написал(а):

Больше никаких дел меня в Смоленске не держало.

"Отелло рассвирипелло...."
Может, лучше прозвучит: "Более никакие дела меня в Смоленске не задерживали"?

Алексей Борисов написал(а):

Мне пришлось купить крепостных, а тех, кого не продавали взять в аренду.

Купить крепостных БЕЗ ЗЕМЛИ в 1810 году? "Нет, сынок, это фантастика" (С) Рекламный персонаж.
Дворянин мог ЛИБО купить целое поместье ВМЕСТЕ с крепостными, либо приобрести не землепашцев, а только ДВОРНЮ в услужение, причём в последнем варианте факт купли-продажи стыдливо прикрывался формулировкой "взять в услужение до смерти господина", как это, кстати описано в "Мёртвых душах". Последняя продажа крестьян на ярмарке и разлучение семьи при продаже зафиксированы в том же 1808-м.

Алексей Борисов написал(а):

противоправные действия с целью завладения чужого имущества

чужим имуществом

Алексей Борисов написал(а):

Подойдя ближе к месту аварии мои подозрения отчасти подтвердились.

Читается так, будто подозрения подошли - и подтвердились...
Нужно что-то делать с фразеологией в произведении.

Алексей Борисов написал(а):

Маркел Кузьмич и его сын Пётр действительно везли в Борисовку кирпич

Возчик что - дворянин? Или, на худой конец, гильдейский купец?
Если нет, то окончание на "-ич" не применяется, на дворе 1810 год... Не станет возчик представляться проезжему барину с "ичем". Маркел Кузьмин - это сколько угодно.

Алексей Борисов написал(а):

пока доктор пользовал болезненного

больного либо болезного. Никак не "болезненного".

Алексей Борисов написал(а):

телега с крепостными сразу после пересечения Оки по мосту направлялась к зданию органов правопорядка, где получала новый документ, и уже самостоятельно добиралась до Вязьмы

ТЕЛЕГА получала документ???
Может, она ещё и в ведомости расписывалась? Оглоблей?
Ну сделайте, пожалуйста, что-нибудь с фразеологией!!!

Алексей Борисов написал(а):

Просто взведите и жмите на курок,

Курок револьвера можо взвести,но для произведения выстрела жать нужно не на курок, а на спусковой крючок.
В конце-то концов, револьвер - не пищаль фитильная, где "два в одном"!

Алексей Борисов написал(а):

— Жив, вашблагородие. Линяли бы Вы отсель.

Из какого века попаданец-кучер?
Выражение появилось только в 1940-е годы...

Алексей Борисов написал(а):

Монахи собирались к заутренней.

к заутрене.

Алексей Борисов написал(а):

Утром понедельника оружейный магазин Бранда не открылся.

Не открылся он также ни полуднем, ни вечером, ни двумя часами ночи, не говоря уже о ключах, отмычках и заклинании "Сим-сим, откройся"....
Вероятно, имелось в виду:
"На утро понедельника..."

Отредактировано Аллен Эбро (08-06-2017 14:27:35)

+1

63

А она такова, что завтра выплата аванса нанятым рабочим. С этим мы справимся легко, но скоро приедут новые, и их надо расселять. Вот тут уже начинаются сложности. Между тем, это маленькое разочарование заставило меня ещё больше радоваться готовности окружавших меня людей помогать. Правда, ровно до того момента, когда обнаружил подчёркнутую красным карандашом строчку цифр. Деревенская стройка выходила с дефицитом. Выкопанный канал пришлось укреплять камнем, и стоимость его возросла почти в девять раз. Опорные стены заводского цеха добавили ещё двадцать процентов к и так не маленькой стоимости здания, но самыми затратными вышли новые дома. Замахнувшись на маленький городок, я едва ли ожидал, что это выльется в такие проблемы. Не хватало строительных материалов. На каждое построенное здание выделялось двадцать четыре тысячи кирпичей, их везли ко мне чуть ли не со всей губернии, и вроде бы беспокоиться было не о чем, если бы… Первая и самая основная беда вылезла со связующим раствором, а именно с недостатком извести. Оказалось совершенно неважно, сколько я готов был платить. Извести от этого больше не станет. И если говорить открыто, в Российской империи много чего не наблюдалось в достаточном количестве. Одни говорят, это из-за войны, другие — из-за блокады и торговых санкций, пришедших с Тильзитским миром, а мне кажется, всё гораздо серьёзнее. Практически нулевая механизация труда и не постесняюсь сказать: чуть ли не первобытнообщинные средства производства. Может быть, в каких-то областях народного хозяйства всё представлялось иначе, но в строительной сфере в Смоленской губернии, неудач вырисовывалось больше, нежели успехов. Следующим недостатком значилось отсутствие должной квалификации у нанятых работников. На словах все были мастерами, а на самом деле, класть кирпич без переделки могли лишь двое из десяти. И хорошо, если эти восемь недоспециалистов чему-то научатся у своих старших товарищей, ведь получить знания другим способом им просто негде. Впрочем, стоит отметить, что многие введённые мною новинки осваиваются весьма шустро: тот же ватерпас или приспособление для ускоренной кладки кирпича. Так что если темпы не упадут, то с каждым днём всё должно становиться лучше и лучше. Однако говоря о квалификации, я имел в виду не только каменщиков.
— Что ж, — сказал я, закрывая гроссбух, — задача Ваша, господин Семечкин, остаётся прежней. Но, в связи с недобросовестностью поставщиков, придётся сместить сроки по вводу жилья для работников и все силы бросить на окончание строительства цеха.
«Господин» в пеньковых чунях капельку смутился, и шумно выдохнул, так как последние дни жил ожиданиями грандиозного разноса из-за срыва практически всех графиков, планов и революционных прожектов. А тут, оказывается, подрядчики во всём виноваты и на моё предложение естественно закивал головой, сопровождая словами:
— Сию же минуту всех на цех!
Наша реактивная память устроена так, что заставляет человека стремиться всё намеченное доводить до конца, и если она сконцентрирована на какой-то задаче, то пока она не придёт к какому-то логическому концу, эта задача станет приоритетом, на неё будет обращена львиная доля внимания, хотите вы этого или нет. От неё достаточно сложно отвлечься и практически невозможно забыть. Да что говорить, даже сны станут напоминать, и если вдруг будет найден способ отвлечься от задачи, она всё равно возникнет где-то рядом с сознанием и станет стучать в голове, как назойливый посетитель. Так что Семечкин сам того не сознавая, лишь отложил на время главенство приоритетов.
Распрощавшись с управляющим, я попытался выяснить, станут ли меня кормить. В домашней жизни мало что может сравниться с приятностью правильно подготовленного и разнообразного завтрака. Мы выходим к нему свежими, на заре нового дня, когда наши чувственные и духовные элементы настроены куда тоньше, чем в более позднее время, и материальные радости утренней трапезы можно вкушать в полной мере, без мрачной укоризны желудка или сознания того, что мы слишком поддались животной части нашей природы. К тому же мысли наши с утра обладают остротой, а зачастую и искренностью, которую редко способны сохранить до обеда. Я ни в коем случае не призываю повторять завтраки императора Вителлия, упаси господь, нельзя впадать в крайность, а вот немного окунуться в бассейне чревоугодия — вполне по силам.
Гостиной как таковой у «тёти» не наблюдалось: вся мебель была продана. Но кое-что всё же удалось сохранить и даже приумножить. Раскладной обеденный столик «сороконожка» на тонких и грациозных ножках, накрытый скатертью, привезённой с последней ярмарки, был достоин стать центром и сценой самой радостной трапезы. Запах поджаренных блинчиков с творогом витал вокруг, как благовония в ассирийском храме Мамоны, а тонкость кофейного аромата могла бы порадовать ноздри самой Мании (с лёгкостью бы поменявшей жертвенную бобовую кашу на эти зёрна арабики) или некой иной силы, которая наблюдает за современными завтраками. Лучшим угощением стали сырники со сметаной, своим происхождением напоминавшие о благородном металле, — будучи ярко-желтыми, они походили на тот хлеб, который превратился в чистое золото, когда царь Мидас попытался его съесть. Масло также не было забыто — масло, которое Маруся наловчилась сбивать еще до моего отъезда, пахнущее клевером, чуточку сладкое и привносящее очарование пасторали при распахнутых окнах. Все это, в окружении роскошного — по деревенским меркам — фарфора чашек и блюдец, фамильных серебряных ложек и с выступившими капельками конденсата на охлаждённой масленке было расставлено в порядке, который одобрили бы самые важные гости самого губернатора Оша. Впрочем, мне на их мнения… куда важнее для меня одобрение Авдотьи Никитичной, которая впервые с моего появления вышла к завтраку. По недавно приобретённой привычке привносить в окружающую обстановку всю возможную красоту, Маруся собрала букет полевых цветов, и поставила в оловянный кувшин, у которого отпаялась ручка, а потому вполне подходивший на роль вазы. Раннее солнце, столь же свежее, как и всё на столе, проникало сквозь крону раскидистой вишни и прекрасно освещало весь стол. Все было готово. Расставлены стулья и тарелки, под крышками и салфетками сохраняющие своё тепло блюда. Всё здесь к месту и даже Маруся, в белом переднике смотрящая на свою хозяйку глазами полными чистого экстаза лёгкости и счастья. Насколько я понял, поход в монастырь отменялся. Я поздоровался, пожелал приятного аппетита и как только сделал глоток кофе, услышал новость:
— Сашенька приезжает.

+3

64

Поставив чашку на стол, я посмотрел на «тётю»: правду ли она говорит или выдаёт желаемое за действительное, как нередко случается в момент душевных расстройств и личных потерь. Авдотья Никитична выглядела бледнее, чем обычно, и меж её бровей залегла глубокая складка мрачной суровой задумчивости. Но стоило мне лишь обозначить улыбку, и произнести: «Это самая желанная новость за последнее время», как она тут же ответила своей. Всё же улыбка её была исполнена искреннего тепла, даже радости — едва ли не восторга. И это было самое живое из выражений её лица, которое я когда-либо здесь видел. Улыбка светилась сквозь сдержанность. Женщина по привычке скрывала её, как, впрочем, и все чувства, переполнявшие её сердце. Такое выражение лица бывает у человека, который слишком долго пробыл наедине с ужасной мыслью в каком-нибудь мрачном подземелье или непролазном дремучем лесу или и того хуже — в иссушающей пустыне, и вдруг увидел знакомые черты самого драгоценного друга, отражающие мирные мысли, домашний уют и плавное течение повседневных дел.
— Алёшенька, — продолжила разговор Авдотья Никитична, — я тут подумала… сыночек приедет, а в его комнате…
— А в его комнате живу я?
— Да!
Ну вот, начались словесные комбинации в три хода — от бытия к Платону. Отчего же за недолгих пару месяцев, прошедших после начала нахождения в «срезе», я не столько заметил, сколько с гнетущим унынием ощутил, что люди по своей сути не меняются. Вместо широких просторов и свежего ветра, которые я обретал в грёзах (перед тем, как взялся за «ядро»), приобщившись к духовному миру начала XIX века, вновь окунулся в тесные прихожие и запутанные коридоры своего беспринципного времени. Так когда же испортил людей квартирный вопрос? Как будто никуда не ведущие разговоры, хочешь не хочешь, всё равно упираются в хлеб насущный.
— Авдотья Никитична, не вижу ни каких сложностей, — с максимальной вежливостью ответил я. — Как скоро появится Александр?
— В конце августа.
— Стало быть, — размышляя вслух, произнёс я, — к пятнадцатому числу я перееду, и надо бы создать достойную обстановку в комнате Сашеньки, да и в гостиной навести порядок.

***

Через несколько дней после моего не самого тёплого общения с «названными родственниками» в усадьбу прискакал гонец, передал письмо, дождался, пока я прочту его, и, убедившись в этом, исчез так же лихо, как и появился. В письме было приглашение.
Да, сегодня у Малкина разворачивалось одно из самых важных событий текущего года: совершалась рекордная по сумме сделка. Меня посадили на почётное место за столом, уставленным изысканными кушаньями, и собрание приготовилось внимать моему звучному и внушительному голосу, а вернее щелчкам объёмного кейса и шелеста билетов. Однако для всех это был не публичный обед, а всего лишь встреча десятка друзей из разных губерний: людей выдающихся характеров и влияния, которые собрались, почти неофициально, в доме общего друга, пригласившего их отметить некоторое улучшение своего благосостояния. Банкету было далеко до французской кухни, и все же он был чудесен. Чуть ли не парная медвежатина, куропатки, лосось, говяжьи копчености, свинина, баранина, добротный ростбиф и другие подобные лакомства, достойные аппетитов торговых мужей, коими и являлись большинство приглашенных. Где те три четверти часа, когда за столом не было не произнесено ни слова? Лишь свойственный доброму застолью шум челюстей, скрежет ножей по тарелкам, да журчание подливаемых напитков. Кушанья, редкие в это время года, были поданы в сочетании со старым сортом мадеры, — рекомендованным самим Жозе Велью — который великолепен в любые времена. Знаменитое вино из сорта Серсиаль, ароматное, мягкой крепости. Закупоренное в бутылки счастье, золотая жидкость, ценой превосходящая жидкое золото, столь редкий и восхитительный сорт, что старые любители вин отсчитывали эпохи своих жизней по возможности его попробовать! Оно уносило сердечные боли, не оставляя похмелья и разливалось в бокалы только друзьями. В зале не осталось никого, кто мог бы помешать торжественной и интимной атмосфере заключения сделки.
Барсук, сияя, потирал руки. Вот, наконец, достойное его дело! Ведь это даже элегантно, с этаким налётом разбойничьей романтики: вырвать из лап казны такие деньжища. Ещё в Вологде он рассчитал всю комбинацию и уже отдал распоряжение своему сыну, Марку, подсуетиться с обратным грузом. Причём, таким образом, дабы не ставить в известность французских партнёров, отвечавших за безопасность дороги морем. Да, риск, но кто не ходит с ним рука об руку, тот не пьёт мадеру, а довольствуется лишь кружкой эля. И как только гость из Калькутты реализует контрабандный товар здесь, то можно будет поднять вопрос в обществе об экспроприации его капитала. И плевать на письма уважаемых людей и даже самого лорда Кольчестера. Они далеко, а жирный гусь под самым носом. Однако эту идею уже следовало обозначить среди друзей, но не здесь и не сейчас, а пока пришло время вытягивать невод.
— Уважаемое общество! — торжественно произнёс Барсук, встав из-за стола. — Наш почётный гость! — делая кивок в мою сторону. — Спешу сообщить, что ранее достигнутая договорённость приняла силу Договора. Не позднее двадцатых чисел сентября весь груз будет отправлен к нам.
— Рад это слышать, — ответил я.
— Так же хочу сообщить, — продолжал Барсук, чуть прикусив губу, — что наши партнёры настаивали на присутствии представителя заказчика в момент погрузки.
— Так и настаивали? — уточнил я.
— Скорее рекомендовали, — нехотя сказал оратор. — Сами понимаете, сумма немалая, и в случае чего разбираться будет каждый шаг.
— В таком случае, — вежливо сказал я, — ничего не имею против. В каком месте станет осуществляться погрузка?
— Ипсвич! — громко произнёс Ёж. — В трактире «Три чёрных дрозда» следует показать особый жетон хозяину заведения Тому и там уже капитаны судов всё пояснят.

***

Июль прошёл скоро и совершенно незаметно для молодых супругов Ромашкиных. И если бы не механические часы с календарём, прикреплённые на арке недавно выстроенного здания, то лето растянулось бы на неопределённый интервал от тепла до холода. Наконец, настало то время, когда возник вопрос: что делать пусть и в комфортном, но всё же деревенском домике? Ромашкин, живший всегда в городе, в первый раз еще наслаждался приятностями сельской жизни. Одни походы на рыбалку и охота на уток чего стоили. А эти стрельбы в тире и безумные скачки на лошадях? К тому же, любовь заглушила на время мысль о городских удовольствиях; но с переменою времени его мысли также переменились. Угрюмый вид полей не утешал его, ему хотелось быть опять в городе — может быть, по привычке к рассеянной жизни, а может быть, простое тщеславие побуждало его показать свету Анну. И как гром среди ясного неба его застало известие о срочной командировке. Внезапное окончание безделья не просто удивило, а даже обидело. И уже не хотелось ни в какой город, пропало желание показаться в свете, да что уж, он вновь почувствовал себя маленьким Андрюшенькой, заснувшим как назло к самому концу сказки. И если бы не жизненный принцип, исповедуемый как бы ни с самого детства: «Без меня не завертится мир», и милый сердцу взгляд супруги, то Ромашкин был бы потерян для нас.

+3

65

Алексей Борисов написал(а):

два раза успел переместиться, пока менял обойму

Древнее зло пробудилось? ;-) Или Вы ускорители заряжания барабанов обоймами называете? Но тогда словосочетание "менял обойму" неуместно... По хорошему, если у ГГ все таки револьверы, то уместны только "менял барабан" (если револьверы капсюльные типа первых кольтов) или "перезаряжал барабан" (если, все таки - патронные, что, ПМСМ, было бы не правильно)."Менял патроны", опять же ПМСМ, как то звучит "не очень"...
В связи с выше изложенным хотелось бы подробностей про арсенал ГГ - кмк, конкретные модели не столь насущны, как тип, что "револьверов", что "двустволки"...

+1

66

Алексей Борисов
Коллега, Вы абсолютно уверены, что термин "пуля с пояском" у читателей в первую очередь вызовет ассоциацию на "круглую пулю с ободком", а не на продолговатую "с ведущим пояском"?
Ведь о двухнарезности штуцера Вы впервые упоминаете только пару страниц спустя. Более продвинутую "пулю с ушками" тоже трудно подвести под определение "с пояском"...

0

67

Буквально через день с момента извещения, получив на руки новенькие паспорта, подорожные, Андрей Петрович вместе с супругой отбыл в Вильно, а оттуда, оставив жену на попечение родной тётке, в Ригу. Как не хотел Ромашкин расставаться с Анной, но здесь вступило правило античного учёного Анахариса, разделявшего людей на три вида: живых, мёртвых и тех, что ходят по морям. Анна боялась залезть даже в лодку в пруду, не говоря уже о морском путешествии на паруснике. А тут, как нельзя кстати, ещё перед самым отъездом из Тулы, было получено приглашение, и грозивший рассыпаться пасьянс случайно собрался.
В ожидании нужного судна Ромашкин прогуливался по портовой площади Риги уже второй день, и всё это время его не покидало чувство, что им кто-то интересуется. Любопытство или ещё какой-либо неподдельный интерес проскальзывали во взглядах прохожих, в случайных беседах и постоянно сопровождающих его неприятных взору личностях. В обществе и просто на людях Андрей Петрович всегда был наблюдателен, и его наблюдательность почти болезненно обострялась в присутствии опасности. И с той минуты, как он посетил таможню , а затем передал письмо купцу на территории пеньковых амбаров, чувство тревоги буквально витало в воздухе. Он вслушиваться в каждое произнесённое слово и старался прочесть в глазах окружавших его людей то, что оставалось невысказанным.
Наконец, он остановился возле трактира, где подавали весьма недурное венгерское и какой-то особый сорт пива, так понравившийся ему вчера. Он готов был зайти ещё дальше в своих догадках, как раздавшийся позади него развязанный смех внезапно прервал его размышления. Из портовой гостиницы появились двое новых постояльцев, солидные господа лет двадцати пяти-тридцати, чьи манеры и речь не оставляли сомнений относительно их родины, или герцогства, как теперь она именовалась. Тёмно-синие рединготы и кремового цвета брюки, заправленные в сапоги с жёлтыми отворотами, с намёком на моду по-французски, задавали тон всему их облику вплоть до двууголок, ставших популярными при Наполеоне. Все детали их экипировки отлично сочетались друг с другом, за исключением двух предметов, из коих один слишком мало подходил для морского путешествия, а другой смотрелся просто странно. Этими двумя предметами были: элегантная прогулочная трость с ручкой слоновой кости и весьма облезлым лаком по всей длине и портплед, в недрах которого угадывался укороченный гладкоствольный кавалерийский мушкетон.
— Ну, и где этот москаль из Тулы? — спросил тот, в руках которого был портплед, остановившись возле трактира с открытой площадкой и оглядываясь вокруг.
— Должен быть здесь, — ответил мужчина с тростью.
Он сразу заметил защищённый от ветра уютный стол, сидя за которым он мог наблюдать за всей площадью и частью улицы, ведущей к порту. Его приятель тут же уловил его кивок, указывающий на стол, и, повесив на спинку стула портплед, с характерной хрипотцой подозвал официанта:
— Гарсон!
— Что угодно, месье?
— Прежде всего, вина и всё (пытаясь подобрать подходящее слово по-французски), что к нему полагается, сообрази там, да живо!
Официант понимающе улыбнулся и, к явной радости новоприбывших, попытался забавным жестом изобразить, что не знает, на каком языке кому из них следует отвечать, робко переходя на польский:
— Может ясновельможный пан желает «Адамовых слёз»  и доброй закуски?
— Откуда? — Уже с краковским акцентом спросил мужчина с тростью.
— Из Величек. К Вашим услугам, ясновельможный пан.
— Ну, тогда, любезный, неси «Адамовы слёзы», да острой закуски. Да поживей. Но для начала надо очистить старое поле боя. Где тут у вас?
— Идёмте за мной, ясновельможный пан, за кухней как раз есть подобающее место.
Пока продолжался этот разговор, появилась хозяйка трактира и лично принялась сервировать стол, забавляя гостя анекдотом на основе поэмы «Мышейда» Игнатия Красицкого. Последовала пауза, и площадь перед трактиром заполнил раскатистый гогот.
— Вот что, — снова заговорил мужчина с тростью, садясь за стол. — Я тут провёл краткую беседу и кое-что выяснил. Москаль из Тулы уже здесь!
— Не может быть! Он не мог нас обогнать.
— Карета из Вильно вчера была здесь.
— Скажи-ка, любезный, — обратился мужчина с портпледом к официанту, уже возвратившемуся с большим подносом и расставлявшему на столе графин с рюмками, — а с тем русским не было ли ещё одного? Не особо высокий, крепкий такой, как бычок, с закрученными как у меня усами, с загорелым лицом. Глаза серые… что ещё, седоватый, такой, вроде простой, а взгляд, словно сейчас зарежет.
— Не, ясновельможный пан, я ж говорил, один он был. Кучер-то по приезду пиво у нас выпил, да и сказал, мол шибко важного господина вёз, лошадей менял, словно курьерский. Довольный, зараза, ясно, что грошей поднял. Выпил он, стало быть, да на биржу подался. Что я, выдумывать, что ли стану?
— Смотри у меня, харя тюленья! — поднося кулак к носу официанта, сказал владелец трости.
Случайно услышанный разговор заставил Ромашкина оставить на салфетке с бокалом недопитого вина четвертак и срочно ретироваться в гостиницу. Стараясь не обращать на себя внимания, чуть ли не бочком, он подобно ужу выскользнул из-за стола, и, уходя, не услышал, как поляк-официант, указав на его спину, сообщил землякам о своих подозрениях.
До самой ночи Андрей Петрович готовился к самому худшему. Он запер дверь на ключ и подпёр её столом. На кровати соорудил из одежды муляж самого себя, и, накрыв его одеялом, стал караулить, вооружившись сделанным на скорую руку кистенём из кошелька с медно-серебряной мелочью и нескольких гиней, шнура от гардины и вишнёвой палки, принесённой из кухни горничной. Вплоть до полуночи он успешно боролся со сном, но где-то в четверть второго выкинул белый флаг и прикорнул, примостив буйную головушку на стол, подобно Гераклу, задремавшему возле славного города Эфеса и не заметившему карликов-воров, стащивших его оружие.
Ромашкин не услышал, как по проулку, на который выходило окно его комнаты, проехала телега. Не придал значения и внезапному сквозняку, когда приоткрылись ставни. Зато когда трость со слоновой рукояткой превратилась в стилет, Андрей Петрович внезапно проснулся и не иначе, как находясь под впечатлением остросюжетного сна, где он являлся античным героем, взмахнул кистенём и угодил ночному гостю точно в лицо. От удара нежданный гость выронил стилет и свалился наружу вместе с половинкой ставни прямо в телегу с сеном. А вот кошель разорвался, и монеты посыпались как горох: в распахнутое окно, под подоконник, на кровать и даже на стол, где ещё совсем недавно изволил видеть сны везучий командировочный. А везучий потому, что звон монет о мостовую невозможно ни с чем спутать, и десятки нищих и бродяг, ошивающихся возле порта на Даугве, моментально оказались у гостиницы. Кто-то приволок с собой факел, и, как сообщала людская молва, до самого рассвета под разбитым окном страждущие находили деньги.       
Экипаж на Лондон покинул Ипсвич в пять с четвертью утра и лихорадочно устремился на юго-запад. Постепенно укорачивались тени в каменистых пастбищах, а косые лучи восхода золотили широко раскинувшиеся, но редкие леса и окрашивали болота и запруды в желтоватый цвет. Земля графства Саффолк несла на себе печать первых дней осени, однако больше ничего в тех местах, которые проезжал Ромашкин, не напоминало об этом. Ничего, кроме яблок в листве фруктовых садов, листве густоватой, плотной, дающей все основания думать, что плоды всё ещё не поспели; ничего, кроме высоких, ярких кустов золоточника, или как он здесь назывался — Golden-rod, росшего у основания плотин на Гиплинге, которые могли похвастаться разве что голыми каменными стенами. Здесь было изобилие золотых полей ячменя — тут и там встречались разбросанные снопы и, как следствие, уже малочисленные стада овец. Пейзаж можно было бы назвать скудным, если бы не нежность плавных линий горизонта и мягкий воздух, который иногда сменялся туманом, и пустынные бухты Ривер Оруэл, в которых сентябрьским утром вода искрилась голубизной. Андрей Петрович не раз слышал, что Темза в народе именовался не иначе как «отец Темз», а вот как прозвали Ривер Оруэл, спросить стеснялся, да и не у кого было. Также он знал, что это место называли Гипесвик и, наконец, именно здесь стояла знаменитая статуя Ипсвичской Богородицы, которую в годы Реформации отправили в Лондон для сожжения. Ещё во время учёбы в университете ему рассказывал уроженец Саффолка, что ипсвичи души не чают в этом месте, потому как убеждены, что здешний чистый воздух, как никакой другой, способствует скорому восстановлению сил. Впрочем, всё, что для этого было нужно, находилось во многих местах на земле — это вера в Бога, здоровая вода, размеренная жизнь, почитание традиций и посильный труд. Так что утверждение сие являлось как минимум спорным. А вот что не вызывало сомнений, так это чрезмерная любовь портовых служащих, да многих других обывателей юго-востока острова, к элю и чесноку. В этом ему скоро пришлось убедиться лично.
Через девятнадцать миль Ромашкин смог обнаружить, что Колчестр оказался не бледной тенью Ипсвича, как говорили на пристани. Единственное отличие — здесь не было того бурления людей, как в порту, когда он ступил на землю Англии, да оно и понятно. Такое количество бездельников можно встретить только у моря. Как только они проехали город, определённое оживление наблюдалось лишь в появлении попутчиков и смене лошадей. Выражалось оно в продолжительном стоянии на маленькой, одинокой, похожей на крестьянский амбар станции, настолько удалённой от города, что если бы наблюдатель устремил свой взгляд вдоль местами мощёной извилистой дороги, которая к ней вела, то увидел бы только поля Эссекса по обе стороны. Трое мужчин, громко стуча деревянными башмаками, в высоких шляпах, с мешками и сумками, с неистребимым запахом от чесночной похлёбки погрузили себя в хлипкий экипаж. Сразу же стало нечем дышать, и карета принялась противно скрипеть при любом движении. Ромашкин понял, что его ожидает, и когда жующий табачную жвачку кучер — тощий, постоянно кашляющий мужчина с длинной шеей и густыми бакенбардами — заявил, что если они хотят прибыть в Лондон до наступления сумерек, им следует поторопиться, протянул тому два пенса и сказал: “Let’s go”.
Кучер всё понял правильно и коней не жалел. После двенадцати часов дороги и ещё одной смены лошадей в Челмсфорде они оказались в столице. Андрей Петрович умышленно назвал неправильный адрес и очень рассчитывал застать Якова Ивановича Смирнова, пока брёл пешком — единственный из всех сошедших с кареты — вслед за экипажем, спешащим в Ист-энд. Это позволило ему насладиться первой за долгое время прогулкой по парку. Мягкие, расплывчатые силуэты ландшафта с каждым шагом всё больше терялись в сумерках. Всё то время, пока он шёл, его не покидала одна мысль: служащие той организации, представлявшие здесь, в Лондоне, интересы страны, должно быть, регулярно ездили в места, подобные Колчестеру, отправляя почту, или по ещё каким-либо делам. Как они переносили этот постоянный «чесночный дух»? Вскоре он добрёл до нужного особняка. Необыкновенный чемодан на колёсиках оказался настолько удобен, что Ромашкин совсем не устал и с ухмылкой вспоминал потуги кучера, снимавшего его багаж.
После того как император Александр I подписал с Бонапартом мир в Тильзите, русские дипломаты покинули Лондон, и пустующий вследствие этого тридцать шестой дом на Хэрли стрит обходился казне достаточно дорого. Дошло до того, что его выставили на продажу, и Яков Иванович, служивший священником при посольстве, присматривал за ним, переселившись туда. Если не вдаваться в подробности, то сам Смирнов вместе с Евстафьевым, с переводчиком Назаревским и секретарём Лизакевичем помимо основных служебных обязанностей возглавляли так называемый  «разведывательный отдел». Они добывали информацию для Коллегии иностранных дел через обширную сеть своих знакомств, а также пытались воздействовать на английское общественное мнение, используя доступные средства. В общем, занимались тем, чем занимаются «рыцари плаща и кинжала», хотя упрекнуть их в ведении так называемой «гибридной войны», разъяснённой в XXI веке Джейсом Мэттьюсом, было несколько преждевременным. Они работали на свою страну теми средствами, которыми располагали, и теми способами, которыми умели. Сейчас же по этому адресу могли обратиться все русские, оказавшиеся в Лондоне.
Андрей Петрович несколько раз дёрнул за висевшую верёвку от звонка и расслышал, как за дверью раздался звон колокольчика.
— Здравствуйте, проходите, — сказал юноша лет четырнадцати. — Яков Иванович служит вечерню.
— Я прибыл из России сегодня утром, — сообщая о себе, сказал Ромашкин. — Имею при себе тайное письмо и посылку для неофициального представителя России в Англии.
— Яков Иванович будет извещён, — вежливо ответил привратник. — Извольте подождать, я провожу Вас. У нас великолепный зимний сад и теплица.   
Общая столовая занимала весь парадный фасад, и широкие двери выходили на террасу и цветник. Направо были комнаты для гостей; слева от столовой — общая гостиная, при ней зимний сад. К нему примыкала комната дочерей Смирнова, имевшая один выход в гостиную, через зимний сад, и наглухо запертая из коридора. Рядом за стеной, особняком, спальня, где, собственно говоря, жил Яков Иванович. У девочек тоже была своя терраса, выходившая в приватный уголок парка (они то и ухаживали за арборетумом), отрезанный от общего сада густой аллеей лиственниц. Там же был разбит ещё один цветник, и когда появлялась возможность, журчал фонтан, поставленный здесь ещё графом Воронцовым. Это был полный поэзии и великолепия мир. Видеть этот уголок парадиза можно было только из одного пункта: сверху, из окна кабинета посла, который Смирнов временно занимал. Оттуда был виден и весь парк, словно из обсерватории. Но об этом мало кто догадывался. Здесь же, опять-таки стараниями графа, стояла оранжерея. В ней распускались олеандры, с их одуряющим запахом горького миндаля, которые все, кроме швейцарца Жоли, — он, пока был здесь, добывал из листьев сердечные гликозиды — обходили стороной. Рядом алели как бы налитые кровью бегонии, и пышная бледно-розовая гортензия гордо красовалась своей шапкой. Теплолюбивые латании дремали в душном воздухе теплицы, а столетняя агава, вывалив свои колючие, и одновременно сочные листья, была как не от мира сего. Эта близость тропических растений, живших рядом своей таинственной жизнью, придавала мыслям прогуливающихся здесь людей немного экзотики. Впечатление усиливалось от обстановки. Мебель была не новая в большинстве своём, скорее всего вышедшая из мастерской Адама Весвейлера: из красного дерева, лакированная, совершенно не похожая на обычные стулья и кушетки, с неожиданными изгибами и капризными линиями в контурах. В комнатах можно было наблюдать уютные кресла «бертер», и тут же массивные формы курительного стола, имеющие гладкие полированные поверхности и накладные детали из бронзы. Все было здесь индивидуально, художественно и загадочно с первого взгляда. Ни один рисунок не повторялся, и, тем не менее, все гармонировало между собой. И даже не смотря на то, что большая часть накрыта полотном, было заметно, что ей нередко пользовались. Она была ровно расставлена и словно только ждала возвращения хозяина, когда тот неожиданно, мягко ступая по ярко-бордовому персидскому ковру с высоким ворсом, пройдёт всю комнату и, смахнув бледный балдахин с кресла, по-домашнему усядется, закинув ногу за ногу. Полукресла в гостиной в тон ковру были обиты тёмно-красным шелком. На мраморных стройных тумбах по углам в яшмовых вазах благоухали розы. Здесь всё было сделано для удобства и наслаждения отдыхом.
Ромашкин с полчаса провёл в саду, а затем его проводили в одну из комнат для гостей, предупредив о ежевечернем чае . Поставив чемодан возле шифоньера, Андрей Петрович уселся на низкую и одновременно необычайно широкую кровать с голубым одеялом и кружевными накидками. Перед камином стоял небольшой столик, куда минуту назад мальчик-привратник положил сегодняшнюю газету «Таймс». Свет от трёхрожкового подсвечника падал на обитые материей стены, на которых висело несколько пейзажей. Расслабившись, он взял в руки газету и, прочтя заголовок, рухнул спиной на мягкое одеяло. Пахло розами и миндалем. Было прохладно.
В двадцать часов Андрея Петровича пригласили отобедать, и питавшийся, скажем так, не очень вкусной и полезной пищей на паруснике, он горько пожалел об отвергнутой им стряпне корабельного кока. Обед вышел более чем скромным, и было такое мгновение, когда Ромашкин даже вспомнил о чесночной похлёбке, но тут же отбросил неуёмные мысли, исходившие из его утробы. Недостаток блюд с лихвой покрывала беседа со Смирновым. Они были с Яковом Ивановичем чем-то похожи, за исключением возраста. В свои пятьдесят шесть лет тот также имел высокий рост, был недурен собой, осанистый, со стройным и развитым телом, тщательно следивший за своей одеждой, избегавший в ней всякого ненужного щегольства и тем самым поддерживающий свой стиль, без всякой чопорной натянутости, который тогда назывался «классический». То есть носил на голове парик и был одет по моде конца XVIII столетия. Свойственное этому человеку редкостное сочетание энергии и утонченности сосредоточивалось в его глазах — небольших черных глазах, блестевших, как два оникса, и пронизывавших собеседника острым, пожалуй, чересчур пристальным взглядом, который ввинчивался в вас без всякого усилия, как стальное сверло в древесину. Но стоило лишь начать с ним беседу, как его внимательные и немного устававшие глаза освещались несомненной добротой и серьёзностью, о таких людях принято говорить: не человек, а золото. И это был самый верный эпитет, характеризующий Смирнова.
После обеда Андрей Петрович передал небольшую бандероль и минут через пятнадцать-двадцать был приглашён в кабинет.
Смирнов взглянул на часовой шкаф, увидел, что уже как бы пора готовиться ко сну, прошёлся по кабинету и сел на другое кресло, напротив Ромашкина, так, словно они стали находиться в равных положениях. Всё это время Андрей Петрович следил за ним глазами, пытаясь понять, что с ним происходит. Яков Иванович предусмотрительно не стал спрашивать, что ещё собирался ему рассказать гость, и, возможно, для того, чтобы избавить себя от этих подробностей, вдруг принялся говорить сам, свободно и быстро, с заметно изменившейся интонацией.
— Я не верю, что Вы от частного лица! Никто не может располагать подобной информацией в полном объёме. На этих страницах труд десятков, если не сотен людей. Здесь выкладки по урожаю, армии, флоту, финансовому состоянию французской империи. Анализ на два года вперёд! Откуда эта уверенность, что к лету двенадцатого года Наполеон нарушит Тильзитский мир?
— Яков Иванович, я не располагаю ни знанием слухов, ни фактами. Мне сложно рассуждать о том, что написано в послании. Ведь я не знаком с содержанием и ни слова не сказал о частном лице.
— Но вы знакомы с тем человеком, который передал Вам это послание?
— Безусловно. Я же говорил Вам, чьи интересы здесь представляю. И они сугубо коммерческие.
— Да, говорили, какие-то паровики Уатта… И эти невероятные по объёму средства пугают меня. Как и то, чего я не могу осознать. Зачем вашему клиенту оставлять стопроцентный залог за посольский дом и делать вид, словно ничего не произошло? Ведь он уверен, что иных покупателей не будет.
— На этот вопрос я уполномочен дать объяснение.
— Извольте, милостивый государь.
— С политической точки зрения, для России будет лучше, если Франция останется в неведенье, что война между двумя государствами проходит только на бумаге карт. Вы понимаете, о каких воюющих странах я говорю. И Ваша задача видится моему клиенту в приложении давления на все имеющиеся точки силы, способные воздействовать на Парламент и влиятельных людей Англии для возобновления серьёзных действий в борьбе с Наполеоном. И дабы не отвлекать от основных задач, Вас избавляют от некоторых проблем. Вы здесь, как говорит мой наниматель: «на первой линии редутов, и не должны отвлекаться на всякие мелочи, такие как нехватка пороха или ядер». Что же касается выделяемого бюджета, если он кажется чрезмерным…
— Не кажется, — тихо ответил Смирнов. — Для столь информированного Вашего клиента, думаю, не осталось тайной то, что на содержание всего этого, — Яков Иванович обвёл рукой кабинет, намекая на весь дом, — я отдаю все свои средства.
— Это давно не является секретом, как для меня, так и для многих наших соотечественников, оказавшихся здесь в непростой ситуации. Ведь тут кусочек России, встав на который, чувствуешь себя дома.
— Я рад, что это начали понимать в Санкт-Петербурге.
— В таком случае, — Ромашкин не обращая внимания на последнюю провокационную фразу, извлёк из папки бланк, — извольте пересчитать и расписаться в получении.
На стол лёг бланк гербовой бумаги, и Смирнов в душе усмехнулся: можно сколь угодно пытаться завуалировать любой разговор, покрыть его печатями тайн, но как только наступает финансовый отчёт, всё сразу становится ясно, откуда и куда тянутся нити.
«Жаль, — думал Смирнов, — у нас до сих пор не уделяют внимания мелочам. Бланк-то какой любопытный: тридцать копеек за лист — это понятно, а вот откуда тут типографский номер? Впервые такой вижу. Видимо, для особых случаев. Так-с «… на хозяйственные нужды по собственному усмотрению», однако с такой формулировкой и карибскую эскадру вице-адмирала Кокрейна перекупить можно, хватило бы шиллингов». И в то мгновенье, пока Яков Иванович изучал бланк, Ромашкин снял верхнюю часть чемодана, нажал на потайную кнопку и стал извлекать пачки фунтов, незамысловато перевязанных бечёвкой. Очень много пачек.
Без сомнения, в предоставлении крова Андрею Петровичу был дан «зелёный свет», более того, Смирнов посчитал своим долгом, что обязан помочь «таинственному чиновнику» в силу своих возможностей во всех его начинаниях. Все же для гостя Лондон оказался совершено незнакомым, а для Якова Ивановича стал почти родным. В течение трёх дней они изъездили город вдоль и поперёк, посетили несколько адвокатских контор, заводов, мастерских, клубов, кофеен, подписали договоры о намерениях, оформляли патенты и даже встретились с несколькими лордами, которым Ромашкин за игровым столом проиграл чуть больше ста восьмидесяти фунтов. Этим или чем-то другим, он настолько расположил их к себе, что в компании Болтона и Уатта на следующий день начали отгрузку паровых машин, сдвинув сроки контрактованного времени с другими покупателями. А вечерами они коротали время за чашечкой чая и вели беседы чуть ли не до полуночи. И если приезд в Лондон, как и в любой незнакомый город, Ромашкин воспринимал с некой долей исследовательского задора и радости, свойственных путешественникам, то расставание ознаменовалось полнейшей грустью. Он не в первый раз был за границей, любил припоминать прекрасные места, виденные им, и в компании часто рассказывал о них живописно и верно. Как аккуратный путешественник, в своих вояжах он не преминул осмотреть везде все достопримечательности природы и искусства, и обогатить память воспоминаниями, а дневник рисунками. Но так как на это всегда не хватало времени, он старался покупать картины у местных художников. Так вышло и в этот раз.   
Однако для выполнения поставленных задач он должен был возвращаться, и уже мало что зависело от него. А посему, он не спешил и провёл в Ипсвиче неделю, вдыхая великолепный воздух, выкуривая бесчисленное множество трубок и разгуливая среди древних причалов, где густо росла трава, а ощущение падшего величия было даже сильнее, нежели в Падуе в бытность его учёбы, где все камни старинной архитектуры разворовали местные жители. Как и его новые друзья, капитаны яхт — Марк и Джон, он очень нервничал: бывали дни, когда он чувствовал, что не должен здесь оставаться и лишней минуты. Но внутренний голос, витавший где-то в эфире, шептал ему, что его отсутствие позволит им одурачить его. И каждый раз усилием воли он давал себе установку оставаться ровно настолько, насколько собирался, успокаивая себя ощущением, что они ничего не смогут сделать, чтобы избавиться от него, если только не собираются отправиться без груза в Архангельск напрямик и немедленно.
Все эти дела чрезвычайно тревожили Ромашкина, и лоб его бороздили морщины, когда однажды в субботу, после обеда, он, глубоко задумавшись, направлялся в деревенский трактир, находившийся приблизительно в миле от города. Это был излюбленный приют всех иностранцев, ибо трактирщики тут испокон веку были голландцами, и в нём продолжали сохраняться дух и вкусы доброго старого времени: когда тушёная оленина с кружкой эля была тушёной олениной с приятным на язык напитком, а не гарниром с маленьким кусочком мяса и непонятным пойлом. Помещался этот трактир в старинном, на голландский лад построенном доме, который когда-то, во времена второй англо-нидерландской войны, служил, быть может, резиденцией какого-нибудь пленного богатого фриза. Он был расположен поблизости посёлка Уолтон, напротив косы, прозванной косою утопленников, которая далеко выдавалась в море, и у которой прилив и отлив происходили с необыкновенной стремительностью. Почтенное и несколько обветшавшее здание можно было распознать уже издалека благодаря небольшой рощице, состоявшей из вязов и платанов. Они, казалось, покачивая ветвями, гостеприимно манили к себе, между тем как несколько плакучих ив со своею грустною поникшей листвой, напоминавшей распущенные волосы, рождали представление о заботе, окружавшей этот очаровательный уголок в ещё тёплые осенние дни. Именно здесь можно было услышать все последние новости и сплети с материка, об общинных делах и городских событиях, а также просто выслушать интересные истории, рассказанные старожилами, глубокомысленно дымившими трубками.
Трактирщик ухаживал за ним с особенною предупредительностью, и это происходило не потому, что он платил более щедро, чем иные посетители, но потому, что деньга, полученная от богача, — а Ромашкин именно таким здесь и воспринимался — всегда кажется полновеснее. У трактирщика к тому же были всегда наготове какое-нибудь словцо или шутка, которые он и сообщал на ухо загадочному русскому, подливая вино из высокой бутылки. Андрей Петрович, правда, никогда не смеялся и постоянно сохранял на своем лице выражение важности и даже угрюмости, чем несколько походил на сноба. Тем не менее, время от времени одарял хозяина знаками своего одобрения, которые, представляя собою нечто вроде хихиканья, доставляли хозяину неизмеримо большее удовольствие, чем раскатистый хохот менее богатого человека.
— Ну и ночка ожидает сегодня, — сказал трактирщик: в этот момент вокруг дома как раз бесновались, завывали и стучали в окна яростные порывы ветра, предвещавшие внезапный дождь.
— Не иначе старина Йогер на своём корыте подходит, — сказал хромой на левую ногу шкипер, весьма частый посетитель трактира. — Сколько себя помню, с его появлением всегда начинается ливень.
— Разве он снова взялся за дело? — поддержал беседу французский контрабандист.
— Конечно, — ответил трактирщик, — а почему бы и нет? Говорят, недавно ему здорово повезло.
— Чепуха! — заявил хромой шкипер, добавляя в большую кружку эля что-то из своей фляжки. — В последний раз он еле живым ушёл и клялся завязать.
— Вы можете верить или не верить, это как вам угодно, — сказал трактирщик, несколько уязвленный словами шкипера, — но всему обществу известно, что только Йогер берётся возить оттуда порох, и если он взялся за дело, то выполнит его до конца.
Все присутствующие в трактире одобрительно загалдели, но шкипер не сдавался. Покрутив головой и заметив в молчаливом Ромашкине что-то вроде союзника, подсел к нему. Сам он был суетливым человеком с взъерошенными волосами и пышными бакенбардами, переходящими в усы, изнывавшим от желания быть чуточку важнее, чем являлся на самом деле. Однако он никак не находил повода начать разговор и не придумал ничего лучше, как угостить богатого русского его знаменитой лечебной спиртовой настойкой. Андрея Петровича не особенно поразило это предложение: он давно перестал удивляться взбалмошности подвыпивших моряков, поэтому вежливо отклонил просьбу и перешел к другим, более важным делам.
— Сэр, — не сдавался шкипер, — я заметил, что у Вас нет слуги. Сэр, это неправильно. У меня есть очень хорошее предложение, сэр, семья коттеров. Всего пять фунтов, сэр, и они будут служить Вам до гроба.
«Господи, ну чего он ко мне привязался как колючий куст к ветроградарю? — размышлял Ромашкин, и случайно качнул головой. — Молю Тебя, что бы всё закончилось хорошо, и этот дурак оставил меня в покое».
— Вы не пожалеете, сэр, — пробурчал он, освобождая место. — На рассвете они будут у Вас, сэр.
Позади гостиницы, где уже неделю проживал Андрей Петрович, была каменная лесенка в несколько ступенек, которая вела на отвесную зелёную насыпь со скамеечкой, обсаженную платанами. Оттуда, раскуривая трубку, хорошо было смотреть на далёкое море, которое, как монах, перебирающий чётки, посылало к берегу волну за волной, и слушать пронзительные крики чаек, и наблюдать за ивами, качающимися в разные стороны, словно стая сирот, вдруг лишившихся поводыря. И в этот момент природной идиллии внезапно появился хромой шкипер. Он держал себя сдержано и почтительно, и, кажется, осознавал, что в происходящем сейчас была прямая его вина. 
— Сэр, — шкипер снял шляпу и поклонился, — я привел их, как и обещал. Вы будете довольны, сэр.
Среди внутренней бури негодования, которое случается в момент бесцеремонного вторжения в личное пространство, Ромашкин каким-то шестым чувством вдруг уловил, как один маленький человек тщетно старался заставить выслушать себя. Голос у него был слабый, а шум вокруг оглушительный. Он делал какие-то неуверенные движения, выражающие, скорее всего, робость и безысходность. И лишь подойдя ближе, Андрей Петрович расслышал юношу:
— Какие будут указания, сэр?
Вскоре прибыло каботажное судно со свинцом, и почти что одновременно с этим событием стали увозить скопившийся на складе порох, с величайшей осторожностью и на отдельный, самый удалённый причал. А ещё через день прибыли две паровые машины Уатта с инженером и тремя подсобными рабочими, готовыми собрать механизм в далёкой России.
За день до отплытия Андрей Петрович вышел из гостиницы и долго бродил по берегу. Взгляд его блуждал вниз и вверх по бухте Ривер Оруэл, останавливаясь на парусах, слабо мерцавших на голубой воде, скользящих среди тёплого ветерка и утреннего света: впервые они занимали его внимание лишь с эстетической точки зрения. Это был день, который ему вряд ли суждено было забыть, день этот казался ему самым печальным в его жизни. Он не поддался тревоге и навязчивому страху, как это случилось в Туле, когда заявились доброжелатели от полицмейстера. Просто сейчас невыносимая тяжесть страдания легла на его плечи. С каким-то привкусом горечи и меланхолии он почувствовал, что Анна страдает: она казалась ему безмолвной, отчаянно напуганной, замёрзшей и чрезвычайно измученной, чтобы поспорить с судьбой.
В назначенное время час отплытия наступил. Ромашкин стоял на корме и с каким-то особенным волнением прощался с Англией. Поднятый парус вздулся под теплым ветром, пробегавшим зыбью по глади моря и заскрипел от натуги. Шкипер прошел на нос яхты, осветил себя крестным знаменем, и воскликнул: «Отчалим с именем Господа!» Один из матросов затянул какую-то морскую песню, другой взялся подпевать; и под гул выбираемого такелажа и песен просторная яхта, приписанная к порту Тенерифе, двинулась вперед, разрезая голубую волну и уносясь на Восток.

+3

68

***

В те дни, пока Андрей Петрович прогуливался по бухте Ривер Оруэл, в Вильно произошло несчастье.
Родная тётка Ромашкина по отцу, Екатерина Васильевна, владела изрядной собственностью, и, будь их семья поменьше, она с лёгкостью могла бы внести в свою жизнь некоторые улучшения, соответствующие её положению в обществе. Ей вполне было по силам завести себе новый экипаж, замостить дороги к именью, время от времени уезжать на месяц… да хоть на воды в Баден, или как острили в то время и в тех краях: нажить подагру и проводить зиму в Крыму. Но обеспечение и обучение одиннадцати детей вынуждало их с мужем вести тихую, спокойную, осмотрительную жизнь и обязывало постоянно пребывать в полном здравии, не покидая поместья. Правда, было ещё одно обстоятельство, о котором предпочитали не вспоминать. Одиннадцатого марта восемьсот первого года муж Екатерины Васильевной участвовал в заговоре и, как большинство заговорщиков, в отличие от своего командира генерал-адъютанта Уварова, разделил печальную меру наказания, а именно ссылки. И для того, кто слишком много знал, подобное взыскание явилось сродни поощрению. Однако это тёмное пятно на репутации могло помешать детям, и глава семейства старался лишний раз нигде не появляться, рассчитывая на людское забвение.
То, что сначала предписывалось благоразумием, с годами сделалось приятной привычкой. Екатерина Васильевна с мужем никогда не уезжали из дома и говорили об этом с удовольствием. Но они вовсе не требовали того же от своих детей и были рады по мере возможностей способствовать их выездам в свет. Они оставались дома сами, чтобы дети могли его покинуть. Стремясь сделать дом как можно удобнее и уютнее, они при этом приветствовали любую возможность, которая могла помочь их сыновьям и дочерям завязать полезные связи или приличествующие знакомства, не нарушая устоявшиеся традиции. И когда Ромашкин ответил на приглашение, предложив погостить лишь своей супруге, объясняя разлуку сложившимися обстоятельствами, никаких препятствий к этому не возникло. Дело в том, что подобное приглашение являлось как бы расширенным. По традиции достигшим какого-либо влияния и достатка петербургским семьям с прусскими корнями, предписывалось брать на воспитание малолетних родственников, и прибывшие в гости молодожёны тем самым как бы присматривались к тому месту, где, возможно, станут воспитываться их дети. Тем дело бы и закончилось, ко всеобщему удовольствию и согласию, если бы мадам Жульет, навещавшая свою подругу Хорошевскую, не узнала приметное ландо с Тимофеем, привезшее чету Ромашкиных в Вильно. Отомстить за недавнее поражение и выправить промах, при котором была уничтожена группа силовой поддержки французской шпионской сети в Туле, стало для неё навязчивой идеей. Тем более что, судя по всему, секретное ружьё должно было покинуть пределы Российской империи, раз неопознанный мужчина отправился в Ригу. И как только оттуда пришли известия, участь супруги Андрея Петровича была предрешена. Анну Викентьевну похитили спустя полторы недели после нападения на Ромашкина в Риге, во время похода по ювелирным лавкам.

***

Плотный мешок слетел с её головы одним рывком, и кто-то больно, со словом: «la poupouille » толкнул в спину. Анна упала на колени и закусила от боли губу. С трудом сдерживая стон, она услышала, как хлопнула дверь, и кто-то подпёр её, то ли палкой, то ли ещё чем-то. «Презренна не смерть, — проговорила она, подбадривая себя, — а страх этой смерти». После абсолютной тьмы похожего на гроб ящика — а это именно он и был — где она провела последние дни, пришлось осторожно раскрывыть глаза. Скудно обставленная комната, освещённая единственной свечой с отражателем, вдруг показалась ей роскошными чертогами, как будто перед её широко раскрытыми глазами сейчас разворачивался огромный и прекрасный мир. Здесь была сбитая из досок кровать, табурет, грубая тумбочка и, самое главное, полный кувшин воды. Она осторожно подошла к нему и уже хотела припасть к зауженному горлышку и утолить жажду, как резкий и неприятный запах ударил ей в нос. «Они хотят меня унизить, сломать, — подумала Анна, — я лучше умру от жажды, чем стану пить мочу!». И почувствовав, что за ней подглядывают сквозь щели досок двери, схватила кувшин и выплеснула содержимое, стараясь попасть потоком нечистот в ненавистные глаза ей тюремщика.
Вопли вперемежку с отборной бранью возвестили о правильности выбора прицела. Затем всё смолкло, и через какое-то время погас огарок в противопожарной вазочке, погрузив конуру помимо тишины ещё и в темноту. Анна перестала ориентироваться во времени: утро сейчас или поздний вечер, уже было несущественно. Время стало делиться на смену её караульных, добрых и злых. Первые могли зачерпнуть и передать немного воды из лошадиной поилки да перекинуться парой слов, а злые не делали и этого. Кормить пленницу никто не собирался, и если бы не несколько корок хлеба отданные охранником, то фактически её бы уморили.
На вторые или третьи сутки заточения от двери убрали подпорку, и внутрь зашёл прилично одетый молодой человек с очень недобрым взглядом, держащий в руке то ли вилы для сена, то ли ухватку для горшков. Не говоря ни слова, он схватил Анну за волосы и прижал её шею этим предметом к стене. Теперь, даже захоти, она не смогла бы причинить никакого вреда подонку, чем тот сразу же воспользовался.
— Альхен, деликатнее, — вдруг раздался женский голос. — Не испорть товар.
— Помогите, — хрипя, попросила Анна, уткнувшись лицом в деревянную стену.
— Конечно, помогу, моя душенька. Я только за этим сюда и пришла.
Жульет пришлось потратить немного времени, чтобы убедить Анну принять противное совести предложение. Как только было произнесено первое «нет!», мадам отвернулась, а её подручный принялся сдирать с узницы юбки. И тут Ромашкина применила приём, испробованный когда-то на тульском полицмейстере. Маленький женский кулачок угодил точно в ноздри, и красавчик Альхен схватившись за лицо, пулей вылетел из коморки. Но это было лишь прелюдией у негодяев. Минут через пятнадцать в темницу приволокли юную девушку, с которой совершенно не церемонились. Через крики о помощи и мольбы о спасении, в конце концов, состоялся разговор. Анна не могла примириться с мыслью, что ради неё должен жертвовать собой посторонний человек. И, конечно, осознавала, что позже, в случае открытия всех обстоятельств, месть бандитов, которая падёт на неё, будет ужасна. И все эти рассказы о вероломном нарушении поручиком (которого она едва знала) некого договора — не более чем хорошо прикрытая ложь. А значит, отвечать можно той же монетой, столь любезно предлагаемой этой ужасной женщиной. Наконец, уверенность в том, что для своего спасения она приложила все старания, убедила похитителей, и Анна Викентьевна дала своё согласие. Написанное якобы своему любовнику Полушкину письмо было подписано и сдобрено слезами, а дверь узилища снова оказалась запертой. День должен был повторить предыдущий, лишь с небольшим исключением: стали два раза приносить еду и давали вволю напиться.

***

Мы часто говорим: трать сокровища своего духа, не копи в себе — вернётся сторицей; плачь, дабы утешиться; скорби, дабы возрадоваться; стремись к совершенству, дабы научить других, смело и без оглядки лезь на этот столб развития, а сорвёшься — падай и место запоминай. Запоминай, где соломки подстелить, где обильно смазано жиром и слишком скользко, а где стоит натереть канифолью и рискнуть. Вроде, всё я делаю правильно, а на душе всё равно неспокойно, слишком стремительно развиваются события.
Однако стоит честно признаться, что было нечто крайне забавное в том, как я готовил первый цех завода к торжественному открытию. Чуть ли не на цыпочках подкрался к крыльцу проходной — так осторожно, словно все приглашённые могли наблюдать за мной из берёзовой рощи, готовясь немедленно обнаружить меня. Вытянув длинную красную ленту и обвязав ее вокруг колон, положил на надлежащее место ножницы и сразу же отступил в сумрак, словно стремясь оставаться невидимым. Сложно было даже представить, насколько я оттягивал этот момент ещё неделю назад. И не по тому: а вдруг что-то пойдёт не так? Генератор не запустится или, не дай бог, короткое замыкание. В мире всё возможно и не стоит окунаться в крайности. Просто старт уже нельзя было оттягивать бесконечно. С открытием цеха мы договорились с Генрихом Вальдемаровичем об аренде его имения (кто же мог предположить, что штабс-капитану срочно потребуются деньги), а это начало нового этапа, причём с опережением разработанного плана чуть ли не на полгода. В общем, прожекты придётся переиначивать, сдвигая сроки и изыскивая возможности.
Солнце уже озарило фасад противоположного здания столярного цеха, а значит, уже как минимум пять часов. Минут через пятьдесят должны появиться кареты с приглашёнными гостями, выехавшие от особняка Есиповича, а глазеющая публика уже начала собираться. Вот появилась пятёрка обслуживающих механизмы мастеров, а вслед за ними Клаус Иванович, бывший геодезист и строитель каналов, а ныне ведущий химик опытного производства. Как-то незаметно подтянулись размещавшиеся в Абраменках разнорабочие, тут же и каменщики и даже Маркел Кузьмин, привезший вчера одну из последних партий кирпича. В принципе, вся эта торжественная церемония только для них, остальные — риторическая вода, но без присутствия смоленского бомонда, к сожалению, даже в их, глазах настоящих тружеников, она будет не полной.
— Поздравляю Вас, мой дорогой сосед, — произнёс Есипович, когда церемония закончилась и новоявленные миноритарные смоленские акционеры расселись по экипажам.
— С чем, Генрих Вальдемарович? — спросил я.
— Как с чем? А разве не к этому вы стремились, когда прибыли сюда? Впрочем, — задумчиво произнёс штабс-капитан, — конечно, нет. Я хотел выразить восхищенье, как лихо Вы заполучили в свой карман этих олухов из свиты губернатора и два десятка подённых душ.
— Думаете, это было необходимо? Тысяча рублей, как-никак. Вы точно мне подмигивали?
— После того, как я сам им это предложил, — да. Вы наверно не в курсе, что Ашу пришло письмо из Калуги, где, между прочим, упомянуты кое-какие подвиги смоленских путешественников. Жаловался Его Высокопреподобие.
— Где Калуга, а где мы, — шутливо парировал я.
— Это так, — скептически заметил Есипович. — Только для канцелярии губернатора Вам бы этот инцидент просто так с рук бы ни сошёл. Архимандрит в Тихоновой Пустыни хоть и простой настоятель, а до Синода дойти в состоянии.
— Что-то не пойму я Вас, Генрих Вальдемарович.
— Да как же Вы не можете взять в толк, — с удивлением произнёс Есипович, — что любая крупная мануфактура здесь завязана на самого! А Вы даже не почесались испросить дозволения. Тем более, что маршрут известен, дорогу к Анастасии Казимировне не забыли?
— Так не проще ли было занести самому?
— Изволите шутить? Зачем тогда на службе эта куча прихле… ну Вы поняли.
— Генрих Вальдемарович, — с сожалением произнёс я, — а вам не обидно за Россию? Что у нас вот так, всё через одно место происходит?
Есипович быстро взглянул на меня неожиданно злыми глазами.
— Вы хотите сказать, Алексей Николаевич, что Вы не желаете, чтобы всё было по-старому?
— Я думаю, что терпеть прежнее положение вещей невозможно, — резко высказался я. — Так больше продолжаться не может. Я ни копейки больше не заплачу ни Ашу, ни Машу, ни кому-либо другому.
Минуты две Генрих Вальдемарович ничего не отвечал, и мы молча стояли напротив друг друга. Лицо Есиповича было красное, как помидор, и носило решительное выражение, но вдруг это выражение поменялось, он рассмеялся и тихо произнёс, пожимая плечами:
— Не будем спорить, и надеюсь, кроме меня Вы об этом никому не расскажете. Ни Вам и не мне менять устоявшиеся реалии, ибо так и до французских событий недалеко. Подумайте об этом, ибо, — прибавил он, покровительственно смотря на меня, — мы даже представить себе не можем, что произойдёт, если исчезнет круговая порука. — Сказав это, Есипович повернулся к ожидающему его экипажу и, усевшись, вдруг высунулся:
— Конечно, — тихо сказал он, глядя на меня испытующим взглядом, — поступать по совести это Ваше право, но помните: якобинство давно вышло из моды. Однако если Вы так ратуете за Россию, как и я, мы должны идти одной дорогой, и мои мысли совпадают с Вашими. По крайней мере, я так думаю.
Немного по-военному, коротко кивнув головой, словно произнеся: «честь имею», штабс-капитан стукнул рукой по дверце, подавая знак кучеру и оставляя меня в одиночестве.
Мысли неслись в моей голове вихрем, одно предположение сталкивалось с другим, пока я, наконец, не побрёл обратно в цех. Без сомнений, всё, сделанное Есиповичем, направлено только для его пользы. Он давно собирался перебраться в Смоленск, и своим действием набрал дополнительные очки в глазах своих будущих друзей. Но его последние слова… Сплошное противоречие.

***

Через три дня с момента открытия цеха в двадцати верстах от Борисовки, похоже, свершалось историческое событие. Смоленск просыпался. Тележка пекаря уже протарахтела по улице, прогоняя остатки ночной тишины нескладным перезвоном колокольчиков. Молочник развозил свои бидоны от дома к дому, а вдали слышался рожок рыбака, спешащего предложить дары Днепра. Все эти мелочи не укрылись от внимания Бранда. Момент настал. Дальнейшее промедление могло лишь продлить его страдания. Других занятий у него не осталось: нужно было лишь снять засов с двери магазина, оставив проход свободным, и поправить висевшую на гвозде вывеску, завлекая всех прохожих, чей взгляд мог остановиться на витрине. Последнюю задачу Бранд выполнил, позволив засову упасть с оглушительным, как показалось его напряженным нервам, грохотом. Теперь, когда последний барьер между ним и внешним миром оказался разрушен, он зашёл за прилавок, рухнул в мягкое кресло и принялся полировать бронзу пистолетной рукояти. Спустя пары минут он оторвал взгляд от оружия и посмотрел направо. Рота оловянных солдат выстроилась по одной из полок, их оружие и униформа были раскрашены, как подобало императорской армии, а офицер, в окружении знаменосца и барабанщика, был повёрнут к нему головою и словно спрашивал: «когда поступят новые ружья?» Что ему мог ответить оружейник, если даже в Туле, от его с Полушкиным новинок убегали как чёрт от ладана?
Колокольчик на двери прозвучал внезапно.
— Иван Матвеевич, здравствуйте.
— Доброго утра… — произнёс Бранд, поднимаясь с кресла.
— Малкин, Илларион Фёдорович, — представился вошедший.
— Илларион Фёдорович, прошу, проходите. У нас новые поступления, как всегда есть прекрасные бельгийские ружья для охоты, превосходного качества порох и специальная лядунка с секретом.
Малкин сделал пару шагов и остановился перед прилавком. Висевшие на стенах образцы его не заинтересовали, и он выжидающе посмотрел на оружейника, требуя всем своим видом эксклюзивности. Наконец, купец произнёс:
— Я, откровенно говоря, далёк от всего этого, — сказал он спокойно и серьёзно. — Меня не прельщает охота, и я считаю это пустой тратой времени. Однако нынешнее положение дел таково, что моим приказчикам требуется нечто большее, чем сила защищающего их Закона. 
— Я бы рекомендовал нанять охрану, — сказал Бранд. — Даже самое совершенное оружие в руках неумехи окажется бесполезным.
— Полностью разделяю Вашу точку зрения. И всё же, Иван Матвеевич, мне необходимо приобрести несколько единиц компактного, и желательно надёжного оружия. Такого, как Вы продали Николаю Ефграфовичу Храповицкому в феврале этого года.
— Пара двуствольных пистолетов Джозефа Эгга? — уточнил Бранд.
— Вполне возможно.
— Это очень дорогое оружие, — стал рассуждать Иван Матвеевич, — сорок рублей серебром, и на сегодняшний момент, изделий оружейников «Tatham & Egg» в наличии нет, а ждать заказа можно более полугода.
— Как жаль… — выдохнул Малкин.
— Не испытывайте сожаления, — с улыбкой сказал Бранд. — Думаю, я смогу предложить Вам кое-что получше. Если обождёте минуту, я попрошу подменить меня свою супругу, и мы с Вами спустимся в тир, где Вы всё увидите своими глазами.
Вскоре, пройдя через подсобное помещение, Бранд и Малкин оказались во дворе, где по ступенькам спустились в недавно отстроенный погреб, по виду напоминающий ледник, только намного длиннее и с необычными вентиляционными трубами. Как только было налажено освещение, оружейник раскрыл перед купцом лакированный ящичек и извлёк из него многоствольный пистолет.
— Прошу прощенья за свою невнимательность, — с восхищением произнёс Малкин. — Мне сразу бы стоило поинтересоваться новинками. Но, позвольте, а где же…
— А их и нет! Здесь использован совершенно иной принцип. Надевайте очки и возьмите беруши, — протягивая хлопковые шарики, сказал Бранд. — Вставьте в уши.
— Зачем?
— Мы в закрытом помещении, — повышая голос, произнёс Иван Матвеевич, — резкий и сильный звук вдвойне вреден для слуха. А стёкла защитят глаза от горящих частиц.
Бранд быстро снарядил зарядами стволы, насадил капсюли, и передал оружие Малкину.
— Подержите в руке, — посоветовал оружейник купцу. — Оцените баланс, наведите на мишень и просто нажмите на спусковой крючок.
Бах! — раздался выстрел.
— Жмите ещё раз! — крикнул Бранд.
Бах! Бах! Бах!
— Невероятно! — только и смог произнести Малкин.
— Рекомендую вести стрельбу на двадцать пять шагов, не дальше.
— С этого расстояния и из ружья достаточно сложно попасть, — с некой долей иронии сказал купец.
— Если стрелять из гладкоствольного ружья, — поправил собеседника оружейник.
— Вы хотите сказать, что у пистоля нарезные стволы?
— У этого — да. Но есть и другие. Всё зависит от цены, которую готов платить покупатель.
Иван Матвеевич достал из коробки специальный ключ, чем-то похожий на укороченный штопор, и с некоторым усилием вывинтил один из стволов, после чего произнёс:
— Иногда бывают такие обстоятельства, — серьёзным тоном произнёс Бранд, — когда противника надо обезвредить, но не убить. Один из стволов можно оснастить дробовым зарядом.
Принимая из рук оружейника полуразобранный пистолет, купец внимательно рассмотрел его и, положив на стол, произнёс:
— Не будем ходить вокруг да около. Я уже понял, что мне нужно, а именно семнадцать чудесных игрушек, подобных этому пистолету. Кстати, как Вы его называете?
— Бундельревольвер, — ответил Бранд.

5. Пули и порох

Всем известно, что достаточно овладеть верной исходной позицией, утвердиться в ней, и сразу же бесчисленные построения и манёвры обретут ясность и воссияют отражённым светом соответствий. Это является истиной, как на поле боя, так и в мирной жизни. Однако уборка этого великого урожая истины — труд нелёгкий и отнюдь не скорый.
Для Александра Леонтьевича в жизни сложилось так, что выбранная им позиция оказалась далеко не лучшей. Бремя денежного долга своему соседу по поместью, другу и однополчанину Арсению Есиповичу приносило ему столько страданья, сколько наверно не испытывал и Титий. Это было испытание совести, одно из самых тяжких для Александра, но он мужественно переносил его. О самых тяжёлых моментах борьбы в своей душе он не сообщал никому: ни своей обеспокоенной матери, ни священнику, ни своему дневнику, с которым он часто вёл монолог без всяких записей. Именно она, записная книжка, вскоре стала его главным утешением. Только ей он рассказывал обо всех неприятностях, и доходило до того, что Саше стало казаться, что склеенные и прошитые листки в кожаном переплёте прекрасно научилась его поддерживать. Конечно, в своих мыслях он многое воображал, но каждый раз, беря в руки дневник, он верил в спасение на следующий день, и при всей абсурдности сложившихся обстоятельств, этот предмет для него много значил,  сохраняя в нём надежду и укрепляя его решимость. По крайней мере, пулю в голову он себе не пустил, и когда ему принесли письмо из дома, первое, что сделал Саша после прочтения, так это запись в свой дневник: «Спасён от позора».
Перед Александром Леонтьевичем расстилалась долина, перерезанная конопляными полями и рощами, а там, вдали, за речушкой Лущенка, вскоре должна показаться усадьба, в которой он вырос. Поручик пришпорил лошадь, но буквально через четверть часа бешеной скачки вынужден был останавливать скакуна, не понимая, куда всё подевалось. Несмотря на расстояние, все предметы были ясно видны и только казались совсем маленькими. Но — увы! — несмотря на все старания, он не мог узнать ни одного знакомого с детства места: возле реки в ряд стояли двухэтажные дома красного кирпича. А там, у когда-то старого деревянного моста, из трубы самого длинного здания поднимался дым, и казалось, что сидящий там титан сжигает в огненном горниле все оставшиеся воспоминания детства и юности. Вот тут должно было расти грушевое дерево с искривленным стволом, долгое время служившее ему верховым конем. А около коптильни была канавка с мельничным колесом его собственного изготовления. Скольких трудов стоило ему вырыть ее! Всё исчезло со своих мест. Отчаявшись, он ушёл с дороги и повернул лошадь левее, в сторону Аршин, оставляя реку по правую руку, и остановился. До Александра отчётливо донеслись звуки ружейной пальбы. Доскакав до овражка, он вскоре стал свидетелем довольно таки несвойственной размеренной вечерней деревенской жизни картины. Когда-то обильно поросший разнообразным бурьяном и доходивший до самой воды овражек был весь перекопан и превращён в поле для стрельб. Явно угадывались мишени: как в человеческий рост, так и заметно рослее, напоминающие кавалеристов; а на позициях, слегка скрытых пороховым дымом, находились крестьяне с ружьями под командой одноногого солдата. Пришлось возвращаться, и уже перестав чему-либо удивляться, Александр пересёк по новому мосту речку и стал править к дому.
Вдруг на дороге, ведущей из усадьбы, показался белый чепчик. Он, как бабочка, порхал между ветками вишнёвого сада. Иногда сердце видит лучше и дальше глаз: несмотря на большое расстояние, сын узнал матушку. Это была она — он чувствовал это. Казалось, в её маленькой и хрупкой фигуре клокочет бурное пламя, и воздух вокруг неё даже светится от яркого жара. По мере того как приближались родственные души, Саша всё явственнее различал каждую чёрточку её лица. Сколько уже лет, как некогда в праздничный день Пасхи, подмечал он на лице матери эту улыбку. В солнечном сиянии крохотные морщинки на её лбу уподобились затейливым золотым украшениям, седеющая прядь, выбившаяся из-под чепчика, сверкала, будто серебреная струна, и эти родные глаза, полные трепета и любви. На мгновенье Саше почудилось, что перед ним не мама, а сгорбленная под тяжестью непосильной ноши старуха, отдающая все свои силы ради какой-то эфемерной цели, и щемящая тоска вдруг охватило его сердце. Тяжёлым молотом стыда ударило в его душу сожаление. Сожаление обо всех своих неблаговидных поступках и принесённой родным горечи.
— Сашенька!
— Матушка!
— Как я счастлива, ты здесь, ты рядом…
Солнце в этот час если еще не поднялось над горизонтом, то подбиралось все ближе к его краю. Облака, парящие в вышине, отразили первые его лучи и бросили золотой отсвет на окна и дома деревни, не забыв и усадьбу, которая — сколько бы рассветов она ни встречала — сейчас буквально расцвела. Отраженный свет сумел показать довольно ясно всю обстановку комнаты, в которую вошёл, спустившись по лестнице, Александр: высокий потолок, который следовало бы давно побелить, голые, лишённые обоев или ткани деревянные стены и большая печь, облицованная расписной плиткой. На полу комнаты лежал привезённой отцом с Турецкой войны персидский ковер изначально богатой расцветки, но за минувшие годы настолько истершийся и поблекший, что ранее отчетливые узоры слились в один неопределенный оттенок. Что же касается мебели, там стояли два стола: один, вырезанный с поразительной фантазией и способный поспорить количеством ножек с сороконожкой, и второй, более тонкой работы, появившийся со слов матери совсем недавно, с четырьмя длинными ножками. На этот стол было страшно что-либо поставить, поскольку ножки выглядели такими тонкими, что казалось удивительным, как этот столик сумел выстоять на них хоть какое-то время, а тем более с толстенной книгой, из страниц которой торчала закладка. Полдюжины стульев расставлено в комнате, прямых и жестких, словно их специально создали для доставления неудобств сидящему, и это было видно невооруженным взглядом и вызывало самые неприятные подозрения относительно мастера, их создавшего. Единственным исключением было антикварное кресло, наверно, начала прошлого века, с высокой спинкой, отличавшееся просторной глубиной, заменявшей ему недостаток удобных мягких подлокотников, присущих современным образцам. Оно стояло у самого окошка рядом со столиком и видимо служило для приятного чтения.
Украшений в комнате было лишь два, если их можно назвать таковыми. Первое — это гобелен с картой Поречского уезда, изготовленный вручную некими талантливыми вышивальщицами, украсившими ее гротескными фигурами былинных и сказочных персонажей и диких животных, в числе которых можно увидеть и медведя с барсуком и даже бобра с лисицей. Вторым украшением был портрет отца — старого штабс-капитана: в полный рост, в треуголке, парадном мундире и двумя орденами; одна рука его упиралась в бок, другой приподнимал украшенную драгоценными камнями рукоять шпаги. Последний предмет удался художнику лучше прочих и изображен был с куда большей выразительностью, нежели предметы одежды или шёлковая драпировка, создающая торжественный фон. Напротив него стояла Авдотья Никитична, оказавшись лицом к лицу с этим портретом, и смотрела на покойного мужа странным взглядом из-под нахмуренных бровей, который люди, незнакомые с ней, определили бы как выражение горькой злости и недовольства. Однако ничего подобного в нём не было. На самом деле к изображённому на портрете она испытывала истинное почтение, а странно нахмуренные брови и сузившиеся глаза являлись лишь невинным следствием ее близорукости и попыток заставить свое зрение сменить расплывчатые очертания объектов на четкие линии.
— Вот, Леонтий. Приехал наш сыночек, — тихим голосом сказала Авдотья Никитична, смахивая платком какую-то пыль с полотна. — Мы сейчас позавтракаем, да сходим к тебе на могилку. Заждался, небось.

***

Если полдень здесь проходит в постоянной работе и напряжении, то вечер вносит в мою жизнь необходимую душе толику благодушия. Приглушается на небе золотое сиянье, этот резкий дерзновенный блеск, который слепит глаза и немного раздражает, сдаёт позиции и убегает за горизонт. Теперь умиротворённое, дружелюбное небо изливает нежность и мир, и проникающие в душу чувства вселяют в неё такую же нежность и умиротворение. Это редкий миг, когда небо и душа сближаются в понимании друг друга, и стоит замереть и оглядеться. Гибкие как девичей стан стволы вишни стоят неподвижно и смотрят почти как разумные существа, слегка шевеля листьями. Чуть дальше, в роще, раздаются тихие и короткие трели птиц, и в этих звуках угадывается сознание уюта и счастья в родном гнезде. Там, за речкой, утомленное, сытое стадо вереницей бредет с пастбища и останавливается на водопой у запруды, где под ивами лениво плещется вода. Сейчас зазвонит колокол к вечерней дойке, и хозяйки во всех домах станут готовить вёдра. А пока запоздалый воз с сеном скрипит на темнеющей дороге к мосту. Все так спокойно, так просто и нежно, дорогая моя Смоленщина, что, сидя где-нибудь на деревянной колоде, я всей сущностью чувствую проникновенную благость природы. Я в таком согласии с ней, что душа моя, огрубевшая в мирской грязи, уже не помнит ни одной мысли, которую нельзя было бы рассказать святому. Об одном сожалею, что миг сей длится недолго.
Встреча с приехавшим «родственником» и мной произошла следующим вечером и началась с разочарования. Саша не завоевал моего расположения с первых минут общения ни интересной наружностью, ни словесной ловкостью. Он не был мягок или резок, скорее безразличен, а манеры его обретали привлекательность лишь при более близком знакомстве и то, с натяжкой. Застенчивость мешала ему показывать себя с выгодной стороны, но, когда он преодолевал эту природную робость, всё его поведение говорило об открытой и благородной натуре. Ему был присущ немалый ум, прекрасно развитый образованием, о чём свидетельствовало наличие множества книг в его комнате и правильность речи. Но у него не было ни способностей, ни склонности отличиться на каком-либо полезном для карьеры поприще, как того желали покойный Леонтий Николаевич и Авдотья Никитична. Конечно, родителям не терпелось, чтобы сын занял блестящее положение в свете или хотя бы подобающее среднестатистическое для создания крепкой семьи. Возможно в ожидании этих великих свершений они удовольствовались бы и тем, чтобы Сашенька просто продолжал военную карьеру и закончил её как минимум в майорском чине. Но Александра не влекли не карьерный рост, ни выгодная женитьба. Сам он мечтал лишь о домашнем уюте и тихой жизни частного лица, иногда путешествовать, изучать мир, но всё после того, как выйдет в отставку.
Беседуя с ним на отвлечённые темы и по существу, я плавно переходил к основной цели его приезда, а именно получению доли наследства.
— Дядя успел перевести все активы в билеты, — сказал я, доставая сложенную втрое бумагу, — и завещал нотариальным актом, совершённым ещё за неделю до смерти, весь капитал мне и своему брату. А так как Леонтий Николаевич, царство ему небесное, скончался, то его деньги принадлежат тебе.
— И какая там сумма? — спросил Саша.
— Внушительная, — ответил я, выкладывая на стол стопку пятисотфранковых банкнот. — Двадцать пять тысяч франков. Надеюсь, обойдёмся без стряпчего.
— К чёрту деньги! — вдруг сказал Саша. — Расскажите, как умер дядя?
— Подробности мне не известны, знаю только, что его отравили. Кто-то подкупил слугу, и тот подмешивал дяде яд в чай.
Кто-то подкупил слугу, и тот подмешивал дяде яд в чай.
Александр явно удивился моему ответу, и на пару секунд его выражение лица говорило именно об этом. Его брови высоко поднялись, а нижняя челюсть слегка опустилась, не говоря уже о широко раскрытых глазах — зеркале души.
— Отец никогда не рассказывал о своём брате, а бабушек с дедушками я не застал во здравии. Искренне сочувствую.
— Спасибо, — ответил я. — До этого года я тоже о вас ничего не слышал, так что, думаю, пришло время узнать друг друга поближе.
— Право, не знаю, — с некой растерянностью произнёс Саша, — будет ли у нас такая возможность. Мне послезавтра уже надо выезжать, а есть ещё некоторые неулаженные дела, и хотелось бы как можно больше провести времени с матушкой.
— Жаль, что на что-то серьёзное времени никогда не хватает. Впрочем, за столь короткое общение, я понял, что доверять Вам можно, а посему я хотел бы сделать предложение.
— Если Вы станете настаивать, — вдруг перебил меня Саша, — чтобы я выкупил обратно имение, то спешу Вас разочаровать: полученные от наследства деньги едва покроют мои долги.
— Пожалуйста, дослушайте меня. Речь пойдёт совершенно не об этом.
— Прошу простить мою неучтивость, — извинился Саша. — Просто с самого начала разговора я ждал этого предложения.
— Так вот, уже сейчас в армии идёт реорганизация, и, дай бог, в будущем году мушкетёрские полки, наконец, получат новые пехотные ружья, и недоразумение Аустерлица более не повторится. Как Вы заметили, в Борисовке построен небольшой экспериментальный завод, где помимо прочего изготовляется новейшее оружие, и было бы неплохо, если Вы, отправляясь в полк, взяли с собой несколько штуцеров. Задача следующая: до конца года вооружить своё подразделение предоставленным оружием и испытать его в походных условиях, произведя не менее одной тысячи выстрелов из каждого образца.
Александр встал из-за стола, и, подойдя к окошку, распахнул его, жадно вдохнув с улицы, словно почувствовав недостаток свежего воздуха. Сверчки уже начали свой концерт, какие-то крупные насекомые порхали в листве вишен, и вместе с этими звуками в комнату ворвался аромат сада. Повернувшись ко мне лицом, он произнёс:
— К сожалению, я не смогу вам помочь. Мой полковник не позволит перевооружать солдат, не говоря уже о порохе и пулях, которые будут истрачены. В этом году даже стрельб ещё не было.
— Неужели настолько всё плохо? — с удивлением спросил я.
— Отчего же плохо? — стал рассуждать Саша. — Пороховые заводы работают в полную силу, где только возможно закупается свинец, закладываются магазины. Просто держава готовится к новой войне, и от этого случилась вся экономия. В полках проводят учения, а мы запрещаем точить сабли и докладываем, сколько зарядов было сохранено, вместо того, чтобы учить нижних чинов прицельной стрельбе. Нет экономии лишь у артиллеристов. Так что, мой Вам совет: делайте пушки.
— Нет — так нет, — отрезал я. — Замечу, что если Вы надумали засвидетельствовать своё почтение Есиповичам, то с недавнего времени они перебрались в Смоленск.
— Покорно благодарю, но я уже знаю от матушки, что Генрих Вальдемарович проживает в городе. Арсений письмо просили передать.
Я посидел ещё некоторое время, погрузившись в свои мысли. Потом встал и протянул руку:
— Удачи Вам, Саша и берегите себя, — сказал я, прощаясь и пожимая Александру руку.

***

Отредактировано Алексей Борисов (06-07-2017 21:25:29)

+3

69

Алексей Борисов написал(а):

Кто-то подкупил слугу, и тот подмешивал дяде яд в чай.

Помните в "Графе Монте-Кристо" описание методик и средств отраления? Про "мышъяк ложками". А ведь то уже  более позднее время
Яда с пригодными ТТХ - чтоб в чай подмешать - тогда в природе не существовало (Кураре, разве - но где мы и где то кураре? :) Да и вкус у него какой - совместим ли с чаем? :)))
В бщем, с точки зрения начала 19 века герой сказал нечто очень странное. Вроде знаменитого гамлетовского "яда в ухо"

Алексей Борисов написал(а):

и испытать его в походных условиях, произведя не менее одной тысячи выстрелов из каждого образца.

Ну...
Герой же сколько-то времени уже пробыл в том времени? И общался с людьми военными и оружейниками... Да и готовился ведь перед отправлением? Что ж он называет такую безумную цифру - 1000 выстрелов? (Да еще "не менее")
Это подмешанный в чай яд необразованный Сашенька мог проглотить и не усомниться. Но как военному такое услышать после суворовского наставления: «Береги пулю на три дня, а иногда и на целую кампанию, когда негде взять»
Проблема не в том, что это безумное заявление :) Проблема в том, что герой должен знать, каково положение дел

Отредактировано П. Макаров (06-07-2017 22:29:43)

+1

70

Помните в "Графе Монте-Кристо" описание методик и средств отраления? Про "мышъяк ложками". А ведь то уже  более позднее время
Яда с пригодными ТТХ - чтоб в чай подмешать - тогда в природе не существовало (Кураре, разве - но где мы и где то кураре? :) Да и вкус у него какой - совместим ли с чаем? :)))
В бщем, с точки зрения начала 19 века герой сказал нечто очень странное. Вроде знаменитого гамлетовского "яда в ухо"
Переписал.
— Подробности мне не известны, знаю только, что последнее время он испытывал недомогание и много времени проводил в постели. Я думаю, его отравили.
Александр явно удивился моему ответу, и на пару секунд его выражение лица говорило именно об этом. Его брови высоко поднялись, а нижняя челюсть слегка опустилась, не говоря уже о широко раскрытых глазах — зеркале души.
— Какая страшная смерть… Я как-то почитывал трактат Амбруаза Паре о ядах, жуть. Странно, хоть мы и не были знакомы, а отец никогда не рассказывал о своём брате, и бабушек с дедушками не застал во здравии, я всё же испытываю печаль и горечь. Искренне сочувствую.

+1


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Срез времени