Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Осколки


Осколки

Сообщений 11 страница 20 из 24

11

Глава 1
О том, как полезно знать ремёсла

Библ, Финикия. Весна первого года 116-й Олимпиады[9]

В восьмой год царя Александра, когда Филиппа-Арридея уже совместно с ним не называли, а упрямые афиняне в счёте лет упоминали только то, что в Афинах архонтом был Демоклид, богам, по всем приметам видать, сделалось скучно.
Семь лет наследники Божественного развлекали его тень обильным кровопусканием, как вдруг гекатомба[10] пошла на убыль. Антигон прибрал к рукам все восточные сатрапии. Зарезал Пифона, который, если хорошо подумать, был творцом его победы над непобедимым кардийцем. Вступил в Вавилон, где потребовал от Селевка отчёта о доходах. Тот подобной подлости от Одноглазого никак не ожидал и на всякий случай сбежал в Египет к Птолемею, где принялся жаловаться на жизнь. Да так растрогал Лагида своими стенаниями, что тот назначил его навархом.
Сам Птолемей четырьмя годами ранее беззаконно и практически без борьбы отобрал у сатрапа Лаомедонта Сирию, а ныне был всецело поглощён перевариванием проглоченного куска и на деяния Циклопа поглядывал вполглаза.
На западе царица-мать Олимпиада дорвалась, наконец-то, до власти и с упоением начала мстить всем своим многочисленным обидчикам. Убила слабоумного беднягу Филиппа-Арридея вместе с его женой, интриганкой Эвридикой, которой чуть-чуть не повезло самой превратиться во вторую Олимпиаду. Истребила множество знатных македонян, сторонников и родственников ныне покойного регента Антипатра, которого в течение пятнадцати лет безуспешно пыталась сожрать и всячески очерняла в письмах к сыну. Всем отомстила, все обиды припомнила, и действительные, и придуманные. В те дни многим чудился исполненный злорадства хохот, будто бы доносившийся с вершины Олимпа.
Торжество царицы-матери длилось недолго. Хорошо смеётся тот, у кого больше таксисов[11]. Больше их обнаружилось у Кассандра, сына Антипатра. Он захватил и казнил Олимпиаду, а её сноху и внука (законного царя, между прочим) заточил в крепости.
Тенями сошли в Аид те, за чьи права который год македоняне вставали брат на брата, и страстей в Ойкумене сразу поубавилось. Сатрапы и стратеги всё ещё бодались да порыкивали друг на друга, но как-то уже пресно, без былого огонька. Куда им, до безумной ярости Олимпиады или гениальной изворотливости Эвмена. Вон, мерзавец Лагид нахапал себе земель, почти за меч не подержавшись.
Скучно.
Тут-то тем, кто не дурак, и стало понятно – это затишье перед бурей. Уж если не война, то, не иначе, грядёт мор, глад и хлад. Боги скуку не любят.
И бедствия воспоследовали. Вот только зря тряслись македонские козопасы. Божественному было наплевать на убийц его матери и наказанием оскорбителей он озаботиться не соизволил. Беда пришла к другим людям. Видать, кое-кому на Олимпе так было интереснее.
Весной над Родосом разверзлись небесные хляби. Город дважды переживал наводнения, но нынешний потоп по силе превзошёл предыдущие. С небес обрушился невероятной силы ливень и град. Градины весом в мину и даже больше проламывали крыши. Чудовищные потоки воды рушили здания, не щадили храмы. Даже городские стены не устояли перед ними. Погибло множество людей.
Этой напастью дело не ограничилось. Осенью на небе появилась косматая звезда[12]. Смертные затаили дыхание в ожидании новых несчастий, которые предвещала небесная странница.
Зимой в Македонии, Фракии и на берегах Понта ударили такие морозы, каких и самые древние старцы не помнили. Даже в Сирии выпал снег. Уж там-то кто из богов злобствовал? Эллинские или местные? Поди, разбери, кто тут теперь властвует, после того как Александр взбаламутил всю Ойкумену.
Зима вышла хоть и чересчур суровой, но неожиданно короткой. Тёплые деньки в "Стране пурпура"[13] начали прибывать уже в начале антестериона[14]. В Эгеиде ещё не окончился сезон штормов, ещё дремали в корабельных сараях зимовавшие на суше крутобокие пенители морей, а в Финикии они уже вовсю распускали паруса. Каждый день всё новые и новые караваны купцов прибывали к побережью из глубин Азии, оживляли торговлю, пробуждая её от зимней спячки.
Поначалу, конечно, всех радовала подобная милость Благого Господина Баал-Хамона, но вскоре благодарственные молитвы поутихли, а косматую звезду снова припомнили. В середине месяца виноградной лозы солнце жарило уже совершенно по-летнему, вызывая тревожные мысли о грядущей засухе.
В Библе жизнь на торговой площади возле храма Баалат-Гебал[15] кипела лишь в утренние часы. К полудню площадь пустела. Торговцы, ремесленники, трапедзиты-менялы, покупатели, нищие, воры и стражники спешили укрыться от зноя. Некоторое оживление ещё наблюдалось на краю торговых рядов, в окрестностях Священного бассейна, где росло несколько дубов. Их тень и близкая водная гладь давали спасительную прохладу и именно сюда направлялся Антенор, с самого утра толкавшийся по рынку.

   [9] 315 год до н.э.
   [10] Гекатомба – жертва ста быков.
   [11] Таксис – подразделение фаланги численностью в 1500 человек. Командовал таксисом таксиарх.
   [12] В 316 году состоялось очередное прохождение кометы Галлея.
   [13] "Страна пурпура" – Финикия.
   [14] Антестерион, "месяц виноградной лозы", начинался в середине февраля.
   [15] Баалат-Гебал – "Владычица Библа", верховная богиня этого города. Отождествлялась с египетской Хатор, богиней неба, любви, женственности, красоты, плодородия, веселья и танцев.

+3

12

Светлокожий македонянин отчаянно страдал от жары и спустил с плеч пропитанный потом хитон. Солнечные лучи без труда проникали сквозь неплотное плетение его грубой соломенной шляпы и дабы не обгорели шея и плечи, он набросил на них свёрнутый в несколько раз плащ.
Место было занято. Под облюбованным Антенором дубом стоял воз, с которого два сирийца торговали раскрашенными горшками.
– А скажите, почтенные, – спросил македонянин, – кому из богов справедливее вознести хвалу за столь великолепную погоду? И услышит ли чужеземца Баал-Хамон?
– С чего вдруг тебя это беспокоит? – спросил один из сирийцев, тот, что постарше, – вы, яваны, всех богов зовёте по-своему. Своим богам и молись.
– То верно, – согласно кивнул Антенор, – но за время, что я провёл здесь, меня не покидала мысль, что на чужих богов хорошо плевать, когда за тобой стоит пара таксисов крепких ребят с сариссами. Да и то, наш царь предпочитал с ними не ссориться. А в моём нынешнем положении не вредно запомнить пару-тройку молитв к здешним хозяевам.
Выглядел он скверно. Давно не брил бороды, оброс, исхудал. Край видавшего виды хитона обтрёпан и подшит кое-как – только чтобы за раба не приняли. Всего имущества – нож за поясом и плащ с прорехой.
– Если так весной жарит, что летом будет? – пробормотал македонянин себе под нос, ни к кому не обращаясь, – этак ведь и сдохнуть не мудрено.
– А верно говорят, будто у вас зымой море в твэрд прэвращаеца? – спросил молодой сириец.
– Не, это у скифов, – ответил Антенор, – у нас, в Македонии, море, как море.
– Значит, нэт такого у вас? Так и думал, что врут.
– Я слышал, будто в эту зиму в стране колхов произошло какое-то несусветное бедствие. Вроде как действительно море замёрзло на несколько стадий от берега, – возразил Антенор.
Он бегло болтал по-персидски, легко по речи отличал мидянина от бактрийца, мог вполне сносно объясниться и с финикийцем, и с теми же сирийцами на их родных языках, но пригождались эти навыки ему нечасто. Здесь все говорили на аттическом наречии. Обрастая варварскими словечками и упрощаясь, оно стремительно превращалось во всеобщий язык.
– Брехна, – уверенно заявил молодой, – морякам вабче вэрит нилза. Врут через слово, как дышат.
– Я слышал такие речи и про купцов, – прищурился Антенор.
– Ты кого назвал лжецом, а? – моментально взвился сириец.
– Точно не тебя, почтенный, – примирительно поднял руки Антенор, – ты ведь, как я погляжу, гончар?
Он поспешил сменить тему разговора и принялся расхваливать роспись товара. Мода на всё эллинское добралась и сюда. На горшках красовались олимпийские боги и герои. Их явно копировали с аттических образцов, вот только до оригинала им было, как муравейнику до Олимпа.
– Это что тут нарисовано? – поинтересовался у сирийцев ещё один прохожий.
– Поедынок Гектора с Агеллай, – сказал сириец, – нравица?
– С Ахиллом, – поправил Антенор.
– Да сколько можно малевать такое? – фыркнул прохожий, – с афинскими всё равно не сравнить. Изобразил бы лучше голых баб!
– Нашёл чего просить, он их такими убогими рисует, что так и хочется одеть! – прыснул его товарищ.
Молодой сириец аж побагровел, дар речи потерял. Пожилой гончар возмутился.
– Ай, уважаемый, не покупаешь, зачем хаять? Давай, ходи отсюда.
Антенор не стал участвовать в перепалке, полез ближе к воде. Какой-то зазывала, сорвавший голос, устало хрипел:
– Папирусы. Чистые папирусы. Для письма.
– А чего они в пятнах? – спросил Антенор, – рыбу заворачивали?
Зазывала скривился.
– Иди отсюда, слушай, да?
Неподалёку группа зевак делилась впечатлениями от посещения передвижного зверинца.
– Да видел я ту гиену, тоже мне диво. Псина и псина. Вот в прошлом году два родосских купца показывали на островах павлина, вот это чудо из чудес. Говорят, из самой Индии привезён.
– Павлина? Что это за зверь?
– Не зверь, а птица.
– Птица? И сладко ли поёт?
– Нет голоса ужасней. Мне Архилох напел, я содрогнулся.
– Архилох? Ему можно верить. Что же в ней тогда примечательного?
– Я слышал, красоты она неописуемой.
– А это случаем не те два родосских прохвоста, что третьего дня тут похвалялись своими подвигами? Признаться, я чуть было не уснул во время этой повести...
Антенор непроизвольно зевнул, и вдруг напрягся. Вытянул шею, высматривая что-то или кого-то поверх голов.
Четверо рабов тащили дорогие открытые носилки, на которых возлежал богато одетый полноватый старик. Навстречу носилкам степенно вышагивали два вола, тянувших телегу, нагруженную какими-то тюками.
Рабы попытались с телегой разминуться. Хозяину это, как видно, не понравилось, он прикрикнул, чтобы посторонились волы. Рабы послушно остановились, а волы нет. Рабы вынужденно подались в сторону, один из них оступился, носилки накренились, и хозяин кубарем покатился на землю под хохот зевак. Телега проехала мимо.
Старик с кряхтением поднялся и разразился потоком брани в спину зажиточного крестьянина, восседавшего на мешках. Тот обернулся и невозмутимо показал старику неприличный жест. У деда встопорщилась ухоженная борода.
– Да что же это такое делается, люди?! Меня, всеми уважаемого Гамил-Нинипа, отдавшего здоровье ради спасения Отечества поносит всякий немытый скот?! Доколе?!
– Чего орёшь, старый? – окликнул старика какой-то прохожий, – когда это ты сражался за Отечество?
– Да я с персами... – закипел старик, оглядываясь по сторонам в поисках насмешника, – да я...

+2

13

Старик задохнулся от бешенства, закрутил головой, высматривая очередного обидчика. Взгляд его упал на провинившегося раба, который стоял, ни жив, ни мёртв.
– Ах ты, мерзавец! Скотина тупая!
Он выхватил из носилок палку и замахнулся на раба, но не ударил, его руку перехватил Антенор.
– Не бей парня, Нинип. Убьёшь, ему же обидно будет.
Старик резво вывернулся, сверкнул очами, собираясь обрушиться на нового негодяя, но неожиданно стушевался.
– Ты что ли опять? Чего ко мне привязался? Не знаю я ничего! Сказал ведь уже раз – не знаю! Да и знал бы, не перед тобой, оборванцем, мне ответ держать!
– Да ладно? – притворно удивился Антенор, – а мне показалось, ты прямо-таки мечтаешь кое-что мне поведать. Неужто обманулся?
– Обманулся, ты, обманулся. Иди своей дорогой, пока мои люди тебя не отделали!
– Эти, что ли? – усмехнулся Антенор и кивнул на обливавшихся потом рабов.
– Эй, Зор, где ты там, ленивая скотина? – закричал старик.
– Господин, не надо, господин, – тронул Антенора за локоть провинившийся раб.
Антенор уже и сам видел, что разговора не получится. К нему, поигрывая палкой, направлялся чернобородый лысый детина, вдвое шире македонянина в плечах.
– Хватай его Зор! – завопил старик.
Тот, однако, в точности исполнять приказ не спешил. Приближаясь к македонянину, он на мгновение скосил глаза куда-то в сторону. Потом снова уставился на Антенора.
– Ты. Ходи отсюда. Хозяин говорить не будет.
Антенор снова усмехнулся, но на рожон лезть не стал. Шагнул назад, повернулся. И тут на него налетели, едва с ног не сшибли. Какой-то оборванец, обликом почти неотличимый от самого македонянина.
– Смотри, куда прёшь!
Оборванец в ответ пролепетал что-то невнятное и был таков.
Антенор отошёл в сторону, исподлобья поглядывая на Гамил-Нинипа, который продолжал орать на рабов и Зора. И вдруг схватился за пояс.
Ножа не было.
Взгляд Антенора внезапно сделался очень озабоченным. Он огляделся по сторонам и заторопился прочь с площади.
За храмом Баалат располагался дворец наместника. Раньше он принадлежал царям Библа, но после падения Ахеменидов нынешний царь Адар-Мелек присвоил себе более роскошный персидский дворец, а свои прежние покои уступил наместнику Александра. Потом здесь разместился чиновник, назначенный сатрапом Лаомедонтом, а когда Финикию захватил Птолемей, эти хоромы достались его людям.
Антенор вошёл в небольшой неприметный домик, стоявший неподалёку от дворца. Здесь обитал архифилакит[16] Павсаний, местный глава службы, которую Лагид недавно учредил в Египте, а теперь распространил и на Сирию.
Скучавшая у входа стража пропустила Антенора внутрь беспрепятственно. Его здесь знали. Павсаний сидел за столом, заваленном папирусами и что-то писал. Бросил быстрый взгляд на вошедшего, и вновь углубился в работу.
– Что скажешь? Говорил с Нинипом?
– Говорил, – процедил Антенор.
– И как?
– Никак.
– Понятно, – безо всякого выражения сказал Павсаний.
Некоторое время оба молчали. Архифилакит посадил на папирус кляксу, вполголоса выругался и снова посмотрел на Антенора.
– Я тебя предупреждал. Ты для них червь. Раздавят, и не даже не успеешь разглядеть, кто.
– Что же, отступиться? – недовольно спросил Антенор.
– Это было бы разумно.
– И это говорит мне архифилакит.
– Просто я знаю пределы своих возможностей, – пожал плечами Павсаний, – они распространяются не слишком широко. Ты норовишь перейти дорогу уважаемым людям. Кончится тем, что тебя найдут в какой-нибудь канаве с перерезанным горлом.
– Казнён невиновный, – сказал Антенор, – истинный преступник на свободе. И всем наплевать.
Павсаний снова оторвался от папируса.
– Конюх был виновен. Лошадей украл? Украл. Сознался. Чем ты недоволен?
– Тем, что лошадей не нашли.
– Ну, что же тут сделаешь. Смирись. Лошадки уплыли, и награды от Мелека тебе уже не видать. Не повезло, сочувствую. Как думаешь, это отскрести можно?
Последние слова его относились к испорченному папирусу.
– Возьми новый, – буркнул Антенор.
– Ага, сейчас. У меня пальцы уже задеревенели, опять всё заново переписывать?
– Купи раба. Я сегодня слышал зазывалу, продавали раба, знающего три письменных наречия, включая эти ваши египетские картинки. А насчёт уплывших лошадок, я же говорил тебе – в порту их не видели.
– Не обратили внимания.
– Это же царские лошади, как можно на них внимания не обратить? Весь город их на Играх видел.
Павсаний пожал плечами.
– Если без дорогой сбруи, почему нет? Лошади, как лошади.
– Э, Павсаний, сразу видно, что ты ничего в этом деле не понимаешь. Это же "нисейцы"! Их стать ни с чьей другой не спутать. Они таких деньжищ стоят, каких ты и представить не можешь.
– Я могу представить довольно много, – пробормотал Павсаний, скобливший кончиком ножа ещё не совсем подсохшие чернила.
– Да и к тому же той гиппогоги[17], которую назвал конюх, в порту не было. И погода была плохая.
– Вот потому никто лошадок и не видел. Погода была плохая, никто в порту праздно не шатался.
Антенор покачал головой.
– Ну, допустим, ты прав, – сказал Павсаний, – на корабль их не заводили, городская стража тоже не видела. Куда же они делись?
– Сто раз уже говорил, в конюшнях Эшмуназара надо посмотреть.
– Ха, кто ж тебе это даст? Даже сам царь к нему с обыском нагрянуть не посмеет. Да и домыслы это всё. Никаких доказательств того, что царских лошадей украл Эшмуназар, у тебя нет. Приказчик его с тобой разговаривать не стал. Не подступиться к ним, а нам нет резона ссориться с этими людьми. Тут не Египет. Пока что.
Антенор недовольно посопел, но ничего не ответил.
– Ты чего пришёл-то? – спросил Павсаний. – Поплакаться, что Нинип с тобой не стал разговаривать? Или может его мальчики тебе бока намяли?
Антенор кашлянул.
– Тут… такое дело. Нож у меня украли.
– Нож?
– Ну да. Помнишь, рукоять ещё приметная такая.
– Точно украли? Может, потерял?
– Точно.
Павсаний сунул гусиное перо в чернильницу, отложил в сторону папирус и скрестил руки на груди.
– Вор у вора дубинку украл?
– Я не вор, – огрызнулся Антенор, – ты же меня знаешь.
Павсаний покивал.
– Ну да. Целых три месяца.
Антенор решил эту тему не развивать.
– Ты ведь понимаешь, что происходит? К чему грабить нищего? Если только не нужно, чтобы вскорости обнаружился покойник с моим ножом в груди. А уж опознать нож видаки найдутся.
Павсаний поскрёб подбородок. Откинулся на спинку кресла и посмотрел на Антенора так, будто впервые его увидел.
– Да уж. Похоже, я был неправ. У кого-то рыльце-то и впрямь в пушку. И это не конюх. Интересно, почему они тебя решили не просто втихушку зарезать, а подставить?
– Не знаю.
– А может это не Эшмуназар? Может, ты ещё кому дорогу заступил? Наш пострел везде поспел, а?
Антенор не ответил.
Павсаний помолчал немного, потом сказал.
– Хорошо, что сразу пришёл ко мне. Ступай пока. Если что нехорошее случится, если местные тебя схватят, я прикрою.
– Павсаний, – попросил Антенор, – возьми меня к себе.
– Нет. Ты мне как отакоуст[18] более полезен.
– Тогда денег дай! – рассердился Антенор. – Я тебе тут не за спасибо уши заливаю!
– Ты пока не очень-то много туда залил, – скривился Павсаний, но всё же потянулся к шкатулке, стоявшей на столе, и отсчитал четыре обола.
Антенор некоторое время молча взирал на медяки.
– Павсаний, ты совсем охренел? Гребец триеры столько за два дня получает!
– Ну, так иди и греби, если тебе мало, – огрызнулся Павсаний, но всё же добавил ещё четыре монеты, – "мало", кошка кричала… Хватит пока с тебя, ступай.
– Скупердяй… – процедил Антенор и вышел.
К вечеру он пришёл на окраину города, к заезжему дому, самому дешёвому в Библе и служившему ночлежкой для бедняков, не имевших крыши над головой. Заезжий дом сей более напоминал хлев, нежели место, где пристало ночевать людям, но Антенору сейчас было не до излишеств. Не под звёздами спать, и то ладно. Днём хоть и жара, но ночи холодные. Околеешь в два счёта. Однако и тут его ждал неприятный сюрприз.
– Эй, явана! Ты нэ забыл про долг? – тепло приветствовал македонянина хозяин заведения, сириец.
– Не забыл, – буркнул Антенор.
Он пошарил в складке пояса, длинной полосы льна, сложенной вдоль, и вытащил несколько медяков. За соломенный тюфяк в комнате с тараканами, где храпело и пускало ветры человек десять, тут брали два халка в день, четверть обола. Однако Антенор уже задолжал столько, что сразу же расстался со всеми деньгами, которые ему выдал Павсаний.
Хозяин монеты сгрёб, пересчитал. Внутрь македонянина не пропустил.
– С тэба ещё два обол.
– Я позже расплачусь. Отдал же большую часть.
– Мнэ надоело ждат. И драхма впэрёд давай. Мало платишь.
– Да чтоб тебя… – буркнул македонянин.
Он снова порылся в поясе и вытащил всего одну серебряную монетку, да и ту обломанную. Скрипнул зубами.
– Прости, уважаемый, боги нынче мне не благоволят.
– Нэт дэнег?
Антенор покачал головой.
– Проваливай. Нэ забывай про долг. Найду из-под зэмля.
Антенор вздохнул.
"Придётся снова уподобиться собаке Диогену".
Ночевал он в большой бочке в порту. Закутался в плащ и всю ночь стучал зубами, размышляя, как быть дальше.

   [16] Архифилакит – полицейский чиновник в эллинистическом Египте.
   [17] Гиппогога – судно для перевозки лошадей.
   [18] Отакоуст – соглядатай, шпион, агент внутренней разведки (агент внешней разведки – катаскоп).

+2

14

Дела шли скверно уже давно. В Ниссе Артонис снабдила его деньгами, но хватило их ненадолго. В Киликии Антенор продал шлем. Потом пришла очередь льняного панциря. Остался меч.
В Тарсе Антенор свёл знакомство с лихими людьми, промышлявшими морским разбоем, но пробыл в их обществе недолго. Душегубство не на войне ему претило. Он никак не мог найти себе занятие. Пойти наёмничать? Поначалу он гнал эту мысль, не желая снова участвовать в усобицах сатрапов-изменников. Не хотелось самому предавать всё то, ради чего сражался и погиб Эвмен. Однако голод не тётка, и в последнее время македонянин частенько подумывал, что идея не столь уж и плоха.
Чем он только не занимался. И скот перегонял на зимние пастбища и беглых рабов разыскивал. В последнем особенно преуспел, но вступил на этом поприще в серьёзные тёрки с некоторыми глубокоуважаемыми людьми. Из Киликии пришлось убраться.
В Иссе Антенор продал меч и направился в Финикию, в надежде поступить в ангарейон. При Лаомедонте в Сирии сеть подорожных станций, где царские гонцы-ангары, "летевшие быстрее журавлей", могли получить свежих лошадей, почти развалилась, но рачительный Лагид начал всё восстанавливать заново. Однако ни в Триполе, ни в Библе Антенора в ангарейон не взяли. Не захотели связываться с подозрительным голодранцем в таком деликатном деле, как доставка государственных писем, чаще всего секретных. Даже не поверили, что он верхом ездит.
Кто знает, до какой крайности он бы докатился, если бы не случайно подслушанный на рынке разговор о краже. Антенор всегда отличался наблюдательностью, да и нить его судьбы в тот момент свилась исключительно удачно – вора он вычислил очень быстро, чем обратил на себя внимание архифилакита. Павсания особенно впечатлило то, что в Библе Антенор обретался лишь несколько дней и, тем не менее, моментально сориентировался в незнакомом городе среди незнакомых людей. Так Антенор и сделался отакоустом, "ушами" архифилакита. В сей роли он себя чувствовал неуютно, но тешился надеждой, что дела рано или поздно пойдут на лад.
Однако что-то не пошли. Вскоре после Посейдоновых Игр, на которых победу одержала колесница, снаряжённая царём Адар-Мелеком, по Библу пронёсся слух, будто лошадей украли. Виновного назвали быстро – им оказался скорбный умом конюх царских конюшен. Под пыткой он оговорил себя. Лошадей не нашли. Косноязычный конюх, которого лошади понимали куда лучше, чем люди, заявил, будто продал красавцев какому-то киликийцу, который уже отчалил.
Антенора к следствию никто не допускал (ещё бы тут всякий голозадый свой нос везде совал), но обстоятельства дела выплеснулись наружу и растеклись по языкам. Македонянин усмотрел кучу противоречий и начал копать сам, без разрешения Павсания, не имея никаких полномочий для дознания. Просто походил по городу и кое-кого поспрашивал. Когда всё взвесил, возникло у него подозрение, что к краже имеет отношение Эшмуназар, один из знатнейших и богатейших людей Библа. Родич Энила, предыдущего царя, ныне покойного. Чем обвинять такого, лучше уж сразу самому себе могилу вырыть. Ну и вот, похоже, действительно вырыл.
Утром следующего дня, едва только "встала из мрака младая, с перстами пурпурными Эос", как говорил один слепой поэт, Антенор вылез из бочки. Поёживаясь, побрёл в город по пустынной в сей ранний час дороге. Возле царских гробниц его окликнули.
– Господин!
– Кто меня зовёт? – огляделся Антенор.
– Господин, не ходи в город, тебя ищут.
– Кто ищет? Кто ты такой?
От серой стены отделилась тень. Македонянин прищурился, протёр сухие глаза, пытаясь разобрать черты лица. Наконец, ему это удалось. Тенью оказался провинившийся раб Гамил-Нинипа.
– Не ходи туда, господин. Тебе надо бежать.
– Это с какой стати? – удивился Антенор.
– Кто-то убил господина архифилакита. Все думают на тебя. В трупе нашли нож. Опознали, что твой.
Антенор побледнел.
"Твою же мать… А быстро тут у них…"
Он затравленно огляделся. Вокруг никого не было. Раб снова скрылся в тени.
– Стой! Погоди! Как ты меня нашёл?
– Я не могу оставаться, прости, господин.
– Почему ты предупредил меня? – спросил Антенор, ещё туго соображавший.
– Ты добрый, господин…
Мысли Антенора понеслись галопом.
"Как-то ведь нашёл. Знал, где нужно искать. Стало быть, и другие найдут. Что же делать-то? Поверить? Или пойти самому убедиться? Ага, там и скрутят. Того и ждут. Вот же сучье племя… Но каковы?! Зарезали не самого мелкого чиновника и ради чего? Ради коней эти сраных? Да не поверю ни в жисть. А вдруг бы всё вскрылось? Финикийская знать убивает людей Лагида. Да он тут камня на камне не оставит! Неужто настолько в своей безнаказанности уверены? Думают, будто Баала за бороду схватили? Что-то тут посерьёзнее творится, раз так осмелели".
Антенор развернулся и быстро зашагал назад, к морю. На корабль он без денег сесть не мог и потому всего лишь намеревался по берегу обойти городские стены и выйти на южную дорогу. К северу от Библа Триполь, там он уже был и знал, что снова идти туда бессмысленно. Ловить нечего. На востоке Ливан. С голыми руками в горах пропадёшь, местные имеют склонность к разбойному промыслу, но пристать к ним не получится, это не киликийцы, чужака не примут. Оставалась одна дорога – на юг, где лежали крупнейшие богатейшие города – Берит, Сидон и Тир. Как-то там его судьба сложится? А какой у него выбор?
Сборы ему не требовались, всё имущество на нём, так вперёд. Вот только на этот раз шансы сдохнуть от голода резко повысились.
Антенор залез в складку пояса и вытащил обломанную драхму, повертел в пальцах, подкинул на ладони. Задумчиво покусал губу.
– Сидон… Может, сразу надо было туда… И чего так долго раздумывал?
Антенор снова посмотрел на гордый рогатый профиль царя Александра. Эту монетку он нашёл в личных вещах Эвмена, когда Антигон разрешил им с Иеронимом забрать их. Монетка хранилась в небольшом кожаном мешочке в шкатулке с письмами, которые Эвмен спалил накануне сражения. Монетку оставил на месте. Может, просто не заметил. Теперь уже не узнать.
На мешочке иглой была процарапана надпись – "Сидон. Итту". Кто такой был этот Итту и где в Сидоне его искать, Антенор не имел ни малейшего понятия. Но ясно одно: человеку, предъявившему этот симболлон, Итту должен оказать некую помощь. Должен был при живом Эвмене. А как сейчас, одним богам ведомо.

+2

15

Окрестности Сидона

Дорога лениво повторяла нехитрые изгибы береговой линии, временами скрывалась в тени рощ акаций и вновь выбиралась на простор. Хорошая дорога. Старая, как само время, за многие века утрамбованная до такой плотности, что случись на ней прорости какому-нибудь семечку, ростку пришлось бы пробиваться к солнцу, всё одно, что через камень.
Многое повидала дорога. Без счёта прошло по ней одиноких путников и торговых караванов. Помнила она немало ратей, что с давних времён хаживали по Финикии с севера на юг, с юга на север. Слышала многоязыкую речь десятков народов. В последнее время здесь всё чаще звучал эллинский говор. Неспешные беседы, за которыми коротали долгие стадии купцы и воины. Нередко – песни. Вот и сейчас сильный мужской баритон весело выводил на всю округу:
– Различно женщин нрав сложил вначале Зевс:
Одну из хрюшки он щетинистой слепил –
Всё в доме у такой валяется в грязи,
Разбросано кругом, – что где, не разберёшь.
Сама ж – немытая, в засаленном плаще,
В навозе дни сидит, нагуливая жир[19].

Ему подпевали ещё, по меньшей мере, три глотки:
– Другую из лисы коварной создал бог –
Всё в толк берёт она, сметлива хоть куда,
Равно к добру и злу ей ведомы пути,
И часто то бранит, то хвалит ту же вещь,
То да, то нет. Порыв меняется что час.

Сипло посвистывала флейта. Скрипели большие, взрослому мужу по пояс, колёса. Позвякивали бубенчики на шеях четырёх волов, тянувших две телеги, на которых восседало пять человек. Ещё трое шли пешком, причём один из них вёл в поводу коня. Замыкал процессию всадник верхом на осле.
Облик путники имели пёстрый. Двое в персидском платье и штанах-анаксаридах. Остальные голоногие, на эллинский манер, но обладатель ушастого "скакуна" – явно финикиец, из местных. Все бородатые, загорелые, одетые добротно. Если не считать Антенора, который шёл рядом с запевалой и, будто позабыв печали и тяжкие думы последних дней, жизнерадостно вторил ему:
– Иной передала собака вёрткий нрав.
Проныра – ей бы всё разведать, разузнать,
Повсюду нос суёт, снуёт по всем углам,
Знай лает, хоть кругом не видно ни души.
И не унять её: пусть муж угрозы шлёт,
Пусть зубы вышибет булыжником в сердцах,
Пусть кротко, ласково упрашивает он –
Она и у чужих в гостях своё несёт.
Попробуй одолеть её крикливый нрав.

Возница передней телеги, пожилой перс, в ухоженную бороду которого годы вплели немало серебряных нитей, не подпевал, однако прищур его чёрных глаз выдавал, что он всё прекрасно понимает и над словами песни про себя посмеивается. Сидевший рядом с ним муж, плешивый широкоплечий эллин лет сорока, улыбался и отбивал ладонями ритм по борту телеги.
Запевала безо всякого стеснения драл что есть мочи горло, "красуясь" брешью на месте одного из верхних резцов:
– Да, это зло из зол, что женщиной зовут,
Дал Зевс, и если есть чуть пользы от неё –
Хозяин от жены без меры терпит зло.
И дня не проведёт спокойно, без тревог,
Кто с женщиной судьбу свою соединил…

Куплетов в песне было много, ибо женский нрав, как известно, весьма разнообразен. Одну из жён Зевс вылепил из комьев земляных, другую из морской волны, третью из осла… Всех слов Антенор не знал и потому к концу песни просто трясся от хохота, спотыкаясь на каждом шагу.
– Ну и голосина у тебя, Репейник! Небось, в театре пел? – поинтересовался он у запевалы.
– Да где уж нам, сиворылым, – усмехнулся тот.
– В театре твоё рыло никому не видно и не интересно, – заметил плешивый, – надел маску и вперёд.
– Да не, это не моё, – с притворной скромностью ответил Репейник.
– А зря, – сказал путник, что вёл в поводу коня, – я слышал, быть актёром почётно и денежно. Завсегда позовут на симпосион, жри там от пуза.
– Где-нибудь в Афинах, может и так, – сказал Антенор.
– Я яйца сырые не люблю, – заявил Репейник, – а их для голоса каждый день есть надо.
– Кстати, про жрат, – подал голос пожилой перс, – вечереет уже. Встават бы надо.
– Скоро будет постоялый двор, – ответил плешивый, – я тут бывал уже.
– То хорошо, – кивнул перс, – полба уже нэт мочи жрат.
Тот, кто насвистывал мотив, отставил флейту и сказал:
– Багавир, коли ты такой привереда, сходи в лесок, там мясо бегает, добудь.
– Старый ходы в лес, – сердито покачал головой перс, – ты молодой, сиды на задница. И стыда ни капли. Вот времена настали...
– Пошли вон Сахру, – пожал плечами флейтист, – он молодой.
Сахрой звали племянника Багавира, здоровенного детину нрава до того скромного, что македонянин с самого знакомства гадал, умеет ли тот говорить. Рот Сахра открывал лишь для того, чтобы занести туда ложку. Шириной плеч он мог посрамить Геракла, при этом выражение лица имел до того детское, что даже небольшая кудрявая бородка не прибавляла ему возраст. Антенор решил, что лет парню не больше двадцати, а скорее меньше.
– Сахру? Он тэбе принэсёт мясо, да. Этот боров так будет сучьями трэщать, что за парасанг[20] глухой услышит.
Уж на кого, а на борова Сахра точно не походил, однако на дядюшкино ворчание не обиделся, улыбнулся. Багавир ткнул его кулаком в мускулистое плечо и прошипел на родном языке:
– Чего ты лыбишься, дитя позора?
Тот смутился и потупил взгляд. Антенор пробежал взглядом по лицам остальных. Они на слова старика никак не отреагировали.
"По-персидски не понимают?"
Собственные языковые познания он обнаруживать не стал.
Старый перс, бывший большим любителем поесть, продолжал вздыхать, что сил никаких нет, месяц жить на одной полбе.
– Хватит ворчать, Багавир, – сказал плешивый эллин, сидевший на телеге возле старого перса, – в Сидон придём, отметим это дело. На рынке затаримся снедью, да закатим такой обед…
– Кто ж его закатыт? – скептически хмыкнул перс, – Ксантыпп, что ли? У него руки из задница растут.
– Ты мои руки не трожь, – обиделся флейтист.
– Зачем Ксантипп? Ты сам нас удиви, – предложил плешивый.
– Э нэт, – возразил Багавир, – пусть он удивит. Его за язык ныкто нэ тянул.
Эти слова относились к Антенору. В первый же вечер, когда попутчики собрались поужинать, его гостеприимно пригласили к общему котлу. На следующем привале он, дабы отблагодарить этих людей, и, не имея иной возможности, вызвался и костром командовать и кашу сварить. А во время ужина развлекал всю компанию рассказами об удивительных блюдах, что бытуют на востоке.
– В Бактрии и Арахосии довелось мне попробовать пилав. Это такое… Словами не описать. Да ты, уважаемый Багавир, верно знаешь?
Старик покачал головой.
– У нас, в Лидии такого нэт.
– Разве ты лидиец, почтеннейший? – удивился Антенор.
– Нэт. Прэдок пришёл в Лидию. С Курушем. Остался.
– Это они так царя Кира зовут, – шепнул Антенору Репейник.
– Я знаю.
– Ты дальше говори, – потребовал Багавир.
– Ну, так вот, – послушался Антенор, – варят этот пилав из белого зерна, что везут из Индии и продают за большие деньги[21]. Зерно это там зовут брише, а в Бактрии беренж. К нему добавляют баранину, шафран, айву, изюм. Пальчики оближешь. Человек считается богачом, если ест один только пилав.
Багавир цокнул языком.
– Э, парень, красыво говоришь. И сам такое приготовить можешь?
– Не могу. Где же я тут беренж возьму? А без него пилав не выйдет. Но я могу и другое приготовить. Увидишь, не хуже.
– Ты сказал. Смотри, не буд, как Худой. Он толко свистэт свой дудка может. А ты за слова отвечай.
Худым, как уже выяснил Антенор, они звали Ксантиппа. В основном за глаза, ибо тот обижался. Худобой он вовсе не отличался. Репейник, верно прочитав выражение лица нового попутчика, с улыбкой пояснил:
– Он не потому худой, что худой, а потому, что не толстый. Был у нас в компании ещё один Ксантипп. Вот тот, что бочонок. Руками не охватить. Кашеваром у нас был, хотя и плотник неплохой. Конечно, не такой хороший как я…
– Скорее, не такой пустозвон, – фыркнул плешивый.
– А сейчас он где? – спросил Антенор.
– Отпал от компании, – ответил Репейник, – женился.
– А вы, что, все неженатые?
– Не все, – сказал плешивый.
– Что до меня, – хохотнул Репейник, – то я в эти сети ни в жисть не попадусь!
И он снова затянул песню про нравы жён.
Знакомство с этими людьми стало для Антенора даром богов. Выйдя из Библа, он двигался быстро и к полудню нагнал два неспешно ехавших воза с шестью путниками. Поприветствовал. Те благодушно ответили. Слово за слово, завязался разговор. Люди оказались довольно открытыми, таиться от незнакомца не стали.
То были артельщики, ремесленники, ехавшие в Сидон на заработки. Старшим представился плешивый Аполлодор, сын Каллистрата, плотник-корабельщик из Китиона, что на Кипре. Он был моложе Багавира, но всеми признавался вожаком.
Следующий по старшинству после этих двоих – земляк Аполлодора, молчаливый Протей, сын Нитумбаала. По имени отца понятно, что финикиец. А что сам носил эллинское имя, так Антенор тому нимало не удивился – уж не первый десяток лет в "Стране пурпура" завелась такая мода, на всё эллинское
Дион по прозвищу Репейник, родосец, был на вид ровесником Антенора. Прозвище своё, как в отместку поведал македонянину Ксантипп, Дион получил вовсе не за колючий язык и липучий нрав, как вначале подумал македонянин, а за страсть к лекарскому делу. Впрочем, все его познания в сём искусстве ограничивались одним единственным снадобьем. Всех он норовил лечить отварами из колючек и прикладыванием на больные места лопухов.
– Вот как от твоей стряпни запор случится, – не задержался тогда с ответом Дион, – тут-то я всех и спасу.
– Давай-давай, спаситель ты наш. Спасёшь, как Аполлодору волосы спасал? – хмыкнул Ксантипп.
– Обижаешь. Лопух от выпадения волос – вернейшее средство. Просто надо было ещё раз попробовать.
– Я тебе сейчас глаза на задницу натяну, – пообещал Аполлодор.
– Тьфу-ты… – сплюнул Багавир, – как бабы языками чешут…
С артелью шли ещё два человека, к компании не относившихся. Антенор познакомился и с ними.
На осле ехал местный житель, крестьянин-паломник, державший путь в известный на всю Финикию храм Эшмуна, на эллинский манер Асклепия. Намеревался принести жертву для излечения больной жены. В разговор он никак не встревал. Трусил себе позади.
Коня в поводу вёл эллин, назвавшийся Аристоменом. Из всех попутчиков летами он уступал, пожалуй, одному лишь Багавиру. Иногда садился верхом, но ехал шагом, явно не собираясь отрываться от компании.

   [19] Автор – Семонид Аморгский.
   [20] Парасанг – персидская мера длины, равная 5549 м.
   [21] В описываемое время рис на Ближнем Востоке ещё не выращивали. Он начал распространяться на запад из Индии после похода Александра.

+2

16

На редкость приятно написано. Хотя темой этой я не интересовался уже лет, наверное, сорок пять, читаю с большим удовольствием. Но, видимо, недостаточно внимательно: из замечаний пока — одно, КМК, "немного слишком современное" словечко (не назвал бы анахронизмом, поскольку весь текст же как бы является "переводом с древнегреческого" на современный русский, но немного режет слух "затаримся") да одна пропущенная точка в конце предложения ("...не первый десяток лет в "Стране пурпура" завелась такая мода, на всё эллинское"). Что, ПМСМ, просто смешно. :)
И еще одна запятая: не то лишняя, не то недостающая...

Jack написал(а):

Старик покачал головой.
– У нас, в Лидии такого нэт.

По-моему, подчеркнутое или не надо выделять вообще, или выделить с двух сторон запятыми (можно, конечно, и двумя тире, но запятыми — лучше).

+1

17

Слог хорош. И тема интересна.
Напрасно автор скромничает: попаданцы в конце концов сойдут на нет, а история эллинизма никуда не денется

+1

18

ИнжеМех написал(а):

из замечаний

Спасибо.

-------------------

При знакомстве любопытный Репейник сразу пристал к Антенору с расспросами – кто таков и куда путь держишь.
– Видок у тебя, брат, прямо скажем, не цветущий. Тяжёлые деньки настали?
– Они самые, – вздохнул Антенор.
– Что же случилось? Ограбили или в кости проигрался?
– Не то и не другое. Просто как-то всё… наперекосяк идёт. Давненько уж.
– А есть ли семья?
– Нет никого. Никто дома не ждёт, да и дома-то нет. Странствую вот, от одного угла до другого. Случайными заработками перебиваюсь.
Антенор отметил, что Аристомен искоса поглядывает на него и как-то очень внимательно.
– Работы нет? – цокнул языком Репейник, – а каким ремеслом владеешь?
Антенор не успел ответить, как Аристомен влез в разговор.
– С Александром до края Ойкумены прогулялся, уважаемый?
– Было дело, – не стал запираться Антенор, коего попутчики сразу определили, как македонянина.
– А что сейчас идёшь один, как перст?
– Вот то-то и оно, что перст. Был я перстом в кулаке, остался сам по себе.
– Что так? – поинтересовался Аристомен, – рука-то никуда не делась и остальные пальцы все на месте.
– Только они теперь растопырены.
– Подался бы в наёмники, всё лучше, чем нищенствовать.
– Может, и подамся, – вздохнул Антенор.
Аристомен ещё некоторое время сверлил его взглядом, но дальше пытать не стал. Некоторое время прошагали в молчании.
– А чем же ты прежде занимался? – спросил Дион, – не с пелёнок же в царёво войско попал.
– Коз пас, – ответил Антенор.
– Коз? – усмехнулся Аристомен, – коз до Филиппа вся фаланга пасла. И даже из нынешних гетайров кое-кто.
– Неужто и правда, никакого ремесла не знаешь? – недоверчиво спросил Репейник.
– Конюхом ещё был.
– При ком-то из царских "друзей" состоял? – спросил Аристомен.
Антенор, которого стала настораживать дотошность всадника, ответил уклончиво:
– Нет. Не из числа "друзей".
– Понятно, – кивнул Аристомен. Дальше расспрашивать не стал.
Что ему стало "понятно" Антенор не выпытывал.
– Да, брат… Тяжко без ремесла-то, – сказал Репейник.
– Да и с ремеслом, как я погляжу, не со всяким будешь на отчизне пузо греть, – заметил Антенор, – иной раз и по чужбине поскитаешься.
– Это ты на нас намекаешь? – улыбнулся Репейник, – мы другое дело. Я-то, конечно, перекати-поле, но вот Аполлодор с Протеем и у себя дома, на Кипре достаток имели неплохой.
– Что же вас сюда привело?
– Известно, что. Серебро поманило.
– В Сидон? – удивился Антенор, – хорошо заработать здесь надеетесь?
– Ага.
– Прости, уважаемый, я верно ранее ослышался. Вы же плотники?
Дион кивнул.
– Плотники. Протей в машинах понимает, а Багавир с Сахрой – литейщики.
– Ты прямо к нему на работу нанимаешься! – хохотнул Аристомен.
Дион пропустил его слова мимо ушей.
– Погоди-ка, – нахмурился Антенор, – так ведь корабельщикам в Сидон ехать на заработки – всё одно, что везти сову в Афины?
– Это с какой стороны посмотреть, – прищурился Дион, – раньше, то мы, конечно, если и кочевали, то недалеко. Из Китиона в Саламин не считается. Однако ходят слухи, что…
– Болтаешь много, Репейник, – резко оборвал его Аполлодор.
– Да что я такого сказал? – удивился Дион, – это же не Сострата подсыл?
– Откуда знаешь?
– Да ладно? – пробормотал Репейник и недоверчиво поглядел на Антенора.
– Кто такой Сострат? – спросил Антенор.
– Один нехороший человек, – нехотя сказал Аполлодор.
– Соперник… – шепнул Дион.
– А я бы послушал сплетни, – снова подал голос Аристомен, – скрашивают дорогу.
Никто, однако, его любопытство удовлетворять не спешил, и всадник отстал от артельщиков. Зато прицепился к Антенору. Несколько раз заводил с ним разговоры на самые разные темы, друг с другом вроде бы не связанные. И исподволь старался по крупицам вытянуть что-нибудь о самом македонянине. Тот напрягся и будто моллюск в раковине спрятался, отвечал односложно. Такой интерес к собственной персоне ему совсем не нравился.
Впрочем, Аристомен палку не перегибал и не строил из себя дознавателя. Не получив прямых ответов, изображал равнодушие, менял тему беседы.
За разговорами пролетело время. До Сидона оставался один переход, одна станция ангарейона, которая за годы своего существования превратилась в постоялый двор.
Когда впереди появилась изгородь, Антенор обратил внимание на сборище птиц, низко круживших чуть в стороне от дороги. Это были падальщики. Он указал на них Репейнику.
– Стервятники, – сказал тот. – Может, скотина пала или волки кого загрызли.
– Тут волки не водятся, – возразил Протей, – скорее гиены или львы.
Антенор непроизвольно потянулся рукой к несуществующей рукояти меча. Протей заметил его движение, усмехнулся.
– Погляди-ка сюда.
Он откинул край циновки, укрывавшей добро артельщиков. Антенор увидел рога лука, укреплённого на… Как же эта штука называется? Македонянин нахмурился, напряг память.
– Это "брюшной лук", гастрафет, – подсказал Протей.
– Слышал о таком, припоминаю, – сказал Антенор, – но вижу впервые.
– В Сиракузах придумали, лет сто назад. Вот эта штука, к которой крепится лук, называется сирикс[22]. А вот в этом пазу ходит диостра[23], – Протей коснулся зубчатой детали, на локоть торчавшей перед луком, – упираешь её в землю, а сам пузом наваливаешься на сирикс. Он идёт вниз и натягивает тетиву. Руками не натянуть. Ну а потом всё просто. Укладываешь стрелу в желобок, целишься, нажимаешь вот на этот рычаг.
– Хитро придумано, – оценил Антенор.
– Гастрафеты применялись при осаде Тира, Газы и Галикарнаса, – сказал Аристомен, – и такие, и эвтитоны[24] побольше. Неужели не видел?
– Я не был в Тире и Галикарнасе, – ответил Антенор.
Обе повозки остановились возле ворот.
– Прибыли, – сказал Аполлодор.
Навстречу путникам вышел человек, раб хозяина постоялого двора. Аполлодор сказал ему, что путешественники желают переночевать в сём гостеприимном заведении. Раб кивнул, распахнул ворота и показал, где поставить телеги и куда загнать волов.
Багровый диск солнца уже коснулся горизонта. Стремительно сгущались сумерки. Антенор предполагал, что свободных комнат в заезжем доме не найдётся. Ожидал увидеть во дворе под завязку нагруженные купеческие возы и многолюдную компанию внутри, потому был немало удивлён, когда ничего подобного не обнаружилось. А ведь тракт в это время года весьма многолюден. Почему здесь так пусто?
Возле дома, под навесом располагалась коновязь. Там стояли пять лошадей. И всё. А вместиться могло два десятка.
– Хорошие лошадки, – со странной интонацией проговорил за спиной македонянина Аристомен.
Антенор повернул голову, скосил взгляд на всадника. Тот рассматривал привязанных лошадей и выглядел встревоженным.
– Ты чего? – спросил Антенор.
Тот не ответил, только головой помотал. Антенор пожал плечами и прошёл в дом, следом за артельщиками, которые уже скрылись внутри.
Небольшой обеденный зал заезжего дома был освещён примерно наполовину. Посередине комнаты стоял деревянный столб, поддерживавший крышу. В него был вбит крюк, на котором висел масляный светильник. Ещё один светильник стоял на столе в дальнем от входа углу. Там расположилась какая-то компания, Антенор беглым взглядом насчитал четыре человека. Горел очаг, освещая другую половину зальчика. Рядом с огнём сидели ещё два человека. Раб, выходивший встречать, ворошил кочергой раскалённые угли.
Снаружи холодало, а внутри натоплено жарко, Антенора сразу бросило в пот.
Македонянин сел за стол с артельщиками. Финикиец-паломник разместился за соседним. Приблизился хозяин заведения.
– Почтеннейший, – поинтересовался Аполлодор, – есть ли свободные комнаты?
– Найдутся, – мрачно, совсем не гостеприимным тоном бросил хозяин, – что ещё желают господа?
– Чего пожевать найдётся? – нетерпеливо поинтересовался Багавир.
– Баранина, только что зажарена. Как вас дожидалась. Ячменная похлёбка, остыла уже, но подогреем. Маринованные оливки, – перечислил хозяин.
– Всё тащи, – перебил его Багавир.
– А вино? – спросил Репейник, – вино какое есть?
– Разное. Есть египетское финиковое…
Дион поморщился.
– …есть местное, есть ликийское.
– Хиосского нет?
– Нет.
– Ты не смотри так, мы заплатим.
– Хиосского нет, – покачал головой хозяин и удалился.
– Похоже, он не поверил в нашу платёжеспособность, – сказал Репейник, поглядывая вслед хозяину.
– Не думаю, – возразил Антенор, – он не предложил заплатить вперёд или показать деньги. Видать, неплохо читает по лицам, кто способен заплатить, а кто нет. Готов поспорить, если бы я был один, то для меня и ячменной похлёбки бы не нашлось, пока не выложу на стол монеты.
– Может кости кинем, покуда ждём? – предложил Ксантипп.
– Давай, – согласился Репейник и окликнул раба, – эй, парень, принеси-ка нам стакан.
Раб подал деревянный фимос, стакан для встряхивания костей. Дион пошарил пальцами в поясе и вытащил три кубика с вырезанными углублениями-точками на гранях.
Бросили кости раз, другой. В дальнем углу скрипнула скамья, и из-за стола поднялся человек. Вальяжной походкой приблизился к артельщикам. Остановился в трёх шагах, ковыряя щепкой в зубах. Большой палец левой руки он держал за широким кожаным поясом рядом с длинным широким ножом в украшенных бисером ножнах. Мужчина был темноволос, бороду, как видно, брил, но явно не часто. Зарос густой щетиной.
Некоторое время человек не произносил ни звука, хотя все взгляды были обращены к нему. Наконец, хрипло выдавил:
– Кто такие?

   [22] Сирикс – ложе.
   [23] Диостра – ползун.
   [24] Эвтитон – общее название машин, бивших стрелами по настильной траектории. Машины-камнемёты, бившие навесом, назывались палинтонами.

+1

19

Jack написал(а):

Спасибо.

Ну, тогда еще чуточку препинаков. ПМСМ.

Jack написал(а):

Ограбили[ЗПТ] или в кости проигрался?

Антенор отметил, что Аристомен искоса поглядывает на него[ЗПТ] и как-то очень внимательно.

Аполлодор с Протеем и у себя дома, на Кипре[ЗПТ] достаток имели неплохой.

Прости, уважаемый, я[ЗПТ] верно[ЗПТ] ранее ослышался.

– Это с какой стороны посмотреть, – прищурился Дион, – раньше, то[через дефис: "раньше-то"] мы, конечно, если и кочевали, то недалеко.

Тот напрягся и[ЗПТ] будто моллюск в раковине[ЗПТ] спрятался, отвечал односложно.

Возле дома, под навесом[ЗПТ] располагалась коновязь.

+1

20

П. Макаров написал(а):

попаданцы в конце концов сойдут на нет

Может и сойдут, но я уже не надеюсь увидеть свои графоманские потуги напечатанными. Просто пишу и получаю удовольствие от того, что некоторая аудитория у них есть. Пусть и небольшая.

ИнжеМех, спасибо.

-------------

– Да ты, парень, невежа, – сказал Дион.
Человек усмехнулся и повторил вопрос тоном, более требовательным.
– Кто такие?
Слова он сильно растягивал, что в купе с перегаром выдавало – принял он на грудь уже немало.
– Мирные путешественники, – остановил закипающего Репейника Аполлодор, – едем по своим делам. А ты кто будешь, добрый человек?
"Добрый человек" перевёл взгляд на Аполлодора, обернулся к своим товарищам (те не спеша поднялись со своих мест), потом снова посмотрел на старшего артельщиков.
– Ты, хер с горы, вопросы будешь задавать, когда я разрешу. А я не разрешал. По каким делам едете? И куда?
Антенору показалось, будто самое время размять шею, что он немедленно и сделал, покрутив головой. Сахра неспешно закатывал рукав. Остальные не шелохнулись.
Трое товарищей "доброго человека" неторопливо приближались. У всех четверых на поясах красовались внушительные ножи, а один поигрывал узловатой палкой. Антенора это обстоятельство не смутило, от драки он никогда не бегал. Разве что настораживала наглость задир. Казалось, им было совершенно наплевать на численное превосходство артельщиков, да и размер кулаков Сахры, которые тот демонстративно положил на стол, не беспокоил. На всякий случай Антенор пробежал взглядом по сторонам, высматривая возможную подмогу противнику.
– Ты действительно невежа, парень, – сказал Аполлодор, – хочешь получить урок подобающего поведения?
Тот не ответил. Молча продолжал грызть щепку, которой только что чистил зубы, и бесшумно отбивал пальцами какой-то ритм по ножнам. Антенор заметил, что у одного из его товарищей плащ как-то странно оттопыривается назад и чуть вбок. Меч. Это уже серьёзно. Однако только он об этом подумал, как заметил, что Ксантипп незаметно пододвинул ближе к себе небрежно брошенный на лавку плащ, из-под которого высунулась рукоять персидской махайры.
До неё, однако, дело не дошло. Один из товарищей "доброго человека", обликом сириец, приветствовал артельщиков на арамейском:
– Мир на вас, почтенные.
Другой коснулся локтя задиры.
– Остынь, Паламед. Не приставай к этим добрым путникам.
Он шагнул вперёд из-за спины задиры и посмотрел на Аполлодора.
– Прошу простить нас, уважаемые. Мой брат немного перебрал. Страсть как любит кулаки почесать под этим делом. Не сердитесь.
Теперь, когда лицо человека, остановившего задиру, не было скрыто в тени, Антенор видел, что они похожи друг на друга, как две капли воды. Близнецы.
Левый близнец что-то недовольно буркнул, повернулся и слегка шатающейся походкой направился к своему столу. Правый полез за пазуху и вытянул наружу круглую медную бляху на цепочке.
– Скажите, добрые люди, вы не встречали в дороге кого-нибудь с таким знаком?
В полумраке зала видно было плохо, но Антенор, прищурившись, всё же разглядел изображённого на медальоне Гермеса в крылатых сандалиях. Такие знаки при Александре выдавались ангарам. На оборотной стороне изображался профиль царя, такой же, как на монетах. Раньше знаки гонцов были золотыми с чеканным человеко-орлом Ахеменидов. Горе тому, кто осмеливался позариться на знак. В нынешние же беззаконные времена знак ангара с большей вероятностью гарантировал владельцу безвременную кончину, нежели беспрепятственное получение пищи и сменных лошадей на станциях ангарейона. Потому Лагид, теперешний хозяин здешних мест, выдавал гонцам медные бляхи. Вместо профиля царя там красовался сокол, изображённый в египетской манере.
– Нэ встрэчали, – сказал Багавир, – ангара тепэр рэдко встрэтишь.
– Жаль, – ответил Правый, – мы тут ожидаем друга. Ещё раз, прошу простить.
Он посмотрел на сирийца, тот коротко кивнул и подсел за стол к паломнику.
– Эй, – напрягся Репейник, – этот человек путешествует с нами.
– Разве мы собираемся повредить ему? – удивился Правый,– наш друг просто захотел побеседовать с земляком.
Он повернулся и пошёл в угол, вслед за братом. Четвёртый их товарищ, тот, что поигрывал палкой, так и не проронил ни слова.
Дальнейшие посиделки протекали уже не весело. Артельщики постоянно косились на соседнюю компанию и ловили ответные пристальные взгляды. Сириец о чём-то шептался с паломником. Антенор арамейский знал хуже персидского, но отчаянно грел уши. Вернее, пытался греть. Те общались вполголоса, и слов разобрать не получалось.
Хозяин, который куда-то исчез во время знакомства, едва не окончившегося потасовкой, подал, наконец, баранину. Компания оживилась. В углу опустошали очередной кувшин, периодически оттуда доносились взрывы хохота.
Антенор некоторое время бодрился, не желая расслабляться в присутствии подозрительной компании, но вскоре усталость и поданное вино взяли своё, он начал размякать. Веки стремительно наливались свинцом.
Солнце давно село и снаружи воцарилась тьма, однако на освещении зальчика это никак не отразилось. Раб пару раз подкладывал в очаг дрова и подливал масло в светильник.
В комнаты никто не собирался. Артельщики по-прежнему сидели кучкой. Сахра блаженно сопел, подпирая рукой щёку. Ксантипп давно уткнулся лбом в столешницу. Протей и Аполлодор клевали носом. Только Репейник и Багавир засыпать не торопились.
Снаружи раздался перестук копыт. Послышались голоса. Антенор вздрогнул. Сразу же встрепенулся Аполлодор, а старый перс толкнул в плечо племянника.
Распахнулась дверь и на пороге возник человек в персидской пёстрой одежде. Голову его покрывала тёмно-красная шапка-курпаса с длинной шейной полосой, обёрнутой вокруг лица, так, что открытыми оставались лишь глаза.
Вошедший был хорошо вооружён – на поясе махайра в дорогих ножнах и горит[25]. Следом за ним внутрь прошли ещё человек пять. Все при оружии.
С артельщиков моментально слетел сон, они подобрались и настороженно поглядывали на пришельцев.
Правый поднялся навстречу человеку в красной курпасе.
– Ну что, Промах? – спросил тот безо всяких приветствий и предисловий, – он здесь не появлялся?
Голос из-под платка, закрывавшего рот, звучал приглушённо.
– Не появлялся, – ответил Правый.
Левый, уже совершенно готовый, с трудом оторвал голову от стола и промычал нечто нечленораздельное.
– Странно. Куда же он делся? Вы его часом не проворонили? – поинтересовался вошедший.
– Нет, Красный, как можно, – поспешно ответил Правый.
– Эти кто? – продолжал допытываться тот, кивнув в сторону артельщиков.
Правого опередил сириец.
– Это корабэлные мастэра. Едут в Цидон.
– Корабельные? Это очень хорошо. Не обидели, надеюсь? Мастеров обижать нельзя.
Не дожидаясь ответа, он повернулся к паломнику.
– А ты кто таков будешь, почтенный?
– В храм Эшмуна еду, господин, – послушно пролепетал тот, – молить бога об излечении жены.
– C этыми вмэсте прибыл, – подсказал сириец.
– Ты знаком с этими людьми, уважаемый? – подсел к паломнику Красный, – они и правда корабельщики?
В его руке появилась тетрадрахма. Он крутнул её пальцами, пустив в пляс по столу.
– Ответишь правдиво, я щедро награжу тебя.
– Не все, – сказал финикиец, неотрывно следя за танцем монеты, – вон тот – бродяга, прибился, как из Гебала вышли. Ещё один был. Верховой. Куда-то делся.
Антенор вздрогнул, поймав себя на мысли, что не видел Аристомена с тех самых пор, как они въехали на этот постоялый двор. Тот куда-то запропастился, а никто и внимания не обратил.
– Ты чего это донимаешь тут всех вопросами? – привстал Аполлодор, – ты кто такой?
Спутники Красного разом шагнули вперёд, обнажая оружие. Артельщики сразу же оказались на ногах. Ксантипп вытянул вперёд руку с мечом. Антенор с тоской подумал о том, что теперь расклад не в их пользу. Взгляд его скользнул по кочерге, прислонённой к стене возле очага.
– Вы чего вскочили, уважаемые? – спокойно спросил пришелец, – садитесь, в ногах правды нет. Или вам не терпится расписать это гостеприимное заведение красненьким? Вопросы здесь я задаю. Если кто этого ещё не понял, могу разъяснить более доходчиво.
Антенор вдруг подумал, что голос Красного ему смутно знаком. Где он слышал его? Речь чистая, персидский выговор не угадывается. Может и не перс вовсе? Предпочтения в одежде ещё ни о чём не говорят.
Артельщики приказу подчиняться не спешили, так и стояли, подобравшись и взирая на пришельцев исподлобья. Красный, между тем, продолжал допрос финикийца:
– А этот человек, который исчез, как его имя? Хотя… назваться можно кем угодно. Как он выглядел? Можешь описать?
– Как выглядел… да обычно выглядел. Одет, как явана, говорит, как явана… Неприметный какой-то. Тоже обо всём расспрашивать любил.
– Ты говорил с ним?
– Нет. Он больше с ним говорил.
Паломник указал на Антенора.
– Вот как? – Красный мигом потерял интерес к финикийцу и повернулся к македонянину, – что же ты, почтенный, сможешь описать внешность этого человека?
– Едва ли, – процедил Антенор, – в его облике не было ничего примечательного. Да и какое тебе дело до него?
– То не твоего ума забота. Ты лучше подумай о том, как будет здорово убраться отсюда на своих ногах.
Красный повернулся к Правому.
– Ты упустил его, Промах. Он сам пришёл тебе в руки, а ты всё дело обговнял.
– Я даже не видел его! Он сюда не входил! – попытался оправдаться Правый.
– Ну да. Потому что ещё снаружи засаду учуял. А вы сидели внутри и пьянствовали.
За всё время с момента своего появления на постоялом дворе, Красный ни разу не повысил голос, но Антенору сейчас показалось, будто Правый втянул голову в плечи, а сириец попятился. Их четвёртый товарищ и вовсе превратился в тень. Два человека возле очага, не привлекая себе внимания, тихонько пересели в самый тёмный угол.
– По коням, может быть, ещё сумеем догнать его. Он едет в Сидон, больше некуда. И если это говно будет нас задерживать, – Красный кивнул на Левого, – я зарою вас обоих в одной яме.
Правый торопливо кивнул и принялся тормошить брата.
– А если не догоним… – начал, было, Красный, но не договорил. Внезапно перевёл взгляд на Антенора, – мне кажется, мил человек, я тебя знаю. Голос какой-то знакомый.
– Не припоминаю, чтобы мы встречались, – сказал Антенор и провёл пальцами по подбородку.
– Смешная шутка, – оценил Красный, – молодец. Ты ведь не с ними? Бродяга…
Он окинул македонянина оценивающим взглядом с ног до головы. Хмыкнул.
– И, верно, испытываешь нужду в деньгах?
Антенор не ответил.
– Работу хочу тебе предложить, – тон Красного вдруг стал дружелюбным, – заплачу щедро. Согласен?
– Чего ты хочешь? – сквозь зубы проговорил македонянин.
– Если в Сидоне увидишь этого человека, который шёл с вами, дай знать. В порту найдёшь почтенного Ойнея-киликийца, его там тебе любая собака укажет. Скажешь ему: "Есть новости для Красного". Он щедро заплатит.
Антенор заметил, как Правый как-то странно скривил губу, будто бы в усмешке.
Красный обвёл взглядом артельщиков.
– К вам моё предложение тоже относится.
Он повернулся и вышел прочь. Все его люди последовали за ним, включая еле переставлявшего ноги Левого. Было слышно, как во дворе отвязывают лошадей, садятся верхом. По плотной сухой земле застучали копыта. Вскоре всё стихло.
Аполлодор сел, провёл ладонью по лицу. Остальные его товарищи продолжали стоять. Ксантипп не спешил прятать меч.
– Что это было? – спросил Репейник.
– Полагаю, местные глубокоуважаемые, – сказал Аполлодор.
– Не думаю, – покачал головой Антенор, – что-то мне подсказывает – это не разбойные.
– Кто же тогда? – спросил Протей.
Антенор не ответил.
Какое-то время все оставались в зале. Негромко обсуждали происшествие. Больше не пили и в кости не играли. Протей с Багавиром сходили к телегам и вернулись вооружённые.
Дион неприязненно посматривая на паломника, попытался призвать его к ответу за болтливый язык, но Аполлодор не позволил. Финикиец поспешно заплатил хозяину за комнату и покинул зал.
Постепенно всех снова стал одолевать сон, и артельщики разбрелись по комнатам, где их ждали простые деревянные ложа с тюфяками, набитыми соломой, и наглые тараканы. Антенор остался в зале, уснул сидя за столом.
Проснулся он с рассветом. Протёр глаза и обнаружил подле себя Диона. Репейник был необычно мрачен.
– Ты чего? – спросил Антенор.
– Помнишь падальщиков?
– Помню, а что?
– Там человек лежит. Зарыть бы надо, пошли, поможешь.
Он уже раздобыл у хозяина пару мотыг.
Покойник выглядел скверно, зверьё и стервятники успели поживиться. Иного от такого зрелища вывернуло бы наизнанку, но Антенор лишь поморщился, да и то, скорее от сострадания.
– Это ангар, – высказал он предположение.
– Почему так решил? – спросил Репейник.
Антенор пожал плечами.
– Эти трясли знаком ангара.
– Совсем необязательно, что его сорвали именно с этого бедолаги.
– Да, необязательно, – согласился Антенор, – но я всё же думаю, что это гонец. И, полагаю, Аристомен имеет к нему какое-то отношение. Что ты знаешь о нём?
– Не больше, чем ты, – ответил Дион.
Они выкопали могилу. Дион вытащил медяк. От лица покойника мало что осталось, потому монету просто положили рядом с ним.
– Сказать бы чего надо, да мы даже имени твоего не знаем. Не обессудь, – произнёс Дион.
По пути назад они не разговаривали, а Антенор всю оставшуюся дорогу до Сидона и вовсе не проронил ни слова.

   [25] Горит – скифский и персидский футляр для лука и стрел.

+2


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Осколки