Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Хрен знат


Хрен знат

Сообщений 251 страница 260 из 316

251

*      *      *

       — Поехали, Сашка! Сколько можно стоять истуканом? — нетерпеливо сказала бабушка Катя. — Можно подумать, ты что-то здесь потерял.
       — Иду!
       Я бережно зачерпнул горсть горячей земли, подержал её на ладони и пропустил сквозь пальцы. Странно, но чернозём никогда не превращается в пыль. Эх, по такой бы делянке пройтись босиком с велоблоком! Чтобы не в тягость, а в радость…
       Вдоль гребня горы кони выбрались на дорогу, понуро затопали по наезженной колее. Те же тополя вдоль обочин, поля да посадки. А в бездонном омуте неба далёкое-далёкое облачко, как белое перышко, что обронила случайная птица.
       Солнце ещё не лютовало, но уже начало припекать.
       — Что молчишь, — спросила бабушка Катя, — не взопрел ещё?
       — Нет, — предательски пискнул я.
       Голос ещё не начал ломаться, но дело к тому шло.     
       — Ты про то, что я тебе утром насочиняла, плюнь и забудь, — озабоченно сказала она. — Поверишь ещё…
       Э-э, нет, — подумалось мне. — Повторное упоминание это уже неспроста. По-моему, тут скрывается какая-то тайна. Как же, блин, Пимовну раскрутить?
       — А вот мои дедушка с бабушкой с деревьями разговаривают, — бросил я нейтральную фразу и замер в ожидании результата.
       — Ишь, ты, какой хитренький! — вдруг, засмеялась Пимовна.
       Этого ещё не хватало! Мне почему-то приблазнилось, что все мои мысли она читает насквозь. Аж потом прошибло! А ну как, моя сага о Любке для неё уже не секрет? Я тот час же замкнулся в себе
и замолчал, нет-нет, да бросая косые взгляды в её непроницаемое лицо.
       И этот демарш не остался для неё незамеченным:
       — Что не так? Почему ваша светлость надувшись, как мышь на крупу?
       — Будто не знаете! — обиженно буркнул я.
       — Если расскажешь, узнаю.
       И я задал вопрос, который не давал мне покоя с тех времен, когда бабушка Катя лечила меня, тогда еще, пятидесятилетнего мужика, от белокровия, или, как она недавно проговорилась, от наведенной порчи. Так мол и так, скажите, но только честно, откуда вы знаете то, о чём я сейчас думаю?
       К моему удивлению Пимовна хрюкнула и залилась искренним, долгоиграющим смехом.
        — Ты хочешь сказать, что я твои мысли читаю?! — спросила она, вытирая платочком глаза. — Ну, уморил! Ой, бабоньки, не могу!
       Я ёжился, злился, недоумевал.
       — Нет, Сашка, — наконец, произнесла бабушка Катя, — чужие мысли читать — этого не может никто. А вот то, что написано на твоем лбу… — она опять тоненько захихикала. — Вот скажи, какого ляда ты набрехал, что Степан Александрович и Елена Акимовна с деревьями разговаривают?
       — Зачем мне брехать? — сам видел.
       — Ну, раз видел, тогда расскажи. Как дело то было?
       — Да как? — настроение было изрядно подпорчено, рассказ вышел скомканным и сухим. — Груша у нас в огороде растет. Ну до того поганючая! Цветёт по весне вроде богато и пчёлы над ней вьются. А пару недель спустя завязи осыпаются. Останется с десяток плодов — и те она до осени не доносит. Роняет зелёными. Ну дед, ближе к зиме, взял топор, постоял возле неё и у бабушки спрашивает: «Срубить её что ли, чтобы солнце не загораживала?» А та отвечает: «Да нехай ещё год постоит. За ум не возьмётся, тогда срубим».
       — Так это ж они промеж собой разговаривали!
       — Ну и что? Дерево-то услышало! Наварили тазик повидла и так ещё… ели от пуза.
       — Конечно! — возмутилась бабушка Катя. — К тебе тоже с топором подойди, так к утру весь учебник выучишь! А нет бы с ласковым словом… 
       — А как это «с ласковым»? — Я снова ударил в ту же самую точку, хоть в душе сомневался, что Пимовна поведётся на этот дешевый трюк.
       — Вот пристал! Как, всё одно, банный лист, — устало сказала она. — И надо оно тебе? Люди этому делу всю жизнь посвящают, а ему вынь, да положь! Всё равно ведь не поймёшь ничего. По наследству это передается. Ну, кто у тебя в роду исподволь травы знал?
       — Дедушка Коля знал. Он, хоть и фельдшером был, лечил народными средствами. Люди звали его «лысым доктором» и ехали на приём только к нему. Он умер давно и только один рецепт через мамку мою успел передать. И книжки «Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне», все тридцать пять томов.
       — Что хоть там за рецепт? — поинтересовалась бабушка Катя.
       — От зубов. Чтобы они никогда не болели, нужно каждое утро вставать с левой ноги. Только об этом нельзя никому рассказывать. Вместе со знанием, передается и сила.
       — А ты зачем рассказал?
       Я вздохнул и пожал плечами. Не говорить же Пимовне, что этот рецепт мне не пошел впрок. Зубы без боли благополучно сгнили во рту.
       — Почему именно с левой? — снова спросила бабушка Катя.
       — Не знаю, — признался я. — Сам размышлял об этом. Есть поговорка «Не с той ноги встал», в армии старшина команду даёт «Левой!» Может быть есть какая-то связь?
       — Может и есть. А я по старинке всё к березке лечиться хожу.
Она у меня как доченька младшая, всегда помогает. За веточку подержусь, за листочек, тайное слово скажу. Этот твой дед не из наших, наверное, мест?
       — С Алтая он. Село Усть-Козлуха.
       — У-у-у! — первый раз за сегодняшний день, Екатерина Пимовна взглянула на меня с нескрываемым уважением. — Так вот откуда твои вещие сны! На Алтае сильные ведуны. И трава, не чета нашей. Ладно, Сашка, присмотрюсь я к тебе. Может, что-нибудь и покажу…

+3

252

Не доезжая до стана второй бригады, кони повернули направо.
Телега перевалила через дорожный кювет и послушно затарахтела по бездорожью, вдоль посадки, по самому краю пшеничного поля, к тутовой балке.
       — Заглянем на всякий случай, — подтвердила мои наблюдения бабушка Катя. — Бог даст, флягу шелковицы соберём. А оттуда по полям, напрямки. Всё солнце так не будет слепить…
       Она называла тутовник по-старому, по-казачьи, как Любка когда-то. Мы с ней добирались сюда на велосипедах. Выезжали утром, по холодку, а пока докрутишь педали, все равно изойдешь потом. Тутовник здесь разного цвета и сладости. Мы брали на самогон исключительно белый, чтобы меньше сахара добавлять.
       Сколько ей, интересно, сейчас? В школу, наверное, скоро пойдёт. А в моей прошлой жизни Любка года четыре как умерла. Рак доконал. Сестра её младшая приходила, рассказывала, как она таяла, губы кусала от боли, да всё меня перед глазами видела.
       Я, понятное дело, вздыхал. Делал вид, что безутешно скорблю, хоть было мне, по большому счёту, глубоко фиолетово. Даже не спросил, хоть бы из вежливости, в какой части кладбища и на каком участке её закопали.
       — Любила она тебя, — сказала на прощание Танька и тут же поправилась, чтобы ударить как можно больней. — И больше никого, за всю свою жизнь, не любила.
       Женщины. Кто их поймёт? Когда вспоминаю последнюю ссору, меня до сих пор гложет обида и, в то же время, такое чувство, будто бы это я кругом виноват.
       — По отцу, говоришь, дед Николай? — переспросила вдруг Пимовна. — Это хорошо. По материнской линии ты вообще ничего бы не получил. Но и он, если силу какую в наследство и передал, то разве что наполовину. А с другой стороны, книжки свои оставил. Значит, что-то такое увидел в тебе, или слово нужное знал. Я ж говорю, там ведуны не чета нашим.
       В понятие «слово» бабушка Катя вкладывала иной, известный только ей, смысл. Я примерно уже догадывался, какой. «Отче наш» в её исполнении, отличался от общепризнанного, не одним только «хлебом надсущным». Это был набор сложных ритмических фраз, наполненных светом и какой-то пронзительной силой. Даже я, человек с музыкальным слухом, не раз и не два повторивший следом за ней эту молитву (жить-то, падла, охота!), и не просто так повторивший, а слово в слово, интонация в интонацию, может быть, и добился какого-то результата (онкологии как не бывало), но не постиг сути. Когда бабушка Катя произносила последнюю фразу, в воздухе повисал и долго ещё раздавался едва различимый, вибрирующий звук. Настолько тонкий, что даже ноту не назовёшь.
       Тутовник ещё не поспел. Если что-то с деревьев и падало на попону, то не больше пригоршни зрелых ягод. За неполные полчаса мы с Пимовной наковыряли где-то с четверть молочной фляги, а их было в телеге не меньше пяти. Только она всё равно радовалась:
       — Ничего, Сашка, на обратном пути доберём дополна!
       Я уже сомневался, что он когда-нибудь будет, этот обратный путь. Время подбиралось к обеду, а мы ещё не проехали и половину.
       Наверное, эта мысль тоже, каким-то образом, отпечаталась на моем лбу. Бабушка Катя легко прочитала её. Хотела, наверное, успокоить, но только нагнала тоски.       
       — Если к шести вечера в Ерёминскую попадем, будет самое то. Успокойся, там есть у кого столоваться, заночевать. А как ты хотел? — предвосхитила она все мои последующие вопросы. — Большие дела с наскока да с кондачка не решаются.
       От балки дорога пошла в гору, по некошеному лугу, наискосок. Судя по линии ЛЭП, которая здесь обрывалась, и  «кэтэпушке» на конечной опоре, это летний выпас одного из ближайших колхозов. Скотину ещё не выгнали, но вот-вот и сподобятся.
       Несмотря на палево с неба, пот, комаров и прочие неудобства, я успокоился. Впервые за этот день Пимовна намекнула, что клубника, за которой мы якобы едем, черт его знает куда, только лишь повод. А на самом деле… нет, лучше об этом даже не думать. Слова… они ведь, бывают не только нужными, но и лишними. Как большинство моих сверстников, я в детстве не верил в заговоры, наведенные порчи и прочие родовые проклятия. Не верил, пока не столкнулся со всем этим во взрослой жизни. Против вялотекущей шизофрении официальная медицина бессильна, ибо, как говорил Булгаков устами Воланда, «подобное излечивается подобным». Чёрное слово можно побороть только словом, вложив в него силу, направленную на добро.
       Найдёт ли такую силу бабушка Катя? Нужно верить. Что ещё остается? Эх, точно бы знать, сколько дней мне отпущено в этой реальности. Упал бы на четыре кости, да попросился бы к ней в ученики. Глядишь, дедовы гены и не пропали бы зря…
       — Ты посмотри, какая красавица! — воскликнула Пимовна, торопливо осаживая коней. — Ну-ка, Сашка, пошли!
       Не люблю это слово, а как скажешь иначе, если она и правда воскликнула, спрыгнула наземь с телеги и чуть ли не побежала по этому зеленому морю, увлекая меня за собой. Она ведь, росточком махонькая была. Вот только в общении с ней я всегда почему-то робел и чувствовал себя несмышлёнышем.   
       — Маленькая моя! И как же тебя угораздило вырасти здесь? Стадо пройдет — веточки оборвут и затопчут!
       Я сначала даже не понял, что Пимовна беседует с деревцем, неизвестно каким образом выросшим у края наезженной колеи. Это была берёзка, очень большая редкость в здешних краях. На нашей окраинной улице их было всего две, и обе на пустыре, чуть дальше двора Раздабариных. Не знаю, у которой из них лечила она зубы, но там всегда многолюдно, из-за мостика через речку. Ночью наверное, приходилось ходить.
       — А я себе думаю, с чего бы это кроты делянку вскопали около островка? Так это они тебя ждут! — сказала бабушка Катя, присев на одно колено и трогая пальцами крошечные листочки. — Ну что, милая, будешь у меня жить?
       И чёрт меня подери, если хоть капелюшечку вру, деревце дрогнуло и зашелестело листвой. Ну, точно, как наша груша после того, как я досыта напоил её тёплой водой из шланга.

Отредактировано Подкова (11-02-2018 09:13:39)

+3

253

ЗдОрово. Ну, как всегда. Чуть-чуть ПМСМчиков.

Подкова написал(а):

Хоть бы из вежливости спросил[Даже не спросил, хоть бы из вежливости], в какой части кладбища и на каком участке

Значит, что-то такое увидел в тебе, или слово нужное знал. Я ж говорю, там ведуны,[ЗПТлишняя (она не ошибочная, но придает такой смысл, что "там" ведуны, а "наши ведуны" — вообще не ведуны, а сопляки-самозванцы)] не чета нашим.

не просто так повторивший, а слово в слово, интонация в интонацию, может быть[кмкЗПТнужна] и добился какого-то результата (онкологии как ни[не] бывало), но не постиг

— Ничего, Сашка, на обратном пути доберём до[кмкСЛИТНОлучше]полна!

Большие дела с наскока,[ЗПТлишняя] да [с? ]кондачка,[ЗПТлишняя] не решаются.
       От балки дорога пошла в гору, по некошеному лугу, наискосок. Судя по линии ЛЭП, которая здесь обрывалась, и  «кэтэпушке» на конечной опоре, это летние выпаса[лучше"Ы"кмк(или вообще ед.ч.: "летний выпас")] одного из ближайших колхозов. Скотину ещё не выгнали, но вот-вот и сподобятся.
       Несмотря на палево с неба, пот, комаров и прочие неудобства, я успокоился. Впервые за этот день,[кмкЗПТлишняя: в начале предложения оборот не похож на уточняющий] Пимовна намекнула, что клубника, за которой мы якобы едем, черт его знает куда, только лишь повод. А на самом деле… нет, лучше об этом даже не думать. Слова… они ведь, бывают не только нужными, но и лишними. Как Б[б]ольшинство моих сверстников, я в детстве не верил в заговоры

как скажешь иначе, если она и правда воскликнула, спрыгнула наземь с телеги и чуть ли ни[не] побежад[л]а по этому зеленому морю, увлекая меня за собой. Она ведь, росточком махонькая была. Вот только в общении с ней,[лучше не выделять (или выделить с двух сторон)] я всегда почему-то робел,[ЗПТлишняя] и чувствовал себя несмышлёнышем.

Пимовна беседует с деревцем, неизвестно каким образом,[ЗПТлишняя] выросшим у края наезженной колеи. Это была берёзка, очень большая редкость в здешних краях. На нашей окраинной улице,[или не выделять (лучше), или выделить с двух сторон] их было всего две

И,[ЗПТлишняя] чёрт бы меня подрал[чёрт меня подери], если хоть капелюшечку вру.

+1

254

ИнжеМех
Принято. Всё исправил, спасибо.

0

255

Глава 17. О чем молчали волхвы

       Ерёминскую по старинке называют станицей, хоть она меньше иного хутора. До революции здесь проживало под три тысячи душ обоего пола. Сейчас — от силы человек пятьдесят. Место мрачное, непричёсанное. Особенно, если смотреть со склона горы. То там, то сям, между кронами высоких глючин покажется, промелькнёт крытая дранкой крыша, закудрявятся заброшенные сады у синей полоски реки Чамлык. Ни площади нет, ни околицы, ни своего колхоза. Пруды — и те заросли.
       — Ну вот, Сашка, здесь я и родилась, — сказала бабушка Катя.
       Она умела так оборвать любой разговор, что какую фразу после неё ни скажи, все будет невпопад. Пришлось замолчать и мне. Взрослый всё-таки человек, хоть и пацан. Понимаю.
       А жаль. Ведь мы говорили о времени и кресте. Тема возникла сама по себе, когда наша телега проезжала мимо одного из курганов, которые в этих краях принято называть «скифскими». Курган был настолько крут, что трактористы даже не рисковали взобраться на него с плугом и бороной, а тупо опахивали по кругу.
       От края до горизонта поле было расчерчено всходами молодой кукурузы. На этом весёлом фоне вершина холма казалась мрачным пятном: кривые приземистые деревья с редкими листьями, низкий ползучий кустарник да выгоревшая трава.
       Я, честно сказать, на этот курган не сразу и посмотрел. Только после того, как Пимовна заострила на нём внимание, высказавшись в том плане, что «могилку разграбили, потревожили душу, а потом удивляются, откуда берутся пыльные бури».
       Неровности и ухабы так настучали по моей многострадальной заднице, что она онемела. Пришлось соскочить с телеги и немного размяться пешком. Поэтому я сразу и «не догнал», о какой могилке идёт речь. Стал уточнять:
       — Вы это о чём?
       — Да вот же! — Пимовна очертила левой рукой контур холма и, для верности, ткнула в центр кнутовищем.
       Нет, эти травники, экстрасенсы и прочие колдуны — народ с прибабахом. Вспомнилось, как ещё одна бабка Екатерина, которую я встречу лет через сорок в том самом хуторе, где буду сажать веники, на голубом глазу утверждала, что плотные белые облака в небе нужны для того, чтобы в них прятались летающие тарелки. И вроде бы женщина с медицинским образованием, по жизни очень толковая, парня-«афганца», от которого отказались все другие врачи врачи, за месяц поставила на ноги, а сказала  — хоть стой, хоть падай! Эта тоже. Ну какая может быть связь между скифским курганом и пыльными бурями?! И потом, почему именно с этим? У нас их на каждом поле, по три, по четыре штуки. Некоторые так приглажены тракторами, что сразу и не поймешь, курган это или просто пригорок с симметричными сторонами.
       Я бы, наверное, промолчал, если б Пимовна не сморозила очередную глупость:
       — Надо будет хоть простенький крестик под стволом дерева закопать. Глядишь, упокоится душенька.
       Внутренне ухмыляясь, я задал вопрос на засыпку:
       — Бабушка Катя, Вы хоть знаете, сколько этим курганам лет?
       — Понятия не имею. А сколько?
       — Не меньше пяти тысяч!
       — Надо же…
       Пимовна поудивлялась, поохала, потом до неё дошло:
       — Так ты, Сашка, хочешь сказать, что люди в то время не знали креста? Напрасно ты так подумал. А ну, посмотри на солнце!     
       Я послушно смежил ресницы и повернулся в нужную сторону.
       — Что-нибудь видишь?
       — Солнце как солнце…
       — Экий ты бестолковый! Внимательно присмотрись!
       — Так слепит оно…
       — У-у-у, Сашка! Ведун из тебя, чувствую, как из говна пуля. Не на само солнце нужно смотреть, а на то, как оно в твоих глазах отражается.
       Я злился, поскольку не понимал, что конкретно хотят от меня. Приоткроешь ресницы — слепит, в носу свербит, чих накрывает. Захлопнешь — красные пятна. От моей вопиющей тупоголовости,
Пимовну тоже потихоньку начало накрывать:
       — Ну, — с нескрываемым раздражением, переспросила она, — что-нибудь видишь?
       — Свет, — отозвался я, и три раза чихнул.
       — Какой свет?
       — Яркий. Какой же ещё?
       — Чтоб тебе повылазило! — с чувством сказала бабушка Катя. — Всё! Ничего больше не надо! Повертайся назад!
       Некоторое время она шевелила губами. Матюкалась, наверное, про себя, чтобы я не услышал. Но не сдалась. Потому что сказала:
       — Хочешь, Сашка, я объясню, что ты видел на самом деле? Ты видел небесный крест. Первый луч опускается сверху вниз, второй — слева направо. А между ними сияние, играющий ореол.     
       — Нет, — возразил я, — лучи были сильно смещены вправо, и больше походили на букву «Х». Поэтому я не сразу и разобрал, что это такое.
       — Ничего удивительного, — хмыкнула бабушка Катя, — сейчас ведь… не двенадцать часов, а уже, слава Богу, без четверти пять! Крест потихоньку смещается, как стрелки на циферблате часов. И главное, какой ты свет ни возьми — от звезд, от луны, от электрической лампочки — он всегда месте стоит. У одного только солнышка движется. Живое оно. Я, Сашка, порой думаю, что это и есть Бог. Прости, господи, меня неразумную, если обидела словом. Прости, сохрани и помилуй…

Отредактировано Подкова (13-02-2018 18:56:28)

+3

256

*      *      *       

       Главной станичной улице позавидовала бы иная столица. Она была широка, как душа пьяного казака. Саманные хаты ютились по ней, как шашки на черно-белой доске в самом конце партии: то через клетку, то через две-три. Только в одном месте соседские плетни стояли параллельно друг другу, и это вносило в пейзаж маленький диссонанс.
       Почувствовав близость жилья, кони пошли веселей, обогнули глубокую лужу, белую от гусей. Здесь никто им не мазал шеи разноцветною краской, чтобы отличить своих от чужих. Да, скорее всего, и не пересчитывал никогда.       
       Возле одного из дворов бабушка Катя хотела остановиться. Я это прочёл по её глазам. От самого склона они у неё были как, всё равно, у мраморной статуи. В том смысле, что смотрели в какую-то одну, отстраненную точку. А тут, типа сконцентрировались. С минуту поразмышляв, она, на манер цыган, всосала губами воздух, породив прерывистый звук, заменяющий им общеизвестное «но!» и всплеснула вожжами над спинами лошадей. Копыта послушно зачавкали по раскисшему чернозему в сторону магазина сельпо.
       Это был пятистенок из красного кирпича, переоборудованный для общественных нужд. Крыльцо в четыре ступени выходило на улицу, и было красиво обрамлено старинной кованой вязью.
       Разгружали хлеб из местной пекарни. Шофёр-экспедитор доставал из оцинкованной будки тяжелые поддоны с буханками и, краснея лицом, таскал их в раскрытую дверь, подпёртую шваброй.
Был он в широком белом переднике, обернутом вокруг голого торса и черных бухгалтерских нарукавниках. Жарко.  Промасленная спецовка в темных разводах пота, была аккуратно разложена на капоте, и исходила паром. Особенно убивало полное отсутствие очереди. Здесь что, не едят свежего хлеба?
       Из местных аборигенов я приметил только бабусю в больших роговых очках. Она восседала на низкий скамейке и продавала тыквачные семечки. Большой стакан десять копеек, маленький пять. Я знаю. У нас такие бабуси торгуют на каждом углу.
       Пимовна с ней поздоровалась, притулилась рядом на корточки. Пару минут они пообщались, потом обнялись и заплакали.
       Я отвернулся, ещё раз, с прищуром, глянул на солнце. Оно уже
потеряло былую силу и зависло над высоким частоколом хребта, будто бы размышляя, за какую вершину сподручней сегодня упасть. Раскаленная за день земля, выжимала из себя последнюю влагу, и легкое марево играло у горизонта. Только небесный крест не терялся на зыбком фоне, не преломлялся в заснеженных склонах. Он был по-прежнему геометрически точен и строг. С точки зрения земного будильника, на вселенских канцелярских часах было без двадцати шесть…
       — Гыля, городской! Дам по башке, улетишь на горшке!
       Я сбросил глаза долу. На грешной земле тоже произошли серьёзные перемены. Рядом с очкастой бабусей, неизвестно откуда нарисовался чумазый пацан с выцветшей добела нечесаной шевелюрой. Он строил мне рожи. Что касается Пимовны, то её уже не было. Наверное, зашла в магазин.
       Если мне что-то сейчас и хотелось, то драться меньше всего. А придётся. Сегодня без этого никуда.
       — Городская кры-са родила Бори-са, — кривляясь, загнусавил пацан. — Положила на кровать, стала в жопу целовать!
       Вот говно из-под жёлтой курицы! Я ни разу не был Борисом, но типа того, что булыжник в мой огород. Заедается, падла! Придётся давать в бубен, но для начала восстановить словесное статус-кво:
       — Рыжий, рыжий, сел на лыжи и поехал воевать. Дрался, дрался и усрался, подтирай штанишки, мать! — выпалил я, слезая с телеги и сделал контрольный выстрел. — Ты не Лермонтов, не Пушкин, а простой поэт Звездюшкин!
       Нет, я сказал именно «Звездюшкин», а не то, что вы сейчас подумали. Сориентировался. В последний момент переложил язык с поправкой на Пимовну. Она ведь, из местных. В это станице ей всё на раз донесут. Узнает она — значит, узнает дед. А мне оно надо?       
       В годы моего детства рифмованная дразнилка ударяла в три раза больнее обычной. Собственно говоря, так я и напрактиковался писать стихи. Но этот экспромт про Пушкина был рождён другой головой. Так отозвался о моем хулиганском творчестве, третий штурман ледокола-гидрографа «Петр Пахтусов», Валерка Унанов.
       Тем не менее, сейчас его опус прозвучал в тему и оставил станичному забияке только один аргумент — кулаки.
       Я выдал ему по соплям, как говорится, в два клика. Обозначил прямой справа, но «гостинец» попридержал, не донес, оставил на полпути. Когда обе его руки вскинулись в суматошной защите и оголили пузо, последовал еще один финт. С утробным выдохом «н-на!», я наклонился влево и дернул плечо вперед. Пацанчик повёлся и снял часовых. Верней, перебросил на опасный участок фронта. Естественно, получите дозвон.
       В нос не попал, но губы подраспушил. А больше ничего не успел. Не дали. Хозяйка тыквачных семечек оказалась на редкость проворной. Я и момента не уловил, как она подскочила со своей табуретки и вклинилась в побоище с тылу. Это было так неожиданно! Особенно для меня.
       — Када ж ты, падла, угомониссе?! Када ж я, на старости лет, спокою дождусь?!  — орала она неожиданно низким голосом, охаживая потерпевшую сторону, невесть откуда взявшейся палкой из ствола конопли.
       Очки у нее были как будто приклеены к переносице. Даже не вздрагивали.       
       — Ба! Ну, перестань! Он первый начал! — притворно захныкал пацан, уворачиваясь от гулких ударов. Палка была полой, и больше гремела, чем причиняла боль.   
       — Ты из меня дуру не строй!..
       Я потихоньку залез в родную телегу и затаился на передке, подальше от семейных разборок. Белобрысый сказал «ба», а чужих так не называют. Моя очередь подоспеет потом, когда возвратится Пимовна. Это тоже одна из взрослых традиций того времени: каждый успокаивает своего. Так что, будет и мне сегодня Звездюшкин.

+2

257

По #255 тоже немного. И тоже — ПМСМ.

Ерёминскую по старинке называют станицей, хоть она меньше иного поселка[может, лучше "хутора"?]. До революции здесь проживало под три тысячи душ обоего пола. Сейчас,[ЗПТлишняя. Можно ТИРЕ или МНГТЧ] от силы человек пятьдесят. Место мрачное, непричёсанное. Особенно, если смотреть со склона горы. То там, то сям, между кронами высоких глючин покажется, промелькнёт крытая дранью[Есть такое слово... Но как-то "дранка" привычнее. А у вас с ГГ "там" так говорят?] крыша, закудрявятся заброшенные сады у синей полоски реки Чамлык.

Взрослый всё-таки человек, хоть и пацан. Понимаю.
      А всё-таки[Однако] жаль. Ведь мы говорили о времени и кресте.

вершина холма казалась мрачным пятном: кривые приземистые деревья с редкими листьями, низкий ползучий кустарник,[кмкЗПТлишняя] да выгоревшая трава

Поэтому я сразу и [КВЧК]не догнал[КВЧК], о какой могилке идёт речь.

И вроде бы женщина с медицинским образованием,[ да и вообще очень толковая:] парня[кмкДЕФИСнужен]«афганца», от которого отказались[ все другие] врачи, за месяц поставила на ноги, а сказала  — хоть стой, хоть падай!

У нас их на каждом поле[ЗПТ бывает —] по три, по четыре штуки.

Некоторое время она шевелила губами. Матюкалась[можноЗПТ] наверное, про себя, чтобы я не услышал. Но не сдалась. Потому,[ЗПТлишняя] что сказала:
       — Хочешь, Сашка, я объясню, что ты видел на самом деле?

Ничего удивительного, — хмыкнула бабушка Катя, — сейчас ведь,[лишняяЗПТможноТИРЕМНГТЧ] не двенадцать часов, а уже, слава Богу, без четверти пять! Крест,[ЗПТлишняя] потихоньку смещается, как стрелки на циферблате часов.

Прости[ЗПТ] господи[ЗПТ] меня неразумную, если обидела словом.

Отредактировано ИнжеМех (13-02-2018 10:54:16)

+1

258

ИнжеМех написал(а):

То там, то сям, между кронами высоких глючин покажется, промелькнёт крытая дранью[Есть такое слово... Но как-то "дранка" привычнее. А у вас с ГГ "там" так говорят?] крыша, закудрявятся заброшенные сады у синей полоски реки Чамлык.

У нас тоже говорят "дранка". Меня одно время так дразнили из-за фамилии деда.  Дрань изначально выбрана потому что слишком много напихано "к". Но перечитал, исправил. Тоже пойдёт. Все принято, всё исправлено, спасибо!

0

259

И подвернулся же под руку этот кашкарский петух! — я с ненавистью взглянул на невзрачного пацана и почему-то подумал, что валить его надо было не встречным, а боковым. Ведь точка опоры была у него, в тот момент, на самых носочках.
       — Чего это они тут не поделили?! — спросила бабушка Катя.
       Так искренне удивилась, как будто мальчишечьи драки это такая же редкость, как заезжий «Зверинец», который заглядывает к нам в захолустье не чаще раза в году.
       Она возвращалась к телеге с только что купленной сеткой — авоськой, наполненной пакетами и кульками из плотной желтой бумаги. В правой руке, на излёте, держала за горлышки две бутылки «казенки» с пробками, запечатанными тёмно-коричневым сургучом. Наверное, из старых запасов. В удалённых магазинах «Сельпо» можно было свободно купить любой дефицит. Вплоть до японских туфлей. Импорт в то время распространялся по торговым сетям централизованно, равномерно и более-менее справедливо. То, что в Москве отрывалось с руками, в сельской глубинке зачастую считалось неходовым, залежалым товаром.
       «Ох, сладки гусиные лапки!», — когда приходилось к слову, повторял дед. — «А ты едал?» — «Нет, я не едал, но мой прадед видал, как барин едал!»
       Так вот, эта эксклюзивная водка, которую бабушка Катя несла в правой руке, была для меня теми самыми «гусиными лапками». Не пробовал никогда, и видел единственный раз, на новогоднем столе нашей камчатской квартиры.     
       — Чего это они тут не поделили?!
       — Да вот, — подтвердила наблюдения Пимовны старушка в очках, — глазом не успела моргнуть, а уже поскублись!
       — Сашка! — в глазах бабушки Кати промелькнули серые тени. — Не тебе ли Степан Александрович давеча говорил: «Веди себя хорошо, чтобы мне перед людями не было стыдно»? Это ты так сполняешь его наказ?!     
       Я сгорбился, потупился и засопел, всем своим сокрушенным видом, демонстрируя чистосердечность раскаяния. Руки бабушки Кати, в отличие от её слов, двигались размеренно и спокойно. Сетку она аккуратно поставила в уголок, бутылки переложила рукавами моей фуфайки.
       Нет, такой замечательной водки, я обязательно сегодня лизну. Хоть капельку, но лизну. — Думал я, старательно заставляя себя заплакать. — Хрен с ней, с хворостиной! Упущу такую оказию, мужики меня не поймут!
       Какие мужики мне, сдуру, на ум пришли? Те, с которыми в морях бедовал, давно за чертой, забросившей моё прошлое в далекое будущее. Да и сам я здесь на птичьих правах. Дождусь вот, когда Пимовна выговорится, заткну подходящую паузу словами «я больше не буду» и посчитаю, сколько конкретно мне ещё остается до полных сорока дней.
       Только не было её, этой паузы.
       — Васька! — повысила голос бабушка Катя. — Ты что это там притих? Знает кот, чью сметану сдул? А ну-ка иди сюды!
       Звездюшкин не торопился. Пока его «ба», причитая и охая, складывала товар и пожитки в небольшую тележку, переделанную из детской коляски, он ковырял коричневой пяткой кротовью нору.
       — Я кому говорю?!
       Вместе с именем, прозвучавшим на всю станицу, Васька в моих глазах, сразу обрел статус, чуть ли ни своего человека. Хрен его знает, вдруг родственник? Вон как Пимовна с «ба» обнимались! Я даже стал смотреть на Звездюшкина без прежнего негатива.
       Он подгребал бочком, приставными шагами, настороженно глядя из-под излома белесых бровей. По вывернутой нижней губе сочилась сукровица, что придавало его лицу, характер обиженный и плаксивый. И правда, чего это я психанул? Смалился, старый дурак…
       — Так что вы там с Сашкой не поделили? — еще раз спросила бабушка Катя.
       Пацанчик подумал, наморщил лоб и выдохнул традиционное «та-а-а…»
       — Миритесь. Сей же час помиритесь!
       Я с готовностью спрыгнул с телеги. Ноги, обутые в кеды, мягко пружинили на придорожной пыли. Васька посмотрел на меня пристальным, запоминающим взглядом, чтобы не ошибиться, если поймает в следующий раз и двинул вперёд правый кулак с оттопыренным грязным мизинцем. Ну блин, отстой! Это типа того, что я тоже должен сцепиться с его согнутым пальцем такою же точно клешнёй, и махать ею в воздухе сверху вниз, повторяя, как заклинание:
       Мирись, мирись, мирись
       И больше не дерись.
       А если будешь драться,
       То я буду кусаться!
       В нашем маленьком городишке эта традиция отмерла, когда я был ещё дошколёнком. А здесь, в сельской глубинке до сих пор так?! Я представил себя со стороны и покраснел от стыда.
       Бабушка Катя ждала. Но и ради неё, я не смог заставить себя пройти сквозь такие моральные муки.
       — Давай по-взрослому, — сказал я Звездюшкину, шагая к нему с раскрытой ладонью. — Ты молодец. Если бы я не ходил в секцию бокса, еще неизвестно, чья бы взяла.           
       — Лады! — улыбнулся Васька, делая вид, что ему пофигу мои комплименты, но мордой порозовел. — Ты тоже законный пацан. Будем дружить.
       Я тоже расцвел, но по другой причине. Слово «законный» упало на душу с такой сладкою болью! Было оно когда-то наиболее часто употребляемым в уличном лексиконе. Вместо «хорошо» мы всегда говорили «законно».  В моей старческой памяти это почему-то не удержалось. Спасибо, Васька напомнил.
       — Ну что, петухи, помирились? Сидайте теперь ладком. Ехать пора.
       Пимовна была при вожжах. «Ба» разместилась на бывшем моем месте, рядом с возницей. Села спиной к лошадям и заботливо придерживала за высокую ручку свою коляску с добром. Помимо тыквачных семечек, была ещё там молодая картошка, петрушка, укроп и банки с солениями.

+2

260

Мы с Васькой молодецки запрыгнули на задок и устроились там, среди громыхающих фляг.
       — У нас будете ночевать, — просветил меня новый товарищ, — или у колдуна. Ты только на рожу его не смотри. Страшно. Мне один раз ночью приснилась, так я на перину нассал. Ох, и ругалась бабка Глафира…
       Я не знал, кого слушать. И там интересно, и там.
       — Ну и как тебе отчий дом? — голос Васькиной ба, вальяжно переливался на низких тонах.
       Бабушка Катя что-то прошептала в ответ и засмеялась. Грустно так засмеялась, и через силу:
       — А комнатки ма-ахонькие! Не развернуться. Всё товаром заставлено. Я считай, только трещину в потолке и узнала.
       — Ну, так, сколько тебе было, когда Пим Алексеевич подался на Зеленчук? Годочков пять, шесть?
       — Седьмой пошел, я же январская…
       Если б не гулкий голос бабки Глафиры, я бы вообще ничего не понял из этой беседы. Гремели пустые фляги, Васька балабенил под ухом. Только и разобрал, что в доме, где сейчас магазин, когда-то родилась Пимовна, что в 1918-м, отец её ушел в горы вместе с семьей и верными казаками и принял участие в восстании против большевиков, после которого в станице Ерёминской не стало кому жить.
       Услышь нечто такое в прошлой своей жизни, я бы спрыгнул с телеги и подался до дома пешком. Плевать, что бабушка Катя наша соседка. Нечего делать советскому пионеру в обществе недобитых буржуев. Как поётся в нашей отрядной песне?
       Славен Павлик Морозов,
       Жив он в наших сердцах,
       Презирая угрозы,
       Он за правду стоял до конца.
       Вот так! За правду пацан стоял. Потому, что правда одна. А всё остальное — ложь!
       Теперь же…, впрочем, Васька не дал сформулировать то, о чем я думал теперь. Со словами «скажи, а?», он толкнул меня локтем в бок. Кажется, нужно что-нибудь отвечать, неудобно, ещё обидится.
       — Почему ты подумал, что мы приехали именно к колдуну? — задал я один из срочных вопросов, которые вертелись на языке.
       — А к кому же ещё?! — удивился мой новый друг. — В нашей станице, если появится кто-то из иногородних, все только Фрола и спрашивают. Лечит он. Бабке Глафире голос вернул. У меня на правой руке было три бородавки. В школе писать не мог. Так он только ладонью провёл, к вечеру они и отпали…
       Васька с удовольствием зацепился за новую тему. Я же смотрел на грустный пейзаж, подернутый облаком пыли и препарировал прошлое.
       Мать Пимовны я хорошо помню. Только имя запамятовал. Так и вижу её, стоящей в конце проулка, с поднятой палкой в правой руке. Скандальная была женщина, с раздвоенным языком. Ну, чисто бабушка Катя, когда крепко поддаст. Меня правда привечала, только я её всё равно почему-то боялся.
       Помню ещё, что она принципиально не ходила на выборы. В дальний конец улицы, всыпать кому-то чертей, это она бегом, с дорогой душой. А вот на избирательный участок, до которого два квартала, ноги не шли. Только на дому и голосовала. Ежегодно, во «всесоюзный праздник» возле её калитки останавливалась бортовая машина с огромным бордовым ящиком в кузове.
       Опять же, словечко «иногородний», сорвавшееся с Васькиных уст. Оно ведь даже в станицах звучало пренебрежительно. В том смысле, что человек не из какого-то там города, а из-за ограды. Будучи дошколёнком, я часто ловил его мордой, вслед за ударом под дых. Дед, без базара, казак, но я-то приехал с Камчатки, значит, иногородний. Так до революции звалось на Кубани все неказачье население. Будь ты хоть миллионер, а общинной земли тебе в собственность ни аршина. Плати и бери в аренду. На сходе, соборе и станичном кругу ты тоже никто. Хорошо если пустят в сторонке постоять, поглазеть. Типа того, что «Кубань, конечно, Рассея, но мы этот чернозем у турки из глотки выдрали, поэтому она наша!»
       Как я и предполагал телега остановилась возле двора, где глаза
Бабушки Кати вышли из комы.
       — Приехали! — сказала она.
       — Ворота открой, внучок, — пряча в футляр очки, ласково пробасила бабка Глафира, — а ты хлопчик ему помоги.
       — Саша его зовут, — напомнила Пимовна.
       — Ну да… Саша… хороший мальчик…
       Без Васьки я бы ворот не нашёл. Бюджетный вариант: две секции плетня, прибитые по краям толстой резиной, раскрывались как створки окна, если, конечно их приподнять.
       Взрослые занялись лошадьми. Развернули их мордами к передку брички, задали сенца. Судя по приготовлениям к долгой стоянке, колдун жил где-то недалеко.
       — Во-о-н его хата, наспроть, — подтвердил Васька, ткнув, для верности, в покосившуюся калитку, указательным пальцем правой руки. (Был он, кстати, не Звездюшкин, а Казаков). — Без бабки моей, никого во двор не пускает. Даже почтарша, когда пенсию по дворам разносит, сначала стучится к нам.
       Солнышко, между тем, расплылось алою лужей именно в той стороне. Оно уже не слепило глаза, но дальше калитки ничего не давало увидеть.
       Мы с моим маленьким другом стояли на крыше коровника, бывшего когда-то летней времянкой. Вернее, под крышей, переделанной в плоский навес. Там хранились запасы сена и кукурузы, а в углублении, рядом с бывшей стрехой, припрятан Васькин боевой арсенал. Он с гордостью показал обрез трёхлинейки, ржавый трёхгранный штык и кусок пулеметной ленты, кажется от «Максима». Будь я сейчас в своем настоящем прошлом, точно бы позавидовал такому богатству.
       — Ва-а-ська! Ты иде?! Сбегай к колодезю, воды принеси!
       — Иду, ба!
       Нет, не зря взрослые так помыкали нами, представителями последнего поколения, умевшего бегать по земле босиком. Наверно предчувствовали, что эту землю, политую их потом и кровью, мы потеряем бездарно и навсегда.
       Как хорошо в их времени! На столе перед сковородкой горит каганец. Мы с Васькой уплетаем яичницу с салом. Электричество экономится: «Вам что, тёмно дЫхать?!» Безудержная мошкара стремится в раскрытую дверь, путается в марлевой занавеске и с шелестом опадает на доски порога.  Гудит керогаз. Исходит дурманящим паром кастрюля с каким-то варевом «для Фролки» — того самого колдуна. И чем он такой страшный, если бабушки называют его настолько пренебрежительно?

+2


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Хрен знат