Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Осколки


Осколки

Сообщений 1 страница 10 из 24

1

Долго сомневался, стоит ли выкладывать. Не та тема, которая сейчас интересна.
Но "а вдруг" пересилило. Опечатки, опять же... Короче, а вдруг.

Исторический роман об эпохе войн диадохов, наследников Александра Македонского.
Не альтернатива. Попаданцев нет. Мистики-фантастики нет.

За что...
В чём был не прав...
У неба нет ответа.
Оно не даст мне знак.
Лишь пыль и тишина...
Я думал, верность – путь, что нас ведёт к рассвету.
Цель может быть чужой, но истина – одна.

Всё...
Поздно...
Никогда
не быть земному счастью,
Единому. Не быть
Здесь миру без войны.
Низвергнуты мечты, разбитые на части.
Не воплотит никто,
Раз не сумели мы.

И всё же – почему...
Нам не хватило жизни.
Бессмертно имя лишь,
И в славе, и во лжи.

Страшней телесных мук
Гнетут пустые мысли:
За что. В чём был не прав.
О, небо, расскажи.

Юлия Токтаева

+1

2

Пролог
Пустыня на северной границе области Габиена
Середина зимы четвёртого года 115-й Олимпиады[1]

– Потерпи ещё немного, друг. Досталось тебе сегодня? Нам всем досталось.
Красная от холода ладонь ласково потрепала шею храпящего жеребца-трёхлетки. Даже он устал, рослый и выносливый "нисеец", белоснежный красавец. Даже он выбился из сил. Что уж говорить о других.
Конь доверчиво скосил глаза, шумно фыркнул, выпустив клубы пара. Всадник выпрямился, подышал на окоченевшие пальцы. Злые языки говорили, будто им более пристало держать стило, нежели меч. Что тут возразить? Всё так и есть. Кто сейчас помнит, что эти тонкие изящные пальцы когда-то были способны заставить взвыть от боли и замолотить ладонями по песку палестры не самых хилых панкратиастов? Много воды утекло с тех пор. Меч обнажать доводилось не часто, но уж если он брался за него, злые досужие болтуны пристыженно умолкали.
Конечно, были и неудачи, но справедливости ради, разве себя он должен в том винить? Он, многократно преданный и предаваемый?
Да, себя. Только себя. И не надо взваливать вину на чужие плечи. Кто он такой? Искушённый политик, знаток чужих тайн, некогда поверенный в делах величайшего из людей, живших на свете. Хитрый, как лиса, изворотливый стратег, выходивший сухим из воды, даже будучи загнанным в угол. О нём ходили слухи, будто он способен читать человеческие души, словно книги. Было ли это правдой? Как такой человек мог раз за разом становиться жертвой измены? Некогда бесстрастный дознаватель, обременённый долгом, ныне среди своих немногочисленных друзей он приобрёл репутацию излишне мягкосердечного человека. Милосердного и даже доброжелательного к врагам и бесчисленным завистникам, число которых год от года преумножалось. Виной тому победы. Вопреки всем предательствам, а может, благодаря им.
Эвмен, сын возчика из Кардии. Антиграф[2] царя Филиппа. Архиграмматик[3] его сына, царя Александра. Стратег-автократор Азии, назначенный на эту должность Полиперхонтом, опекуном обоих нынешних царей – Филиппа-Арридея и Александра, сына Александра. Повелитель стила, вощёной таблички и папируса, к искреннему недоумению и зависти многих стал одерживать победу за победой на поле брани. Эвмен – непобедимый. До сего дня? А вот это, вообще-то, очень интересный вопрос.
– Кто же, Кербер меня раздери, побеждает? – раздался голос за спиной.
"У дураков мысли сходятся", – усмехнулся Эвмен.
В голосе молодого Иеронима, земляка и одного из ближайших друзей, ему послышались болезненные нотки.
Стратег обернулся и ахнул.
Иероним сейчас цветом лица мог соперничать с эвменовым жеребцом. Кто белее. Он едва держался на лошади. Левый рукав чёрен от крови. Поводья гетайр сжимал правой рукой, а кизиловое копьё-ксистон – левой. И, верно, сил только на то и хватало, чтобы не выронить. Отвоевался.
– Антенор! – воскликнул стратег, – смотри, он же ранен! Иероним, что же ты молчишь?
Антенор, воин лет тридцати, среднего роста и сложения, бритый по македонской моде, спрыгнул с коня, бросил поводья ещё одному из подоспевших всадников и подбежал к Иерониму, на ходу отрывая полосу от подола своей пёстрой персидской рубахи.
– Не хотел быть обузой… – пробормотал Иероним, спешиваясь (а точнее сказать – сползая с лошади).
– Дурак, пустое болтаешь, – Эвмен подъехал к нему вплотную, – покажи-ка, куда тебя?
– Плечо пропороли, – буркнул Антенор, – ну-ка, не дёргайся.
Он вытащил нож, разрезал рубаху раненного, осторожно развёл в стороны края прорехи, цокнул языком.
– Скажи ещё, что я сейчас сдохну, – поморщился Иероним.
– От такой царапины не сдохнешь, – хмыкнул Антенор.
Он принялся перевязывать раненого.
– Время теряем, – с досадой бросил Иероним, – бежать надо.
– Бежать? – удивлённо заломил бровь Эвмен, – с чего бы это? Нет уж, пусть сегодня побегает Циклоп, собирая свою пехоту. Хорошо им задали мои аргираспиды!
– Ты уверен, что ещё твои? – покосился на него Антенор.
– Вот-вот! – поддержал его Иероним, – вспомни предупреждение Эвдама! Вспомни, что они задумали!
– Он умеет побеждать, пусть добудет нам победу, – мрачно проговорил Антенор, явно повторяя чужие слова, – но на этом довольно с нас кардийца.
Эвмен покачал головой.
– Я не верю. Они просто были напуганы стремительностью броска Антигона.
– Так уж и не веришь? – прищурился Иероним, – "Я среди диких зверей" – не твои ли слова? И думаешь, я не знаю, что вчера ты писал завещание?
– Предстояло сражение. Кто знает, какой жребий мне уготован.
– И письма жёг по этой же причине?
– Мимолётная слабость, – сказал Эвмен, – я всего лишь человек. Не каждый день мне открывают, что мои союзники сговорились убить меня, когда я добуду им победу. Но сам же Эвдам – живой пример того, что между ними нет единства. А может ещё осталась частичка совести.
– Да какая там совесть, – возразил Антенор, – они просто трясутся за свои деньги.
– Эвдаму-то чего бояться? Это других я вынудил тряхнуть мошной на наше общее дело, а его наоборот осыпал золотом.
– Общее дело… – проворчал Антенор, завязывая узел, – туго?
– Пойдёт, – поморщился Иероним.
– Не Антигона они боятся, – сказал Антенор, – а того, что ты станешь вторым Антигоном, если победишь его.
– Такому не бывать, – ответил Эвмен.
– Ха, убеди-ка их в этом. Слишком много власти оказалось в твоих руках после того письма Полиперхонта, с царским указом. Все судят по себе, а душонка-то у каждого из этой компании с гнильцой. Давай подсажу.
Последние слова относились к Иерониму.
– Сам, – отстранился гетайр.
– Са-ам, – передразнил Антенор, – давай колено, дурень.
Он помог товарищу сесть на коня. Сдвинул на затылок беотийский шлем. Огляделся.
На северо-востоке медленно оседало гигантское облако пыли, поднятое копытами тысяч лошадей. Такое же, если не больше, клубилось на западе, скрывая огненно-красный диск. Солнце, испуганное, оскорблённое невиданным зрелищем кровавой бойни, разливало по небосводу багряное пламя гигантского погребального костра. Оплакивая боль и страдания тысяч душ, безжалостно вырванных из жизни, оно стремилось поскорее спрятаться за горизонт. Сгущались сумерки.
На востоке хмурое зимнее небо затянули свинцовые тучи. Холодное дыхание смерти пробирало до костей. Ещё вчера плоская, будто гладко оструганная доска, безжизненная солончаковая пустыня ныне усеяна буграми. Трупы людей, лошадей, слонов. Десятки, сотни, тысячи...
Раздражённая пестротой красок, многоцветьем плащей и попон, пустыня возвращала себе привычный облик. Серая пыль уже сегодня укроет общим саваном всех тех бедолаг, что останутся здесь навсегда. Одних заставляла испытывать судьбу жажда наживы, других – чужая безжалостная воля, третьих – долг. Пустыне всё равно, кого хоронить. Пройдут годы и прах вчерашнего пастуха не отличить от праха того, кто рядился в пурпур и золото.
Ветер, не сильный, но злой на морозе, развевал полы плаща, превращая их в крылья огромной птицы. Антенору почудилось хриплое карканье.
– А вот и вороны. Что б вам моими костями подавиться.
– Сам-то не каркай, – процедил Иероним.
– Так кто всё-таки побеждает? – повторил его вопрос ещё один из сопровождавших стратега гетайров.
– Да хрен его знает, – спокойно, будто о каком-то ничтожном пустяке шла речь, ответил Антенор.
Он подобрал копьё и легко, без какой-либо видимой натуги взлетел на коня.
– Хотел бы я знать, где эта сука, Певкест, чтоб ему танталовой награды до скончания времён не распробовать.
Антенор собирался сказать что-то ещё, но продолжить ему не дали. Кто-то встревоженно закричал:
– Всадники!
– Где? – развернул коня Эвмен.
– Вон там! – вытянул руку Иероним, он тоже разглядел в пылевой завесе несколько конных фигур.
Антенор приложил ладонь козырьком к шлему.
– Наши?
– Поехали навстречу, – приказал стратег.
– А если… – засомневался Иероним.
Его опасений никто не разделил, люди измучались неизвестностью, хотя длилась она вовсе не так долго, как им казалось.
Антенор поудобнее перехватил копьё, толкнул пятками конские бока. Двинулись.
С Эвменом оставалось около сотни всадников. Горстка гетайров, которые сумели вырваться из самого пекла конного сражения, что закончилось катастрофой из-за измены Певкеста. Ирония судьбы – сатрап Персии, трусливо бежавший с поля боя, ещё вчера многими почитался, как образец мужества. Да и сам Певкест, бывший телохранитель великого Александра, спасший жизнь царя в Индии, не забывал прихвастнуть своим бесстрашием. И ведь не надуманным – не сосчитать свидетелей былой доблести Певкеста.
Куда всё подевалось? Неужто Антигон столь страшен? Да нет, вовсе не в Циклопе дело. Просто заплыл Певкест жирком, зажился в неге и возлюбил её всей душой.
Или всё же прав Эвдам и вовсе не трусость сатрапа Персии тут сыграла роковую роль?
Но ведь тот же Эвдам ясно дал понять – сдаваться Антигону сатрапы, союзники кардийца, не жаждут. Решили сражаться. Эвмен им не мил. Невесть что возомнивший о себе выскочка. Но Циклоп и вовсе хуже горькой редьки. Не будь так, перебежали бы уже давно. Владения отберёт, раздаст своим людям. А самого горевестника, индийского сатрапа, Одноглазый и вовсе ненавидит. Нет, Эвдаму в плен сдаваться никак нельзя. Эвмен не ошибся, когда покупал его верность. Не все служат за честь и долг, иные за деньги. А ещё за страх. Пусть так. Сатрап Индии не подвёл и в бою не дрогнул. Его слоны и легковооружённая пехота, набранная в Индии и верхних сатрапиях, приняли главный удар гетайров и слонов Антигона. Дрались доблестно. До последнего. Могли бы победить. Верно кардиец разгадал замысел Одноглазого. Он действительно хорошо читал в человеческих душах и знал привычки всех былых соратников великого царя. Хотя в отношении Антигона и угадывать ничего не пришлось. Повторяется Циклоп, раз за разом.
Меры Эвмен принял правильные. На левом крыле сосредоточил свои главные силы. Кто знает, как бы пошло дело, если бы все они вступили в бой.
– Филипп и Александр! – раздался крик со стороны приближавшихся всадников.
То был пароль – имена царей – сорокалетнего скорбного умом бедняги и шестилетнего мальчишки. Оба наречены именами своих великих отцов. Хотя в отношении Филиппа-Арридея тут явная насмешка. Вспомнить бы, кто её выдумал. Хотя, какая теперь разница?
Филипп и Александр. Значит, это свои.
– Наши! – воодушевился Эвмен и прокричал отзыв.

[1] Январь 316 года до н.э. Древние греки вели счёт лет по Олимпиадам. Самые первые Олимпийские Игры состоялись в 776 году до н.э. Это летоисчисление введено Тимеем Сицилийским в III веке до н.э., то есть позже описываемых событий.
[2] Антиграф – писец, секретарь, делопроизводитель.
[3] Архиграмматик – начальник царской канцелярии.

+6

3

Очень понравился слог :) Да и сам отрывок интригует. Отличное начало.

0

4

IrinaIris написал(а):

Очень понравился слог  Да и сам отрывок интригует. Отличное начало.

Присоединяюсь к сказанному.

0

5

Jack написал(а):

Меч обнажать доводилось не часто, но уж если он брался за него, злые досужие болтуны пристыженно умолкали.

  Нечасто, наречие.

+1

6

Всадники сблизились.
– Что у вас? – нетерпеливо спросил стратег.
– Отбились! – отвечал старший отряда.
– Ну, слава богам! – обрадовался Эвмен, – Филипп жив?
– Жив!
Помянутый Филипп был одним из ближайших друзей кардийца. Эвмен поставил его командовать правым крылом, но воинов дал мало. Ожидал, что сильного натиска тут не будет. Так и вышло. Вот только стратег, при всей своей прозорливости, всего просчитать не смог.
– Большие потери?
– Да нет, не слишком. Тут другая напасть… – замялся воин.
– Что случилось? Не томи!
– До хорошей драки дело не дошло. Покружили, поогрызались друг на друга немного. Больше напылили, чем крови пролили. Да вот только пыль эта… Короче, обошли нас мидяне. Завесой пыли укрылись. Не заметили мы их сразу. А когда обнаружили – они уже вовсю лагерь грабят.
– Ах ты, зараза… – в сердцах сплюнул Антенор.
– Чего убиваешься? – с некоторым недоумением спросил его Иероним, – подумаешь, тряпьё растащат.
Антенор покачал головой. Проговорил еле слышно:
– Там семьи. Бабы и ребятишки аргираспидов. Ты понимаешь, что это значит?
– Что?
Эвмен, в отличие от Иеронима, понимал. Было видно, как он побледнел.
"Ты уверен, что ещё твои?"
– Что делает Филипп?
– Сюда идёт. Мы вперёд посланы. Тут вон, ближе к реке, замечены ещё всадники. Много. Мы побоялись к ним сунуться, а тут как раз вас заметили. Там холм, они на нём стоят.
– Это Певкест, – уверенно сказал Эвмен.
– Почему не Антигон? – спросил Иероним, – может, нас уже в клещи взяли?
Стратег не ответил. Молча развернул коня и погнал его в указанном направлении. Гетайры и встреченные воины последовали за ним.
Кардиец не ошибся. На холме действительно обнаружился беглый сатрап Персии со всем своим отрядом. И не один. Здесь же стояли и другие сатрапы, союзники Эвмена. Не все. Сатрап Индии с поля боя не бежал.
– Почему ты покинул строй? – ещё издали рявкнул стратег.
– Эвмен? – навстречу кардийцу выехал толстяк, облачённый в персидские доспехи, – ты жив?
– Как видишь! Отвечай на вопрос, мерзавец!
– Да плевал я на тебя и твои вопросы! – Певкест смерил взглядом отряд Эвмена и голос его, только что звучавший испуганно, приобрёл высокомерные нотки, – не надо было принимать бой! Говорил же тебе!
– Мы могли победить! – Эвмен потерял привычную невозмутимость.
– А-а! – Певкест махнул рукой, – дураку, что в лоб, что по лбу!
Он смотрел вдаль поверх голов людей стратега, не иначе ожидал увидеть наседающих на пятки всадников Антигона.
– Мы уходим!
– Нет! Остановись, Певкест! Мы ещё можем всё изменить! Мы ещё не разбиты! Сейчас подойдёт Филипп, надо атаковать! Там, впереди, – стратег вытянул руку на север, – Тевтам и Антиген. Аргираспиды разметали фалангу Циклопа!
– Мы уходим! – поворотил коня Певкест, – надо уносить ноги! Пусть этот придурок сложит тут свою голову, если нашла охота!
Пёстрая лава конных персов хлынула вниз по склону, к реке.
– Отродья шакала! Да чтоб вас дэвы всех пожрали! – заорал им вслед Антенор.
– Что теперь делать? – с дрожью в голосе спросил Иероним.
Эвмен не ответил. Вид у него был затравленный, взгляд метался. Таким Антенор видел стратега впервые.
– Надо тоже отходить… – осторожно предложил кто-то из гетайров.
– Мы ждём Филиппа, – отрезал кардиец.
Однако прежде, чем к холму подошёл Филипп, обнаружилось движение на севере. Это шли аргираспиды, "Серебряные щиты". Старейшие воины Александра, многим из которых уже перевалило за шестьдесят. Как и Эвмен, они всё ещё хранили верность царскому дому и при этом, несмотря на весьма почтенный возраст, оставались самыми боеспособными из македонян.
Несколько часов назад, накануне сражения, когда два войска выстроились друг против друга, аргираспиды потребовали коня для своего посланника. Их командир, Антиген, проехался вдоль фаланги Циклопа. Он громко обвинял и стыдил македонян, за то, что те собрались драться за Одноглазого, а значит против своих отцов и царей, которых те защищают здесь, на краю Ойкумены.
Его слова возымели действие. По фаланге Циклопа прокатился ропот недовольства, а люди кардийца воодушевились.
Когда дело дошло до столкновения пехоты, македоняне Антигона, наёмники и пантобаты[4] не выдержали удара "Серебряных щитов" и побежали.
Центр поля боя остался за аргираспидами. Однако на флангах безраздельно господствовала конница Циклопа. Антигон бросил против "Серебряных щитов" конных лучников Пифона, сатрапа Мидии. Под градом стрел аргираспиды сомкнули ряды и принялись отступать к реке. Спокойно, хладнокровно. Именно это качество – холодная голова – делала их столь грозными бойцами, а вовсе не телесная сила, в коей они, разумеется, проигрывали молодым. А ещё слаженность строя, опыт, копившийся даже не годами – десятилетиями. Не было в тот момент во всей Ойкумене воинов, способных состязаться в выучке с этими людьми.
Варвары попытались вклиниться в синасписм[5] "Серебряных щитов" на флангах, но не преуспели и здесь. Аргираспиды ощетинились копьями со всех сторон. Почти не понеся потерь, они достигли холма, где остановился Эвмен. Сюда же прибыли и персы-пантобаты из его фаланги "мальчиков", созданной ещё Александром. Подошли застрельщики, практически полностью опустошившие запасы дротиков, стрел и ядер для пращей. Погонщики-махауты подвели несколько уцелевших слонов, в основном из числа тех, что приняли бой на правом крыле, где резня вышла не столь жаркой.
Зимняя ночь, наконец, вступила в свои права, и сражение прекратилось само собой. Однако ещё до того, как огненная колесница Гелиоса скрылась за горизонтом, подле Эвмена образовался новый мощный кулак из людей, вовсе не считавших себя побеждёнными. Да, от конницы мало что осталось, но пехота не слишком утомлена сражением и убыток в людях совсем не велик. Антигон штурмовать холм не решился. Правда, главную опасность для стратега-автократора теперь представлял не он.
По рядам во все стороны волнами прокатывались слухи, правдивые и невероятные. Люди делились пережитым, справлялись о судьбе знакомых. Всех мучал один и тот же вопрос:
"Мы победили или проиграли? Что будет дальше?"
Воины топтались на месте. Многие не решались выпустить из рук оружие. Ни палаток поставить, ни костров разжечь нельзя, попросту нечего ставить и разжигать. Тут даже кустов не росло, а лагерь теперь находился во власти дорвавшихся до добычи мидян. Холод усиливался. Больше половины войска уже стучало зубами, а ведь ночь только началась. Долгая ночь. Всего несколько дней прошло с зимнего солнцеворота.
Из-за туч выглянула луна – обломок серебряной монеты или помятый расколотый щит, кому что видится. Всё хорошо, а то темень – хоть глаз выколи. В стылом воздухе проблёскивали ледяные кристаллики. Их становилось всё больше.
Соорудили несколько факелов. Кое-кто намотал обрывки рубах и плащей на обломки копий. Эвмен разодрал свой плащ первым, приговаривая, что сейчас не время цепляться за барахло. Как оказалось, эту мысль разделяли далеко не все.
Стратег созвал совет высших военачальников. Впрочем, "совет" – слишком громко сказано. Пришло всего двое – Филипп и Тевтам, седой, как лунь командир гипаспистов[6]. Сатрапы бежали, а командир "Серебряных щитов" почему-то задерживался. Это тревожило кардийца.
– Где Антиген? – спросил он Тевтама.
– Откуда мне знать? Я ему не пастух, – раздражённо огрызнулся тот, – ты лучше ответь мне, правда ли то, что наш лагерь в руках врага?
– Правда, – подтвердил Эвмен.
– Вот сука, Одноглазый… – в сердцах сплюнул Тевтам.
– Лагерь мы отобьём, – пообещал стратег.
– Да ладно?! Вот прямо возьмёшь и отобьёшь? – злобно оскалился Тевтам, – а они, конечно, ждать будут, мидяне-то. Прямо вот сидят на одном месте и ждут, когда мы поутру своё добро назад отнимем.
Эвмен скрипнул зубами. Старики обросли имуществом, отяжелели. Его речи о верности царям, о чести им давно не интересны. Прежде стратегу удавалось воодушевить их и вложить в головы мысль, что следовать за ним – правильно. Нельзя приказывать, они не считали его ровней себе и не стали бы подчиняться. Всегда только убеждение, дипломатия и такт. Он тратил очень много сил там, где иному полководцу достаточно было просто приказать. Он очень устал подбирать слова, сказалось и напряжение минувшего дня.
– Никуда они не денутся с вашим барахлом. Кругом пустыня.
– С на-ашим барахло-ом… – протянул Тевтам, – там наши жёны, кардиец! Их уже вовсю насилуют долгобородые! А? Что на это скажешь? Как утешишь?
Эвмен поджал губы.
– Там наши дети! – всё сильнее заводился Тевтам, – твоя семья далеко, тебе не понять, что сейчас чувствуем мы!
– Остынь Тевтам, – Филипп мягко отодвинул Эвмена и встал перед командиром гипаспистов, – прибереги ненависть для Циклопа. Не время сейчас предаваться бессмысленным стенаниям. Надо думать, как утром разбить Антигона.
– Думать? Ну, думайте.
Тевтам повернулся и шагнул во тьму. Остановился и бросил через плечо:
– И мы тоже подумаем.
Приблизился Антенор. Во время этого разговора он держался поодаль, но не сводил с Тевтама глаз.
– Неспроста Антиген не явился. Ох, не к добру это. Что они там надумают?
– Не будет утром никакого сражения, – мрачно проговорил Филипп, – старики уже навоевались, а остальные, глядя на них, тоже с места не сойдут. Надо бежать.
– Куда? – обречённо спросил Эвмен и, скрестив ладони на затылке, поднял взгляд вверх, на ярко горевший в небесах серебряный щит, наполовину скрытый тенью, – некуда бежать. И кто последует за мной?
– Для начала нужно убраться из Габиены, а там разберёмся. Вспомни, сколько с тобой было людей, когда ты вырвался из Норы.
– Нет, Филипп, – покачал головой Эвмен, – в одну реку дважды не войти.
Он вздохнул, повернулся к другу, положил руку ему на плечо и сказал:
– Иди к своим людям. Я тоже пройдусь, постараюсь ободрить воинов. Они заслужили.
Он повернулся к Антенору.
– Ты со мной?
Тот мотнул головой.
– Я пойду… Потолкаюсь тут, уши погрею.
Прошёл час, а может и больше. Трудно в таком напряжении чувствовать время. Непонятно, то ли летит стрелой, то ли течёт еле-еле, будто густой мёд. Антенор вернулся, отыскал Эвмена.
– Филипп прав, надо уходить.
– И ты туда же? – раздражённо спросил стратег, – посмотри вокруг. Здесь тысячи людей. Моих людей. Кто я буду, если брошу их?
– Их судьбу решит победитель.
– Значит и ты, Антенор, отдал победу Антигону? – грустно спросил Эвмен, – от тебя я ожидал этого меньше всего.
– Старики что-то нехорошо возбудились, – резко сказал Антенор, – Я видел подле них двух всадников, они ускакали на север. Не к добру это. Меня узнали, много подслушать не удалось, но драться с Циклопом они точно не намерены. Боятся, что тот прикроется их детьми. А если "Серебряные щиты" сложат оружие, то за ними последуют и все остальные. Твоего войска больше нет, Эвмен, но мы ещё живы, надо уходить.
– Здесь моё войско, Антенор. Другого уже не будет. Никто не последует за мной и долг мой перед памятью царя, долг перед его сыном не будет исполнен.
– Мёртвым ты этот долг точно не отдашь.
Появился Иероним.
– Они идут сюда! Целая толпа.
– Отлично, – сказал Эвмен, – самое время поговорить.
– Что ты им скажешь? Они не станут слушать.
Эвмен не ответил, направился на шум, который нарастал – сюда действительно шли несколько десятков человек во главе с Антигеном. Кардиец приблизился к старику, который одно время мог звать себя богатейшим человеком в Ойкумене, ибо ему была доверена на сохранение вся казна царского дома. Именно из этих сокровищ Эвмен снаряжал и содержал своё войско, получив на то дозволение Полиперхонта и Олимпиады, царицы-матери.
Стратег поднял руку, приветствуя командира аргираспидов. Тот не ответил. Они остановились шагах в двадцати от Антенора. Гетайр хорошо различал их фигуры, освещённые факелами, но не мог разобрать слов, ибо все старики, обступившие кардийца, зашумели разом. Эвмен пытался говорить спокойно, но очень быстро был вынужден тоже повысить голос.
Сколько они друг на друга кричали, явно не слыша противную сторону, Антенор оценить не смог. Наверное, не очень долго. Всё это время он представлял собой подобие сжатой пружины. Цепенея от страха, ждал, что вот сейчас разъярённая толпа собьёт Эвмена наземь и растерзает. Готовился вытаскивать его, хотя и не представлял, как сможет это сделать. Но случилось другое.
Аргираспиды внезапно расступились, пропуская кого-то вперёд. Антенор похолодел, он узнал этого человека – то был Никанор, один из друзей Циклопа, недавно одарённый за службу Каппадокией, сатрапией Эвмена, которую, тогда ещё даже не завоёванную, "дали во владение" архиграмматику при самом первом разделе царства сразу после смерти Александра.
Двое аргираспидов схватили Эвмена за руки. Антенор бросился вперёд, но почти сразу кубарем покатился по земле. С ног его сбил вынырнувший из тьмы Тевтам.
– Не дёргайся, парень.
Гетайр попытался встать, но Тевтам от всей души пнул его в живот. Дыхание перехватило. Какие-то мгновения Антенор даже ничего не слышал и не видел. Когда же боль чуть-чуть отпустила, донёсся голос Антигена:
– Мы слово сдержали. Теперь ваш черёд.
– Своё вы получите сполна, – сказал Никанор и приказал, – вяжите его.
Антенор ткнулся лицом в смёрзшуюся землю и глухо застонал.

   [4] Пантобаты – варвары, обученные и вооружённые на манер македонских фалангитов-педзетайров.
   [5] Синасписм – более тесный строй, чем тот, в котором обычно сражается фаланга. Используется синасписм для обороны.
   [6] Гипасписты – "Щитоносцы". Отборное подразделение тяжёлой македонской пехоты, которое могло сражаться и в сомкнутом и в рассыпном строю. В полевых сражениях гипасписты служили связующим звеном между тяжёлой конницей гетайров и фалангой (отсюда их ранее название – "щитоносцы гетайров"). Корпус "Серебряных щитов" был сформирован именно из ветеранов-гипаспистов.

+2

7

Jack написал(а):

Долго сомневался, стоит ли выкладывать. Не та тема, которая сейчас интересна.
Но "а вдруг" пересилило. Опечатки, опять же... Короче, а вдруг.

Не самая животрепещущая тема, но интересно. :)
Кстати, может быть, для широкого круга читателей давать какой-то вводный абзац, хотя бы на три-пять фраз, с предысторией - о империи Александра, её последующем разделении и  т.д., а то ведь нынешняя молодежь и слова то такого не знает, "диадохи". И тем более "'эпигоны", в его историческом значении. :)

0

8

Игорь К. написал(а):

для широкого круга читателей давать какой-то вводный абзац, хотя бы на три-пять фраз, с предысторией - о империи Александра, её последующем разделении

Широкий круг читателей читает про попаданцев и дальше аннотации, где сказано, что попаданцев нет, не пройдет. Меня это не слишком расстраивает. Всем понравиться невозможно.

Игорь К. написал(а):

а то ведь нынешняя молодежь и слова то такого не знает

Молодежь знает. Есть такая игра Rome Total war. Благодаря ей у некоторых юных отроков возникает желание узнать что-нибудь еще про этих чуваков с копьями.
Мой сын уже в первом классе знал много такого, чего я и в конце школы не знал.

Три дня спустя

Этот огромный шатёр, окрашенный пурпуром, расшитый золотыми нитями, разделённый внутри на четыре помещения, стоил баснословных денег. Всей казны царя Александра, имевшейся у него в ту пору, когда он только-только переправился в Азию, хватило бы всего на четыре таких шатра. Соткан он был вскоре после возвращения Александра из Индии и при жизни царь мало успел им воспользоваться. Зато с лихвой восполнил сей пробел после смерти.
Вышло так, что Эвмен, из-за предательства потерпевший поражение от Антигона в Каппадокии, много месяцев осаждённый с горсткой людей в горной крепости Нора, вырвался из окружения, но остался без войска. Тогда он отправился в Киликию, где стояли аргираспиды, охраняя царские сокровища. Кардиец смог убедить их присоединиться к нему. Это удалось сделать с большим трудом, ибо "Серебряные щиты" не желали подчиняться никому, а уж тем более эллину, бывшему архиграмматику.
Дабы завоевать их расположение, Эвмен и придумал взять из сокровищницы этот дорогой шатёр, царский трон и диадему. Шатёр всегда устанавливался посреди лагеря. Возле него на рассвете каждый раз совершались воскурения ладаном – жертвы богу Александру.
В шатре проводились советы командиров. Эвмен уверял всех, что царь незримо присутствует здесь. Якобы видел вещий сон. Себя кардиец никоим образом не выделял, не претендовал на роль командующего. Решения совета объявлялись от имени Александра. Аргираспидам это нравилось. Исполненные благоговения, они сами не заметили, как преодолели неприязнь к "эллину-выскочке". Он вкладывал в их головы решения, нужные ему.
Вот и получилось так, что все считали, будто на следующий день после битвы при Габиене царский шатёр сменил хозяина не во второй, а в первый раз. Теперь здесь разместились покои победителя.
Высокий крепко сложенный старик, левый глаз которого был закрыт чёрной повязкой, неподвижно сидел на заваленном звериными шкурами раскладном походном ложе. Немигающий взор его был направлен на узкий язычок пламени масляной лампы, пляска которого рождала на полотняных стенах причудливую игру света и тени.
Снаружи завывал ветер, но во внутренних помещениях царского шатра его злая сила почти не ощущалась. Даже звуки сюда почти не проникали, лишь приглушённое конское ржание да редкий рёв слонов, которые беспокоились из-за непогоды и малого количества выдаваемой им воды.
В лежащей на колене расслабленной кисти старика покачивалась серебряная чаша с несколькими каплями вина на дне. Старик не был пьян, хотя, боги свидетели, очень хотел бы сейчас сбежать от неприятных дум, терзавших его душу вот уже третий день.
Антигон Одноглазый, сатрап Великой Фригии, называемый недоброжелателями Циклопом, не мог решить, как поступить с самым опасным из своих многочисленных врагов.
Всё изрядно упростилось бы, относись он к Эвмену, именно как к врагу. Врага следует прикончить и вся недолга. С кардийцем Циклоп так поступить не спешил. Причиной была приязнь и большое уважение, которое он питал к этому человеку.
Да, приязнь. Многие соратники Циклопа изрядно удивились бы, если бы им открыли такое.
Несколько раз судьба сводила их на поле боя и каждый раз Антигон всем своим нутром чувствовал, насколько кардиец превосходит его. Если и удавалось его одолеть, то только путём измены, как и сейчас, когда он, наконец, попал в руки Антигона.
После смерти Александра, когда его ближайшие соратники принялись делить взятое мечом огромное царство, архиграмматик присоединился к Пердикке, которого на совете телохранителей и военачальников единогласно избрали регентом. Именно он, едва ли не самый родовитый из оставшихся, принял перстень царя из его слабеющих пальцев.
Новоиспечённые сатрапы осваивались в отхваченных владениях, ревниво поглядывали на соседей, а Эвмен и Пердикка из кожи вон лезли, чтобы удержать государство от распада и сохранить его для истинного наследника, который родился через два месяца после смерти царя.
Пердикка сложил голову одним из первых. Эвмен оказался неизмеримо удачливее. Он создавал силу буквально из ничего и умело ею пользовался.
Их противостояние с Антигоном лишь изредка приводило к открытой схватке. По большей части оно представляло собой битву умов, когда мечи оставались в ножнах. Ещё ни с кем Антигон не вёл невидимой войны с подобным тщанием. Его лазутчики, люди "назойливые и словоохотливые" неустанно искали слабые звенья среди соратников Эвмена. Иногда их удавалось найти, но и тогда успехи были кратковременны. Кардиец умел оправляться от ударов с удивительной быстротой.
Он взял манеру самолично с улыбкой зачитывать перед всем войском перехваченные письма Антигона, в которых тот предлагал македонянам оставить кардийца и переходить к нему. После такого желающих, конечно, не находилось.
На каждую попытку Антигона уничтожить Эвмена руками его же людей, бывший архиграмматик находил оригинальный и хитроумный ответ.
Раздражаясь от успехов Эвмена, Антигон, всё равно ему симпатизировал. Их встреча с глазу на глаз состоялась три года назад, когда Циклопу удалось запереть умного и упрямого врага в горной крепости Нора. Пытаясь перетянуть его на свою сторону, Антигон был доброжелателен и учтив. Эвмен отвечал тем же. Их беседа, хотя и не увенчалась для Антигона успехом, тем не менее доставила немалое удовольствие обоим.
Последнее свидание, если можно назвать таковым взгляд друг на друга издали на поле сражения, состоялось минувшей осенью в Паретакене. В тот день кардиец вызвал в душе Антигона совершенно искреннее восхищение. Эвмен был тогда болен. Антигон услышал о том от лазутчиков и уже предвкушал победу, ибо знал, что в стане противника больших начальников много, но полководец только один и сейчас он прикован к постели. Каково же было его удивление, когда он увидел, как вдоль строя противника движутся носилки и там, где они проходят, воины воодушевлённо кричат и трясут копьями. Это одновременно и рассмешило, и потрясло Циклопа. Он отступил.
Битва состоялась позже, когда оба полководца спешили занять для зимовки богатую, нетронутую войной область Габиену. Эвмену удалось обмануть Антигона и перекрыть ему дорогу. Состоялось сражение, в котором кардиец одержал верх. Антигон был вынужден довольствоваться зимовкой в уже разорённой Паретакене.
Два войска расположились в девяти днях пути друг от друга. Их разделяла пустыня, вокруг которой шла старая царская дорога Ахеменидов. Пройти по ней можно было бы за двадцать пять дней, к тому же она сторожилась разведчиками кардийца и того невозможно было застать врасплох. Это совершенно расслабило союзных сатрапов, лагеря которых раскинулись по всей Габиене.
Отчаянно нуждаясь в продовольствии для многотысячного войска, Антигон решился на рискованный переход через пустыню. Ему почти удалось застать Эвмена и сатрапов врасплох. Узнав о его приближении, они не успевали собрать свои силы. Но кардиец смог избежать и этой ловушки, он обманул разведчиков Антигона, подставил им в ночи ложный лагерь и выиграл время. Он и битву почти выиграл. Последнюю свою битву…
Что с ним делать теперь? Этот вопрос не давал Антигону покоя. Вместо торжества победителя тяжкие думы. Словно злой червь жрёт изнутри. Отпустить Эвмена? Нет, невозможно. Он не отступит. Препятствия и ненависть македонян только придадут ему сил. Он всё преодолеет и придётся драться с ним снова и снова. Переманить на свою сторону? Бесполезно. Антигон пытался. Тогда, под стенами Норы он даже посылал к нему Иеронима, который перед тем угодил к нему в руки. Предварительно залил земляку архиграмматика уши сладкими речами. Обласкал и осыпал почестями, дабы тот увидел, "что Антигону служить так же естественно, как дышать".
Иероним помог составить текст присяги, к которой Антигон надеялся привести Эвмена в обмен на освобождение. Текст вышел мудрёным. Вроде бы присяга приносилась царям, и кардийцу не пришлось бы идти против совести (на что и был расчёт). Но если вчитаться как следует – присягнуть предлагалось Антигону.
Эвмен, конечно, уловку раскусил. Текст поменял, добавил к царям Олимпиаду и обвёл вокруг пальца стратегов, которых Циклоп оставил вместо себя сторожить Нору. Дурни в новой присяге не увидели подвоха и кардийца выпустили. А тот, оказавшись на свободе, указал им на то, что по произнесённым речам это не он, а Циклоп обязан ему подчиниться. И был таков.
Антигон усмехнулся, поднёс к глазам давно опустевшую чашу. Повертел, разглядывая чеканку. Как он орал тогда на своих болванов, и как потом хохотал, восхищаясь кардийцем. Поистине, Одиссей был бы посрамлен.
И вот этот человек станет ему служить, изменит себе? Нет, никогда этого не будет. Сын предлагал держать Эвмена в почётном плену. Антигон обдумал и это.
Верный Ономарх, один из ближайших доверенных, ловкий и надёжный человек, пригодный к любым, даже самым деликатным поручениям, спросил, как охранять пленника.
– Как льва, – последовал ответ.
Можно ли удержать льва, посадив на собачью цепь?
Антигон поставил чашу на застеленную коврами землю, потянулся к раскладному столику, заваленному папирусами и взял один их них. Развернул, пробежал глазами по строчкам.
Здесь были списки захваченных у кардийца трофеев, людей, лошадей и слонов. Поимённый перечень одних только младших командиров, декадархов, синтагматархов, поражал своей внушительностью. Но можно ли доверять этим людям? Пленным сатрапам, присягнувшим вчера победителю, точно нельзя. Эвдама, сатрапа Индии, захваченного во время битвы слонов, Антигон сразу же казнил, отомстил за давнюю обиду. Но остальных пощадил. Посмотрят на судьбу Эвдама и сделают выводы. Полезный урок. Они ещё пригодятся. Как и их люди.
За пологом послышался шорох.
– Кто там? – спросил Антигон.
Вошёл раб-постельничий.
– Господин, тебя хочет видеть твой сын.
– Пусть войдёт.
Антигон грустно усмехнулся. Деметрий всегда входил к нему без доклада стражи, в любое время, но сейчас, когда в лагере несколько тысяч бывших врагов, следовало принять меры предосторожности.
– А ты кликни Ономарха и пусть он приведёт Сибиртия.
Раб поклонился и исчез.
Деметрий вошёл, вернее ворвался в покои и с ходу принялся извергать молнии.
– Отец, это бесчестно! Это недостойно! Мне ненавистна сама мысль, что весь наш род навеки будет заклеймён позором из-за твоего деяния!
– Я отдал приказ к выступлению на рассвете, – спокойно сказал Антигон, – тебе сообщили?
– Ты меня не слышишь?!
– Прекрасно слышу. Хотя я и стар, но от глухоты оградили меня боги. И я, пока ещё твой военачальник, задал вопрос – тебе сообщили о моём решении?
– Да, стратег, – вытянулся в струну Деметрий, – твоё приказание будет исполнено.
– Остыл немного? Хорошо. А то ты сейчас словно Зевс во гневе, – голос Циклопа был сух и спокоен, ни одной ноткой он не выдавал далеко не ровное течение мыслей полководца, – видно мне надлежит довольствоваться тем, что ты употребил слово "деяние", хотя весь твой облик однозначно кричит – "злодеяние". И на том спасибо, сын.
Деметрий поджал губы и чуть потупил взгляд.
– Прости меня, отец. Я вышел из себя, догадавшись о твоём втором решении, которое ты не счёл нужным мне сообщить. Ты решил заморить Эвмена голодом? К чему эти мучения? Не милосерднее ли просто казнить? Хотя сама мысль об этом разрывает мне сердце.
– Я вижу. Перед тобой тут был Неарх. Едва не на коленях умолял пощадить Эвмена. По старой дружбе. Во всём войске только двое вас и сыскалось, заступников. А всё прочие жаждут крови и мести. "Он убил Кратера! Казни его, Антигон! Отомсти!"
– Он не убивал Кратера, – сказал Деметрий, – ты прекрасно это знаешь. Кратер пал в честном бою. Победа над столь достойным полководцем лишь добавила Эвмену славы. А вот нам его кровь принесёт одно только бесчестье.
– Ты ещё очень молод, сын, – покачал головой Антигон, – и очень похож на Александра. Тот тоже поначалу хотел понравиться всем. Хотя с первого дня царствования руки его уже были по локоть в крови.
– Спасибо и на том, не назвал его своим привычным словечком – "сынок упырихи", – сквозь сжатые зубы проговорил Деметрий.
– Да потому что так оно и есть, кривись, не кривись. Пока эта мстительная тварь жива, и за тридевять земель нельзя ощущать себя в безопасности. А что до Кратера… Верно, кардиец тогда всех нас удивил, мало не показалось. Какой-то грамматик взял и одолел самого доблестного, самого способного полководца. Тебе, понятное дело, привиделось в том славное деяние, а вот македонянам почему-то нет. Все любили Кратера.
– Любили... Любили, да. Но если бы не твои шептуны, которые взбаламутили всех, никто бы не стал бросаться этим словами – "враг государства". Селевк подло убил Пердикку, избранного всеми регента – ты на это и слова не сказал. А Эвмен победил в честном бою, но он враг государства. Ещё бы, ведь он чужак, а Селевк – "свой сукин сын".
– Это называется – "политика". Ты с малолетства выучен быть воином и полководцем, но сие тонкое искусство тебе ещё предстоит постичь.
– Искусство лжи, – скривился Деметрий.
Антигон усмехнулся.
– Меня всегда восхищала твоя прямота. Люди непременно пойдут за тобой, такой вождь приглянется каждому. Таким был, вернее, таким казался нам всем Александр. Знаешь, когда я говорил с теми, кто неотлучно находился подле него все двенадцать лет его царствования, то видел – пелена спала с их глаз только после его смерти. А мне из Фригии довелось разглядеть куда больше, хотя я и крив на один глаз.
Деметрий не ответил. Некоторое время оба молчали, потом юноша спросил:
– Ты знаешь, что там снаружи кричит Антиген?
– Знаю.
– Мы с Неархом просим тебя. Допустим, Неарх тебе никто, но я-то твой сын. И я тебя прошу. Нет, умоляю. Хочешь, на колени встану?
– Если и правда встанешь, я тебя отхожу палкой по спине, как в детстве, когда ты воровал сласти.
Деметрий и ухом не повёл.
– Мы тебя просим пощадить Эвмена. Антиген не просит. Он требует убить его! Он требует! Он, видите ли, оскорблён тем, что Эвмен всё ещё жив!
– Этот бешеный шакал совершенно потерял берега, – кивнул Антигон, – думает, если оставил за собой поле, так уже самого Зевса за яйца схватил. Ничего, его черёд тоже придёт.
– Да ты не слышишь меня, отец! Не желаешь слышать! Он требует, и ты собираешься исполнить его требование! И это видят все!
– Люди запомнят не крикунов, а то, как те кончат. А что касается судьбы Эвмена… Пойми, сын, его нельзя оставлять в живых. Даже лишённый войска, скованный, он остаётся знаменем для Полиперхонта и Олимпиады. Все помнят, что его-то точно нельзя списывать со счетов, пока он дышит. Списали уже раз, когда я запер его в Норе, и что было потом? Хитрый лис вырвался из ловушки, снова создал войско. Из ничего. Завладел царской казной и опять начал одерживать победы! И даже сейчас едва не победил, наша судьба висела на тонком волоске, и весь тот волосок – удача Пифона! Нет, если я послушаюсь тебя, это повлечёт большие беды в будущем.
– Ты боишься собственной тени, – с вызовом сказал Деметрий.
Антигон поднял на него взгляд. Другой бы уже начал опасаться за свою шею, но своего сына, позднего ребёнка, первенца, Циклоп слишком обожал, чтобы гневаться на слова, которые, если подумать, вполне могли сойти за правду.
– Ты ведь сам сейчас сказал – нас только двое с Неархом, кто просит о милосердии. Все остальные жаждут крови кардийца. Он заочно приговорён к смерти. Ты щедро посеял семена ненависти к нему и успешно пожинаешь плоды. Знамя в руках Полиперхонта, говоришь? А сдюжит ли он там, в Элладе, где кроме наших людей ему противостоит ещё и Кассандр? Особенно когда мы закончим наводить порядок в Верхних сатрапиях и вернёмся на запад. А много ли войска у Олимпиады? Они же цеплялись за Эвмена, как утопающий за соломинку. Неужели ты боишься их?
– Я никого не боюсь, – спокойно ответил Антигон, – я всего лишь терпеливо расчищаю Авгиевы конюшни для тебя. Мне шестьдесят пять лет, сын. Долго не проживу. Тебе девятнадцать – вся жизнь впереди. Я хочу, чтобы ты шёл прямо, гордо вскинув голову и не оглядываясь. Оставь Эвмену жизнь и оглядываться ты будешь.
– Но ведь есть и другой путь, – не сдавался Деметрий, – сейчас он враг, но мог бы стать союзником. Столько достоинств в одном человеке. Всегда проще убить. За эти три дня ты так и не пожелал увидеться с ним. Почему? Чувствуешь, что правда не на твоей стороне? Отец, прошу тебя снова – поговори с ним. Отвергнет – содержи как почётного пленника и заведи разговор ещё раз через полгода, через год. Он, наконец, поймёт. Увидит, что люди, что окружают тебя, служат не за страх. Увидит, что это ты тот пресловутый "Наилучший", названный в последнем вздохе Александром.
– Нет, Деметрий. Мне он служить не станет. Хотел бы я иметь такого соратника, что с подобным рвением будет продолжать мои начинания.
– Ты всё решил… – мрачно пробормотал Деметрий, – я бесполезно сотрясаю воздух.
– Не бесполезно. Я многое увидел в тебе сейчас. И не скрою, мне понравилось увиденное. Ты всё поймёшь, когда станешь старше, когда доживёшь до моих лет.
Деметрий вздохнул.
– Как ты поступишь с Антигеном и аргираспидами?
– А как бы ты поступил с предателями?
– Предавший раз, предаст снова, – твёрдо ответил Деметрий, – Антиген заслужил смерть.
– Да будет так, – кивнул Антигон, – но с аргираспидами я поступлю иначе.
– Примешь к себе на службу? – удивлённо поднял бровь Деметрий, – этих подлых мерзавцев?
– Вознагражу.
Деметрий скривился.
Постельничий откинул полог, пропуская внутрь Ономарха и Сибиртия. Антигон глазами указал Ономарху, где встать. Тот повиновался и застыл со сложенными руками на груди.
Сибиртий, сатрап Арахосии, недавний союзник Эвмена, низко поклонился. Едва не до земли. Поначалу он последовал за Певкестом, но быстро передумал и наутро после сражения прибежал к Антигону, униженно моля о милосердии. Циклоп простил его и даже обласкал, не стал отнимать сатрапию. Антигон тяготился походом на восток, ибо слишком многое сейчас решалось на западе. Следовало возвращаться, но сначала нужно навести здесь порядок. Не желая сверх необходимости распылять силы и разбрасываться преданными людьми, Антигон оставил части побеждённых сатрапов их владения. Те, что были не очень важны и слишком отдалены.
– У меня есть к тебе дело, почтенный Сибиртий. "Серебряные щиты" оказали мне услугу, которая заслуживает щедрой награды. Старейшие воины нашего великого царя, самые доблестные из нас, достойны великой чести – охранять самые отдалённые рубежи царства. Поручаю их тебе. Раздели их, и распредели по крепостям в своей сатрапии. Выбери самые восточные. Сделай всё без шума и волнений и будешь вознаграждён. В Македонию не должен вернуться ни один из них.
Антигон посмотрел на сына. Лицо Деметрия всё время оглашения приказа оставалось непроницаемым. Встретив взгляд отца, он еле заметно кивнул и вышел из шатра. За ним, пятясь и кланяясь, последовал Сибиртий.
Антигон посмотрел на Ономарха.
– Обставишь дело так, чтобы всё указывало на Тевтама. Когда он отбудет из лагеря, догонишь и прилюдно свершишь суд. Ты всё понял?
Ономарх коротко кивнул.

Отредактировано Jack (01-07-2017 18:22:32)

+1

9

http://samlib.ru/img/t/toktaew_e_i/smithers/smithers_gabiene.jpg


Нисса, Каппадокия. Четыре месяца спустя

– Мама! Мамочка! – детский голос звенел в залитом солнцем мраморном портике, словно серебряный колокольчик.
– Стой, куда летишь! Лоб расшибёшь!
– Мама, смотри, что у меня!
Темноволосая девочка лет семи, босая и растрёпанная (и когда успела, ведь вроде бы только что заплетали), одетая в пёструю рубаху до колен, всю перепачканную в песке, подлетела к красивой молодой женщине с печальными глазами. Протянула раскрытую ладошку.
– Что тут у тебя? Зуб. Второй уже.
– Мамочка, я тебя люблю! – девочка ткнулась в живот, кольнув женщину выбившейся из волос бронзовой заколкой.
– Тихонько, глупая, забодаешь меня. Ну-ка дай, я посмотрю.
Дочь послушно открыла рот. Ртаунийя осторожно коснулась пальчиком зубов.
– Ещё один качается. Скоро молочные выпадут и вырастут настоящие, крепкие. Будешь зубастая-зубастая!
– И Аршаму укушу!
– Не надо его кусать, что он тебе плохого сделал?
– Он дурак!
– Ты сама виновата, сперва задираешь его, потом сама же и ревёшь. Он хоть и младше тебя, а уже сильнее. Не зря же его зовут Аршама. Ты где у меня так извозилась?
Ртаунийя отряхнула дочь, та вырвалась, запрыгала вокруг матери.
– Всё равно он дурак!
– Ратика, я сейчас тебя накажу, засранка, – погрозила пальцем Ртаунийя, – ну-ка скажи, что имя брата означает на языке батюшки.
Дочь шмыгнула носом, послушно произнесла по-эллински:
– "Наделённый силой героя".
– Вот. Не задирай Аршаму больше, а то он тебя ещё больнее побьёт.
Девочка отвернулась, изображая обиду.
– Ну, не дуйся, иди обниму. Молодец, уже лучше говоришь, – похвалила Ртаунийя, – почаще с Геликой говори, а то скоро батюшка приедет и рассердится.
Женщина поцеловала девочку в щёку. Той надоело обниматься.
– Пусти, я побегу!
– Ну, беги.
Ртаунийя долго смотрела ей вслед, грустно улыбаясь. Давно ли Ратика была совсем крохой, а уже носится, как лань. Не удержать. И всеми командует. Царица... Не зря же её истинное имя – Ратахшахра. "Дар царства". Ратика, "Старательная" – просто ласковое детское прозвище.
Сына Ртаунийя звала персидским именем только при дочери и ещё в присутствии старого Фравартиша. Это имя – то немногое, что ей останется от обожаемого мальчика, когда он уйдёт в мир мужчин. На людях он всегда был Филиппом. Так назвал его отец. В честь великого царя. Дочь, конечно, тоже носила македонское имя – Ланика, но до девочки пока македонянам нет дела.
Ртаунийя была младшей дочерью хшатрапавы Артавазды, одного из самых родовитых вельмож великого хшаятийи хшаятийянама Дарайавауша, царя царей Дария Кодомана.
Когда великий Искандер вернулся из Индии, он пожелал женить своих друзей на знатных персидских девушках. В их числе оказалась и Ртаунийя. Ей говорили, что её мужа царь одарил великой честью – можно сказать, породнился с ним через неё. Старшая сестра Ртаунийи когда-то была любовницей царя и даже родила ему сына[7].
Имя мужа она смогла правильно выговорить далеко не сразу. Иные из царских друзей отослали жён тотчас после того, как отгремели свадьбы в Сузах. Лишь немногие, в их числе Эвмен и Селевк оставили их подле себя. Селевк влюбился в свою Апаму без памяти. Эвмен долго привыкал к Ртаунийе, Артонис. Был нежен и ласков, но она всё же чувствовала в нём некую холодность. Однако всё потом наладилось, он привязался к ней.
Родилась дочь. Эвмен назвал её Ланикой, в честь кормилицы царя. Говорил, что хотел сделать ему приятное, ибо царь в те дни переживал большое горе – не так давно умер его лучший друг, Гефестион.
Ртаунийя согласилась. Муж – господин. Его слово – закон. Ланика, так Ланика. Хотя для неё, персиянки, такое имя девочки звучало странно[8]. Сама она тайно дала дочери другое имя, но и то потом переиначила в Ратику. Так меньше косых взглядов.
Когда Искандер умер, Эвмен ушёл завоёвывать Каппадокию, а потом перевёз сюда семью. Здесь родился Филипп. Эвмен почти не бывал дома, всё время воевал.
Последний раз Ртаунийя видела его три года назад, прежде, чем он ушёл на восток.
Ратика тогда его испугалась, не видела год (несколько месяцев Эвмен провёл в Норе), но потом посидела на руках у отца, подобрела. Только недовольно морщила носик, дескать батюшка, когда целует, больно колется бородой.
"Ты что, ёжик?"
Отец заулыбался. Сказал, что одичал на войне. Бороду сбрил.
Эвмен писал жене часто, вот только забрался в такую даль, что письма шли долго. После смерти Искандера сатрапы скверно следили за работой почтовых станций, созданных некогда Ахеменидами. Вот уже несколько месяцев от мужа не было вестей. Ртаунийя беспокоилась, спрашивала Фравартиша, немногих приставленных к ней македонян, нет ли новостей. Те разводили руками.
Женщина знала, что муж потерял почти всё, что имел, что и его сатрапия теперь принадлежит другому, но здесь, в тихой окраинной Ниссе "фригийцам", слугам Антигона, не было до неё и детей дела.
В Каппадокию, "Страну прекрасных лошадей" пришла весна, сошёл снег и горные реки наполнились до краёв. Повсюду распускались цветы, даже бурая каменистая равнина к северу от Ниссы превратилась в пёстрый ковёр.
Ярко светило солнце, и женщина подставила лицо его тёплым лучам. Блаженно прикрыла глаза, прислонилась к разогретой колонне.
"Всё будет хорошо. Он вернётся…"
– Госпожа моя? – услышала она голос Фравартиша.
Старый воин отца, приставленный к ней в качестве телохранителя, искал хозяйку.
– Я здесь, Фравартиш. Что случилось?
– К тебе прибыли люди твоего супруга, госпожа.
– Письмо? Они привезли письмо?
– Я не знаю, госпожа. Но они не похожи на обычных гонцов. Это Иероним и Антенор.
– Они же не расстаются с мужем, – удивилась Ртаунийя, – что они здесь делают? Пригласи их поскорее.
Фравартиш кивнул и вышел. Через некоторое время в портик вошли два измождённых человека в запылённых дорожных плащах. Она хорошо знала обоих.
Иероним шагнул вперёд.
– Радуйся, госпожа моя, Артонис, – произнёс он негромко. Осёкся.
Мрачный Антенор не двинулся с места. Он прижимал к груди какой-то объёмный свёрток. Было видно, что полотно скрывало нечто тяжёлое.
– Что случилось? Почему вы здесь?
– Мы… – начал было Иероним, но замялся. Было такое ощущение, что в горле у него стоял ком.
Кардиец оглянулся на Антенора. Тот принялся бережно разворачивать свёрток. В лучах солнца засверкало начищенное серебро.
Это была урна.
Ртаунийя почувствовала, что ноги её не держат, схватилась за сердце и начала оседать на землю. Фравартиш и Иероним подхватили её.
– Мама! – раздался детский вскрик.
Из-за колонны выглядывала девочка. Антенор перехватил её испуганный взгляд, недоумевающий, почему мама вдруг закрыла лицо руками.
На его загорелой грязной щеке заблестела светлая полоска.

– Ты позаботишься о них? – спросил он Иеронима позже.
– Конечно, – ответил тот, – они мне, как родные. Может быть ты всё-таки останешься?
Антенор покачал головой.
– Тут всё приберёт к рукам Антигон.
– Да, – согласился Иероним, – но за Артонис и детей не беспокойся. Антигон благороден и не причинит им вреда.
– Благороден? – недобро усмехнулся Антенор, – какой же ты всё-таки доверчивый, Иероним. Циклоп убил Эвмена.
– Это сделал Тевтам, – устало, будто объясняя нерадивому ученику прописную истину, сказал Иероним, – и он уже заплатил за своё преступление.
– Ага, прямо посреди лагеря Циклопа. Зашёл в шатёр, который охраняла целая толпа людей Циклопа. И подло убил. А потом спокойно уехал с Сибиртием. Я уже большой мальчик, Иероним. Не верю в сказочки для простаков.
– Мы обсуждали это тысячу раз, – отвернулся Иероним, – и я снова прошу тебя, не называй его Циклопом.
Антенор перегнулся через перила террасы, расположенной над крутым обрывом, и сплюнул вниз. Старая песня, слышанная ещё в Норе. Антигон снова приветил Иеронима, снова обаял, сразил обхождением. И вот результат – кардиец опять растаял, как масло на солнце. А как же Эвмен? Ну как… Так получилось. Печально, конечно. Великий человек. Иероним непременно напишет о нём книгу. За четыре месяца в пути Антенор устал слушать бредни про благородного Антигона и его сына, в коем кардиец уже видел второго Александра. Как он доблестен, великодушен, умён и красив. Тьфу…
Антенор давно уже решил для себя, что в Ниссе не останется. Нет-нет, да начинала покалывать совесть – получалось, что он бросал семью Эвмена на произвол судьбы. Отдавал в руки Циклопа.
Когда они пересекли Евфрат, Антенор вспомнил про Фарнабаза. Брат Артонис вроде бы точно был ещё жив. Последний из девяти. По крайней мере про остальных давно ничего не слышно. Фарнабаз сражался с Эвменом против Кратера, но исчез из виду после поражения при Оркиниях. Позже Антенор слышал о нём, как о вполне живом и здравствующем, но было это давно и где он находился сейчас – неизвестно. Идею отвезти к нему Артонис с детьми пришлось оставить. К тому же горячо воспротивился Иероним.
"Чтобы дети Эвмена воспитывались персом? Не бывать тому!"
На пороге Ниссы Антенор твёрдо знал, что не останется. Сейчас, после того, как увидел глаза этой девочки, он уже не был так уверен, что поступает правильно. Пришлось ломать себя. А совесть? Совесть неплохо топится в вине.
– Ты окончательно решил? – спросил Иероним.
– Да. Уйду завтра на рассвете.
– Зря. Зря ты так относишься к Антигону. Не таков он, как думаешь. Жаль.
– Прошу тебя, избавь меня от всего этого.
Антенор собрался покинуть террасу. Иероним задержал его.
– Куда ты пойдёшь, друг?
Антенор долго молчал, прежде чем ответить.
– Не знаю. Ойкумена велика и дорог в ней много.
Иероним вздохнул. Антенор зашагал прочь. Остановился. Повернул голову и бросил через плечо.
– И вот ещё что, Иероним. Если ты всё же напишешь свою книгу, как собирался, не пиши ничего обо мне.

   [7] Барсина, дочь сатрапа Артабаза родила Александру вне брака сына Геракла. Царь его законным наследником не признал.
   [8] На персидском "ланика" означает – "воин".

http://samlib.ru/img/t/toktaew_e_i/smithers/smithers_mainmap.jpg

+1

10

Jack написал(а):

Долго сомневался, стоит ли выкладывать. Не та тема, которая сейчас интересна.


это называется смелость

Ни на что не претендуя...
Давать вводную читателю через диалоги персонажей... такой... рискованный приём. Очень сложно соблюсти грань. Читатель должен чувствовать героя, а не описание.

предложения короткие, как бы рубленные... читать сложно.
Будете писать что-нибудь ещё, представьте себя пулемётчиком. Слова-патроны, ноутбук - пулемёт. Вы стреляете в ростовую фигуру, фигура движется. Очередь короткая, очередь короткая... длинная очередь, на полленты, чтобы прям в голову...
Как-то так.

0


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Осколки