Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Хрен знат


Хрен знат

Сообщений 261 страница 270 из 324

261

*       *       *

       Но всё когда-то заканчивается. Даже долгое ожидание. Мы с
Пимовной идём впереди. Бабка Глафира прикрывает нас с тылу кастрюлей с горячим борщом. В свете новорожденного месяца тускло поблескивают стекляшки ее очков. А Васька бастует. Сказал, что никуда не пойдёт, страшно ему.
       Да и мне самому, честно говоря, жутковато. Между хатой и высоким частым плетнём, где у добрых людей разбит палисадник, здесь возвышаются три могильных креста. Ни таблички на них, ни надписей. Плюгавая собачонка, каких обычно принимает на службу справный хозяин («гавкучая и жгрёть мало»), усердствуя, роняет слюну. Странно так лает. Сунет желтые зубы под оббитую железом калитку — «р-р-хав, р-р-хав!!!» — потом отбежит к низенькому крылечку и заливается веселым звонком. Ночка-то звездная, мне всё хорошо видно.
       Дверь открылась, как в фильме ужасов, с громким, протяжным скрипом. Послышалось характерное шорканье, перемежаемое сдавленным матом. Хозяин ногами нащупывал чёботы. Долгая, неясная тень выросла наконец на пороге и каркающий голос спросил:
       — Кого там нелёгкая принесла?
       — Собачку уйми, Фрол! — сварливо сказала бабушка Катя.
       — Ходють и ходють… — колдун, не спеша, спустился с крыльца и двинулся в нашу сторону.
       Был он в длиннополом плаще из брезента, накинутом прямо на голый торс, и застиранных солдатских подштанниках. Голову держал высоко. На стриженой под бокс голове задорно торчал суворовский хохолок.
       — Ходють и ходють, — опять повторил он, выгребая на лунный свет.
       Моп твою ять!!! — за малым, не произнёс я. Пимовна тоже опешила. Судорожно ухватилась за мою руку.       
        Это было действительно страшно. Наискось, через лицо Фрола, тянулся сабельный шрам. На высоком морщинистом лбу он будто бы выдавался наружу, двумя параллельными багровыми бороздами, а под правой глазницей смотрелся глубоким оврагом, со склонами, как у куриной гузки, кой-где поросшими редкой, седой щетиной. Сам глаз уцелел. Но, честное слово, лучше б он вытек!       
Выглядело бы хоть немного по-человечески, если спрятать провал под черной повязкой. А так… яблоко, размером с добрую сливу, было покрыто слезящейся красно-розовой пленкой. Оно почему-то застряло на выкате из рассеченных ударом век. На лишенной узора некогда радужной оболочке красовалось бельмо. Оно казалось огромным зрачком, который смотрел вертикально вверх и пожирал свет.
       Мне кажется, колдун просто прикалывался. Он жил как бирюк и имел в своей жизни единственное развлечение — распугивать незваных гостей. Здоровый глаз поблескивал озорно, губы кривились в насмешке. Фрол прекрасно осознавал своё безобразие, тот безотчетный ужас, который охватывает неподготовленного человека при единственном взгляде на эту его визитную карточку.
       — Кого там нелёгкая принесла? — свирепо спросил он, являя свой образ поверх калитки.
       — Собачку уйми! — теряя терпение повторила бабушка Катя.
       — Ити его в кочерыгу, опять батарейка села! — преувеличенно громко сказал Фрол и выдернул за провод наушник. — Батарейка, говорю, села! Пойду, поменяю…
       Он с шумом отпрянул, в три шорканья развернулся своим еще крепким телом и побрёл по направлению к хате.
       — Фух, насилу за вами поспела! — сказала бабка Глафира, ставя на землю, укутанную в душегрейку, кастрюлю. — Видали красавца? Вот так вот, придуривается, издевается над людями. Теперь хоть заорись. Эй, старый пердун! Я ить, тоже сейчас уйду, до завтрева будешь нежрамши!
       Брезентовый плащ вздрогнул.
       — Ты что ль, Глах? — живо отозвался колдун. — А я и не вижу! Кто это там с мальцом?
       — Что, сослепу не признал? Оно и немудрено! Это ж Катька малая, Пима Ляксеича дочь, невеста твоя...
       Устройство кубанской хаты традиционно. Две комнаты — большая и маленькая. У богатого казака крыльцо выходит на улицу, у бедного — смотрит во двор. Захочешь, да не заблудишься. У Фрола русская печь. Она отнимает добрую четверть жилого пространства. Кругом сплошные углы. Зато и уборки в хате — баран чихнул. Да и не развернуться вдвоём. Пока бабка Глафира выгуливает мокрую тряпку и накрывает на стол, все лишние сидят возле крыльца. Стулья и табуретки временно вынесли, чтоб не мешали. Колдун прячет увечный глаз под бескозыркой с красным околышем. Он уже в шароварах со споротыми лампасами и чистой белой рубахе. Как услышал, что в гости явилась сама бабушка Катя, так и помчался в избу со словами «Ты уж, Глаха сама!».
       Я хочу спросить у него насчёт крестов в палисаднике, но всё не могу встрять в разговор. Взрослым не до меня.
       — Добрым был атаманом Пим Алексеевич, всё и про всех знал. Помню, в шестнадцатом, телушка у нас пропала. Веревку обрезали и с выпаса увели. Мне, аккурат, двенадцать годочков стукнуло, здоровый уже бугай. Да-а-а…
       Задумавшись, Фрол теряет над собою контроль. Откинулся на решетчатую стенку перил, и смотрит в небесную бездну, обнажив кадыкастую шею. Под его босыми ногами, заходится счастьем пёс Кабыздох. Сунул нос в мохнатые лапы, зенки свои карие закатил и коротко постукивает куцым хвостом. Хозяин, наверное, для него не колдун и урод, а самый красивый и добрый на земле человек, хоть кормит его не он, а бабка Глафира. Я уже тоже привык и смотрю на лицо колдуна без прежнего содрогания.
       — Да-а-а, — продолжает он. — Здоровый бугай! Выходит, что мой недосмотр. Ну, батька, покойник и говорит: «Ты Карту седлай, я Баяна, поехали к атаману, пусть разбирается» …

+3

262

Фрол рассказывает долго и нудно, перемежая повествование бесконечными «да-а-а». Всё для него важно: сколько у отца было строевых лошадей, а сколько рабочих, какую почём брали. Что за сбруя висела в сарае и на каком месте. Как будто бы, если что-то не вспомнит, украдёт из семьи. Бабушка Катя ловит каждое слово. Ей всё интересно. Это и её детство. Она ведь ещё не знает, что если вовремя помереть и тебе повезёт, то можно туда возвратиться.       
       — …Тёмно уже. Пим Алексеевич повечерял, курил за двором. Нас, выслушал, в хату провёл. Отца усадил за стол, сказал, что надо мараковать. «А ты, — это он мне, — за невестой своей поухаживай. Что-то притихла. Не иначе, уже нашкодила», да-а-а…
       Тихий, домашний смех брызжет из-под ресниц Пимовны. Да и по лицу колдуна как будто прошлись утюгом. Рубцы и морщины разгладились. Даже увечный глаз теперь отражает свет. Кажется, сердце его, нашло наконец точку опоры.
       — Это я так смекаю, — пояснил Фрол, — Пим Алексеевич в уме перебирал, кто из его казаков способен пойти на татьбу. Ну, атаман, да-а-а…
       — Неужели нашёл?! — удивляется бабушка Катя.
       — А как не нашёл? — нашёл! Только по стопке они и успели поднять, слышу, отец кличет: «Ну-кось, наметом домой, лошадку какую смирную в бричку впряги, да дно не забудь притрусить старой соломой, чтобы в крови не испачкать. И — ко двору вдовы Василенчихи». Это у ёй, беглый солдат Проскурня угол снимал, — зачем-то уточнил Фрол.
       — Тот самый? — вскинулась бабушка Катя.
       — А какой же ещё? Других Поскурней в Ерёминской отродясь не бывало, да-а-а… Когда подъезжал к воротам, мясо ещё дымилось. Стреляли в той стороне. Для острастки стреляли, пожалели падлюку. Всеш-таки божья тварь. Ушёл паразит задами да огородами. Подался опять на ерманский фронт. И вплоть до восемнадцатого года, ни слуху об ём, ни духу. А уж когда к власти пришёл, он нам эту телушку кровью попомнил.     
       — Сидайте к столу, — сказала бабка Глафира, выплескивая грязную воду под толстое корневище дикого винограда. — Выпьем за встречу, да сбегаю, за шибеником своим присмотрю. — Она расправила мокрую тряпку и легким движением бросила под порог. — От горе мне, на старости лет! Ни книжки читать, ни уроки учить. Ночь-полночь, глаза вылупил — и забежал галасвета. Хуч кол ты ему на голове теши, не берется за вум. Ты бы сосед, повлиял на мальчонку, чай не чужой…
       Фрол был мужиком зажиточным. На стене настоящий ковер, под потолком хрустальная люстра с основой из бронзы. В одном углу холодильник «Днепр», в другом — радиола «Весна». Даже кухонный стол был «покупным». Чтоб разместиться за ним вчетвером, пришлось бабке Глафире отодвигать его от стены.       
       — Кому борща? — зычно спросила она, перебирая пустые тарелки. — Теплынь на дворе, всё одно до завтрева пропадёт.
       — Мне! — с готовностью пискнул я.
       Вот сам не заметил, как стал фанатом этой еды. Как скажет лет через тридцать один малоизвестный поэт,
       «Бледнеют перед ним супы и щи,
       И борщ кубанский этого достоин.
       Готовят по велению души
       Его хозяйки, в праздничном настрое».
       — Вот вумница! — вырвалось у бабки Глафиры.
       Кроме меня, пол уполовника попросила налить бабушка Катя. А Фрола никто и не спрашивал. Ему нафигачили полную миску, как говорится, по умолчанию.
       Я махал своей ложкой и думал: почему такой замечательный борщ обязательно должен пропасть при наличии холодильника?
Ведь «Днепр» очень надежная штука. У первой моей тещи на кухне стоял такой старичок. Уже дверь проржавела насквозь, а он всё морозил и останавливаться не собирался, а тут почти новый и не работает. Если змеевик не пробит, то причина неисправности может быть только одна — кугутская сущность местного населения. Скорее всего, в целях экономии электричества, Фрол отключал агрегат на зиму, хладагент сел, застоялся и без хорошей встряски, к жизни этот «Днепр» не вернёшь.
       Колдун в три взмаха взломал сургуч, экономным движением вышиб пробку, разлил по граненым стаканчикам эксклюзивную водку. Я так не умею.
       — Ну, с кем не чаял, за встречу!
       Старушки выпили чинно, культурно, маленькими глотками. Когда надо, поморщились. Налегли на закуску.
       — Бабушка Глаша, — сказал я, выждав момент, когда она собралась выйти из-за стола, — давайте, пока вы ещё здесь, холодильник починим?
       — Тю на тебя! — отозвалась она.
       — Напрасно ты так, — вступилась за меня бабушка Катя. — Толковый мальчонка и в этом деле он соображает. Деду сделал такую машину, что сама семена с веников очищает.
       — Да ну! — Фрол уронил ложку и скептически посмотрел на меня единственным глазом. — Ну, раз он такой толковый, пусть тогда скажет, что там сломалось.
       — Ничего не сломалось!
       — А почему не работает?
       — Потому, что вы его на зиму отключали.
       — Отключал. Ну и что?
       — А то. Охлаждающая жидкость из трубочек стекла в самый низ, и теперь холодильник работает вхолостую. Электричество жрёт, а не морозит.
       — Тако-ое! — сказала бабка Глафира.     
       — Ты мать, погоди! — осадил ее Фрол. — Толковые вещи пацан говорит.
       — Сашкой его зовут, — вставила слово Пимовна и легонько толкнула меня локтем. — Скажи им, что делать то нужно? 
       — Перевернуть кверху ногами. А потом поставить, как было.
       — И всё-ё-ё? — изумленный колдун чуть ли ни выпрыгнул из-за стола. — Перевернуть я его и сам переверну. Ни хрен тяжесть.
       Бабушки поспешили на помощь. Одна убрала хрустальную
вазу, другая — накрахмаленную салфетку.
       Пару минут спустя, в комнате наступила мёртвая тишина. Взрослые с благоговением слушали, как тоненький ручеек журчит внутри холодильника.

+2

263

Подкова написал(а):

Пару минут спустя, в комнате наступила мёртвая тишина. Взрослые с благоговением слушали, как тоненький ручеек журчит внутри холодильника.

Неужели заработает? :flag:

Отредактировано Борис Каминский (28-02-2018 19:07:10)

+1

264

Борис Каминский написал(а):

Неужели заработает?

А то!

+1

265

Первой пробило Пимовну:
       — Где у вас тут, отхожее место?
       — Пойдем, покажу, — предложила бабка Глафира.
       И пришлось нам с хозяином дома, по сермяжному прятаться за кустами. Крупные звезды усеяли окоём. Среди них, как секира на ратовище, плыл ведренный месяц. Голубоватое марево обрывалось над крышами хат и кронами тополей. Тонкая грань между земным и небесным, отсюда казалась ломаной линией, очерченной черным карандашом.
       — Что там за агрегат ты сделал своему деду? — между делом, спросил Фрол. — Катерина проговорилась, что чуть ли ни сам веники очищает. Хитрая штука?
       — Обычная насадка на двигатель, железный стакан с ребристой поверхностью. Семена с ним соприкасаются и отлетают.
       — Да ну? — не поверил он. — Так сами и отлетают? Сверху  наверное, нужно чем-нибудь придавить?
       Я поперхнулся, закашлялся. Еле успел во время справиться с приступом внезапного смеха. Насколько живучи в каждом из нас стереотипы мышления!       
       — Слюна не в то горло попала, — спросил колдун, охаживая меня по спине заскорузлой ладонью, — или смешинка?
       — И то, и другое, — виновато ответил я. — Не обижайтесь, дяденька Фрол, только все  рассуждают так же как вы и тоже не верят в чистилку. Сосед наш, Иван Прокопьевич, лопатку из дерева упоминал. Я тоже о ней думал, пока первый раз не увидел её в действии.
       — Не сам, значит, придумал?
       — У людей подсмотрел.
       — Ладно, пошли в хату. Чего уж там обижаться? Просто чудно. Никогда б не подумал, что такое возможно, а кто-то возьми да сделай! Мне что ль попробовать? Мотор в хозяйстве найдется, железного хлама навалом, есть кому подсказать…         
       Он, как и мой дед, называл мотором электродвигатель.       
       — Дяденька Фрол, — пытаясь поспеть за его широченным шагом, я озвучил свой давний вопрос — у вас в палисаднике кто похоронен?
       — Люди, — нахмурился он.
       — А почему не на кладбище?
       — Долго тебе объяснять. Всё равно не поймёшь.
       — Я постараюсь.
       — Понимаешь, Сашок? Девяносто семь человек в одночасье покололи штыками, да саблями порубали. Шутка ли? — девяносто семь человек! У кого сбережения были, те своих родственников выкупили, да тут же похоронили. Остальные целых три дня на церковной площади провалялись. Ну, собаки да свиньи растаскали по закоулкам то, что смогли унести, закопали на чёрный день. До сих пор в огородах, кто кусок черепушки найдёт, кто руку, кто нижнюю челюсть. А куда это всё? Вот ко мне и несут. Я ведь там тоже лежал.
       — Вы?!
       — Ты Сашка, ненужных вопросов не задавай. Рано тебе ещё копаться в изнанке жизни. Это такие знания, что тебе не помогут, а навредят. Пойдём, пойдём! — Он обнял меня за плечо и не отпускал до самых дверей.
       — Не журчить! — сказала бабка Глафира, как только мы переступили порог. — Что делать?
       — Переворачивать и ставить на ножки, — скомандовал я и прикусил язык.
       Фрол, кряхтя, сделал холодильнику оверкиль и вытер ладонью пот.
       — Теперь можно включать.
       — Не рано ли? — поосторожничал он. — Жидкость теперича вся наверху?     
       — В самый раз! Система лишнего не заморозит.
       — Вот никуда не уйду, пока не увижу, чем дело закончится! — сказала бабка Глафира, усаживаясь за стол. Кому борща разогреть?
       Допили бутылку. Закусили бутербродами с докторской колбасой. Специально для меня, в хозяйстве нашелся клубничный компот, плитка ванильного шоколада и леденцы «Монпансье» в квадратной жестяной банке. О холодильнике, казалось, забыли. А может и не казалось. В разговоре, чаще всего, вспоминали общих знакомых. Кто кого видел в последний раз, где и когда это было.
       — Ладно, пойду. Засиделась. Уже и внучок, наверное, спит, а я тут всё лясы точу, — спохватилась соседка.
       — Глянь там заодно агрегат — попросил её Фрол.
       — Тю! А я и забыла, — бабка Глафира прошлепала мимо своих «чувяков», приоткрыла дверь холодильника. — Кажись, морозит!
       — Так морозит, или кажись? — Хозяин выбрался из-за стола, попробовал пальцем тонюсенький слой инея и изумленно сказал. — Су-у-ка! С меня в прошлом годе, за такую же точно поломку, Васька бутылку взял!
       — Ну, ради такого дела…
       Пимовна водрузила на стол еще один «эксклюзив».
       — Не, не! — замахала руками Глафира. — И не упрашивайте!
Пойду я. Вы, Кать, если что, приходите ко мне ночевать. Я вам в маленькой комнате постелю.
       — Ушла, — констатировала бабушка Катя, прислушиваясь к шагам за окном. — А я ведь, Фрол, по делу к тебе.
       — А иначе-то как? Возраст такой подошёл, что только по делу. Тем паче, в такую даль. Посмотрел я, Катюша мальчонку твово. Здоровенький он и с душой у него всё нормально. Только на водку жалостливо так смотрит. Как будто бы тоже хочет. Ну, это можно заговорить.  А так, ежели не сопьётся, хороший человек вырастет.
       — Сашка! — прикрикнула Пимовна, — вот я тебя жигукой по сраке!
       — Ну, ну, не строжи! С душой, говорю, всё нормально, только болить она у него. Как у взрослого человека болить.
       Я съёжился за столом, стараясь не смотреть в сторону колдуна и вообще ни о чём не думать. А ну, как расколет?! Было страшно до памороков в глазах.
       — Ещё б не болела! — вздохнула бабушка Катя. — Сны ему снятся, Фрол. Видит мальчонка, кто и когда на нашей улице будет болеть или помрёть. Про мамку свою сказывал, как она тронется головой. Про подругу мою, Федоровну, всё по полочкам разложил: сколько сестер у неё, и какая племянница вступит в наследство, когда они все, одна за одной, преставятся.
       — Родовое проклятие? — Хозяин, начавший было, оббивать сургуч с горлышка эксклюзивной казенки, поставил бутылку на место, насупился, посерьёзнел. — Поганое это дело!
       — Вот ты, в одночасье столько народу проклял. Расскажи, как это бывает? Ты их всех ненавидел?
       — Мальчонка услышит, — замялся колдун.
       — Ничего, этому можно. У него в роду ведуны такие, что чище тебя будут. Только не матюкайся.
       — Не то чтобы, Катя, ненависть, — Фрол достал из фабричного портсигара передавленную резинкой, самодельную папиросу, — изумление какое-то было. Четырнадцать годочков прожил на земле, от христианского труда не отлынивал, никогда ничего не украл, не успел никого убить. Ну, взял Армавир генерал Покровский, а я-то причём?! Лежу среди станичников мертвяков, одним глазом в небо смотрю. Комок какой-то в груди рвётся наружу: за что?! Чтоб, думаю, вам паразитам и детям вашим, до седьмого колена, такие же муки принять! А помирать хорошо-хорошо! Ничего не болить, облака надо мною плывуть и качаются, как будто баюкають…
       Фрол высморкался, вытер лицо подолом рубахи и побрел на крыльцо. Не сговариваясь, мы потянулись за ним.
       — Вот до казни ещё, то да, — колдун, как будто увидел, что мы стоим за спиной. — До казни я этого Проскурню ненавидел. За то, что он гад, сестренку мою среднюю социализировал.
       — Как это? — вырвалось у меня.
       — А так. К солдатам увёз, в Вознесенку. Пришёл с конвоирами и увёз. Матери мандат показал. «Предъявителю сего, товарищу Проскурне, предоставляется право социализировать в станице Ерёминской шесть душ девиц возрастом от шестнадцати до двадцати лет, на кого укажет данный товарищ». Главком Ивашев, комиссар по внутренним делам Бронштейн. Подписи и печать. Мать кричала, соседей звала, метрики им показывала, что Маришке только-только пятнадцать исполнилось. А он говорит: «Вот, видишь винтовку? Она тебе бог, царь и милость. Будешь орать, на штык посажу. И тебя, и её».

+3

266

— Вот, если бы, — Пимовна положила ладонь на его плечо, хотела что-то сказать, но передумала. — Пошли, женишок, врежем!
       Она сама открыла бутылку, убрала рюмки и поставила на стол два граненых стакана.
       Выпили, закусили.
       — Ой, у мэнэ есть коняка, та й гарний коняка, — начала бабушка Катя. 
       — Ой, який вин волоцюга, який разбишака! — подхватил Фрол 
       — Ой того-то я коняку поважати буду, за него, не взяв би срибла хоч повную груду, — завели они на два голоса.
       Обо мне, казалось, забыли. Пели еще «Заржи, заржи, мой конёчек, подай голосочек», «Ой при лужке, при лужке, при счастливой доле».
       — А вот, если бы нашёлся такой человек, который за детей твоих душегубов стал бы у бога просить? Если бы ты услышал, не проклял? — спросила вдруг бабушка Катя.
       — Я-то? — задумался Фрол. — Я их всех, Катя, давно простил. Только слово моё от бога. То, что сказано, не поймаешь, обратно в рот не засунешь и не проглотишь.
       — Почему ты решил, что от бога?
       — Я ведь тогда совсем помирать собрался. И помер бы, если б перед собой Богородицу не увидел. Наклонилась она над моим увечным лицом и говорит: «Что же ты, Фролка лежишь, ай дел впереди никаких нет? Тебе ж ещё жить да жить. Ползи-ка, сынок, вон к тому ерику, да в кушерях схоронись. Душегубы твои поехали за телегами. Покушают заодно, да выпьют после таких-то трудов». Было такое, да. Но ты ведь, Катя, другое хотела спросить, не ударит ли слово по тому, кто захочет его отменить? Так я тебе так скажу: это в зависимости от того, кто будет просить.
       — А ежели я попрошу?
       — Ты?! За моих врагов?
       — И всё-то он знает! — усмехнулась Пимовна. — Успокойся, колдун, когда над семьей этого мальчугана нависло проклятье, твоих деда с бабкой еще и в помине не было. Старинный это замок. Так просто не отомкнуть.
       — Вдвоём надо, — сказал Фрол и разлил по стаканам остатки спиртного.
       — Если согласен, я помогу.
       — Ты?! — засмеялся колдун. Нешто могёшь?!
       Бабушка Катя неспешно вышла из-за стола, сверкнула глазами и вдруг, с нежданной для меня грацией, сделала стремительный шаг. Тело её изогнулось в каком-то шаманском танце. Левая рука потянулась вперед и вверх, а правая пошла полукругом.
       — Оболокусь я оболоком, опояшусь белой зарей…
       Я вжал голову в плечи и зажмурил глаза.
       Слова распадались на слоги, сталкивались, падали на пол и снова взлетали. Воздух в маленькой комнате наэлектризовывался и еле слышно звенел. Вдобавок ко всему, где-то на горизонте недовольно зарокотал не вовремя разбуженный гром.

+2

267

Глава 18. Слово 

       Я думал, что ведовство уже началось, но это был только лишь мастер-класс. Колдун тоже поднялся и осторожно поймал Пимовну за руку:
       — А вот, дождя нам сегодня не надо. Пущай стороной пройдет!
Да и не время сейчас. В полуночь нехай ведьмы ведьмують, а мы с тобой, Катя, на утренней зореньке слово свое скажем.
       Впервые в своей жизни, я ночевал на полатях, под лоскутным стеганым одеялом, за ситцевой занавеской. Жаль только, вспомнить нечего. Коснулся затылком подушки — и отплыл. Сам удивляюсь, как это, ночью, я трижды спускался оттуда на автопилоте, чтобы предать земле остатки компота. Если б не каганец, горевший на кухне, не лампада в красном углу, точно бы навернулся.
       Взрослые не ложились совсем. Их несмолкаемый говор не будил, а баюкал, чистым слогом гулял под сводами комнат. Когда я, стуча пятками, шествовал мимо них и нырял в хозяйские чёботы, даже не переходили на шепот.

       *       *       *

       Для меня новый день начался со слов «Вставай, Сашка, пора!» Я даже не разобрал, кто их произнес, то ли моя бабушка, то ли кто-то еще. Все напрочь заспал. За окнами было ещё темно, но уже, предвещая зарю, голосили станичные петухи.
       — Одёжа твоя в той комнате, на стуле висить, — подсказал Фрол, освещая «большую» комнату керосиновой лампой. — Учись, Сашка, с курями вставать. Все за день успеешь, ничего не оставишь на завтра. Что, не проснешься никак? Сбегай на двор, оправься, да умойся росой. — И уже за моей спиной, — Катя, ты иде?
       Утренняя роса обильная, крупная. Не только умылся — принял холодный душ. Пока добежал до хаты, чуть не продрог.
       — Как за калитку выйдем, — глухим отстраненным голосом, проговорил колдун, вытирая мое лицо вышитым рушником, — чтоб ни единого слова я от тебя не слышал.
       — Молчи, и думай только о матери, — продолжила инструктаж бабушка Катя. — Пойдешь следом за Фролом, с иконой в руках. Держать ее надо вот так, образом к сердцу. Под ноги смотри! Упаси господь, упадешь, споткнешься, порежешься, или ногу уколешь, все прахом пойдет.
       Я сразу смекнул, что придется идти босиком.
       — Типун тебе на язык, — беззлобно сказал колдун. — Ну, с богом! Присядем перед дорожкой…
       — Ом-м-м… 
       Я вздрогнул. Этот долгий горловый звук донесся непонятно откуда.
       — На ясной заре, на яром восходе, на перекрой-месяце, сойдутся двенадцать колен моего рода во кутном углу под Велесовым стожаром, — хрипло промолвил Фрол. — И пойду я, ваш меньший брат, — продолжил он, поднимаясь, — по разрыв-траве, по крови своей, из сеней в сенцы, из врат в ворота со словом сильным, да отговорным.
       — Ом-м-м! — прокатилось под сводами комнат, наполняя мою душу неистовым торжеством.
       — И дойду до заветной страны до родимой избы, до своего порога, с хлебом-солью да родовым заклятием, — сказал он уже на крыльце.
       — Ом-м-м! — загудело над самым моим ухом.
       Фрол запер входную дверь на висячий замок, вытащил ключ и, не глядя, бросил его далеко за спину.
       Затухающий месяц все еще расцвечивал траву серебром. Там, где ступал колдун, на ней оставался растянутый черный след. Стараясь не отставать, я невольно ускорил шаг. Почувствовав это спиной, ведущий замедлился, и наша процессия обрела, наконец, гармонию и соборность.
       Вспомнив наказы бабушки Кати, я старался думать о мамке, но получалось плохо: ни одного ясного образа из раннего детства. А ведь я её помню с той давней поры, когда меня еще пеленали и носили по комнате на руках, а мой немощный разум оперировал не словами, не образами, а всего лишь, двумя полярными чувствами: беспомощность, когда ее нет, и душевное равновесие, когда она рядом. Еще даже не человек, а маленький сгусток любви к этому источнику света.
       Но память опять и опять, возвращалась ко дню ее смерти.
       — Сыночка, — говорила мне мамка, расклинившись на пороге своей комнаты, — чистое полотенце!
       В расфокусированном  безумием взгляде, как всегда, сырость.  Стоять выпрямившись, она уже не могла. Сказывалось побочное действие психиатрической фармакологии — закрепощение мышц. Ведь она эти лекарства употребляла горстями. Ежедневно, три раза в сутки,  двадцать шесть с половиной лет.
       — Я тебя очень, очень прошу: не забудь чистое полотенце!
       Было без пятнадцати восемь. Я опаздывал на работу и очень спешил. Поэтому, не снимая сапог, прошел в коридорчик, временно ставший моей спальней, принес сразу четыре штуки, и положил на  кровать. А она опять за своё:
       — Не забудь! Чистое полотенце…
       Тринадцатое число. Тринадцатый год. А я ведь тогда не понял, что это были слова прощания и последняя просьба о полотенце на крест. Она уже знала, что скоро умрёт, а моя интуиция промолчала. Некогда ведь, без пятнадцати восемь.
       Уходя, я запер входную дверь. Не потому, что опасаюсь воров. Просто последний побег мать совершила не больше недели назад.
Встал ночью, в комнате никого. На улицу вышел — стоит, опираясь руками на угол металлической секции, которую я стырил со склада и намеревался использовать в качестве летнего душа. Поздняя осень, ветер, а она в тонкой ночнушке и тапках на босу ногу. И как только не заболела? Проснулся, наверное, вовремя.   
       Уже у калитки, что-то меня заставило обернуться. Как будто бы в спину ударило. Мамка стояла у пластикового окна и улыбалась. Наверно, опять какую-то шкоду задумала.
       В последнее время меня бесила эта улыбка. Сыновья любовь тоже устала, и куда-то запропастилась. Осталась одна жалость. То ли к ней, то ли к себе?           
       И откуда у мамки такая мобильность? — запоздало подумал я, перед тем, как миновать проходную. — Поход от двери до кровати  всегда занимал не менее четверти часа. А тут раз — и она у окна!

+2

268

С утра поработалось, как обычно, в охотку. Но где-то часам к десяти, я начал испытывать смутное беспокойство. Почему-то вдруг показалось, что мамка сегодня обязательно что-нибудь учудит. Томимый дурными предчувствиями, я запер склад на замок и, в кои-то веки, заглянул в кабинет своего непосредственного начальника.
       Анатольевич сидел за столом, и тупо играл в «косынку».
       — Что-нибудь надо? — лениво спросил он, отворачивая к стене экран монитора.
       — Пойду-ка я, барин, домой.     
       — Ты, часом, не охренел? — беззлобно возбух «участковый», — на часах половина одиннадцатого! Зачем тебе, что-то случилось?
       — Пока ничего. Просто врач диетолог сказал, что к двенадцати часам я должен успеть пообедать, выпить две чашки кофе и часик вздремнуть.
       Старший мастер надел очки:
       — Ты знаешь? Мне пофиг, что там тебе вещает врач диетолог.
       — Ну, вы как сговорились! — Я положил на стол связку ключей. — Он точно так же сказал: «Мне пофиг, что там тебе вещает старший мастер участка».
       Алексей Анатольевич хрюкнул и тоненько захихикал.
       — Ладно, сгинь. До утра свободен. Возьми с собой кисточку и баночку с черной краской. Если кто-нибудь спросит на проходной, скажи, что идёшь на линию, от ТП-37 опоры нумеровать.
       Я всегда торопился домой, если не успевал приготовить обед с вечера. Но тогда просквозил мимо магазина, хотя точно знал, что хлеба в доме ни крошки. А от железнодорожной насыпи и вовсе бежал.
       Мамка лежала на покрывале, запрокинув седую голову. В широко раскрытых глазах погас внутренний свет. На изможденном лице застыла печать безумия и пережитого ужаса. Надеясь на чудо, я несколько раз окликнул ее. Потом присел на кровать, закрыл родные глаза и поплелся в депо. Там был телефон с выходом в город.
       Бывший следак меня почему-то не опознал. Обратился на «вы»:
       — Прекратите прикалываться! Что я, не знаю голос родного брата?!
       Только с третьего раза он наконец-то поверил.
       Вернувшись домой, я долго смотрел в зеркало, надеясь поймать мамкино отражение, чтобы в последний раз признаться в любви и сказать, как трудно мне будет без неё жить. Слёз не было. Вместо меня заплакало небо.
       Нет иного исхода.
       Даже слово рождается в муке.
       Даже вечной Надежде
       Не вырвать у смерти ничью.
       Из могильного холода
       Протяни материнские руки
       И погладь, как и прежде,
       Непокорный, седеющий чуб.   
       Время больше не лечит.
       В зеркалах отраженье забыто.
       Сокрушенно вздымает
       Ветки черные грецкий орех.
       И живет человечество,
       Наполняя события бытом,
       Не всегда понимая,
       Что жизнь без любви — это грех.
       
       *       *       *

       За калиткой, Фрол повернул направо и медленно зашагал вдоль внешней ограды к ближайшей посадке, смутно темневшей за дальней межой огородов. Наверное, здесь когда-то было подворье, стояла чья-нибудь хата. А где, и не угадать. Все заросло крапивой и колючим кустарником. Сад со временем захирел. Только могучая груша возвышалась над бросовыми деревьями, как изодранный в клочья парус, потерпевшей бедствие, баркентины.
       Там, где мы шли, тропинка была натоптана. Наверно по ней, колдун часто ходил. Я видел его сутулую спину, мерно взлетающий посох из ствола конопли в полтора его роста, а память непрошено возвращалась к самому черному дню моей непутевой жизни.
       За посадкой зарастала бурьяном, бывшая станичная площадь.  Небо на горизонте постепенно стало сереть. Из неясного темного фона, все явственней стали проступать развалины Богородицкой церкви — две стены с осыпающимися во все стороны боковинами. Фрол и действительно, шел по своей крови. 
       Тропинка все больше петляла. Под босыми ступнями стали прощупываться осколки битого кирпича, а слева и справа, за кустами терновника, угадывались части колонн и куски перекрытий разбитого храма. За пологим пригорком, чуть дальше раздвинувшим горизонт, стены стали казаться выше. Открылся неширокий арочный вход и два, точно таких же по форме, окна, забранные ажурной решеткой. Местами кирпич раскрошился, а в самом верху, и вовсе казался неопрятной рыжей щетиной.
       Здесь наша процессия остановилась. Бабушка Катя поставила рядом со мной хозяйственную сумку, и вышла вперед с караваем станичного хлеба и хрустальной солонкой на расшитом огнивцом рушнике. Перед тем как пройти в притвор, старики сотворили синхронный, земной поклон.
       — Ом-м-м, — зазвучало внутри, под светлеющими небесными сводами.
       От намоленных стен в испуге отпрянула, приткнувшаяся здесь на ночлег, стая ворон. Хлопая крыльями, устремилась в сторону кладбища. Боясь пропустить что-нибудь важное, я тоже, как умел, поклонился. Потом подхватил тяжелую сумку и, с замирающим сердцем, пересек рубикон.

+2

269

Внутри было чисто. Ни нанесенной ветром прошлогодней листвы, ни бумажек, ни надписей на облупившейся штукатурке. Только битый кирпич. Кое-где под ногами пробивался барвинок, а поверху южной стены, раскинув зеленые ветки косым крестом,
росло одинокое деревце. Там, где когда-то располагался иконостас, на земле была выложена стопочка кирпичей, утыканная огарками восковых свечек. Наверное, люди до сих пор, приходили сюда с молитвой. Храмы не умирают, их душа не возносится к небу, пока человечество нуждается в покаянии.
       Что мне надлежит делать дальше, в инструкции ничего не было сказано. Избавившись от тяжелой сумки, я в раздумье затоптался на месте. И ведь не спросишь! Взрослым было не до меня. Бормоча под нос заговор или молитву, Пимовна убирала с народного алтаря верхний ряд кирпичей и раскладывала их у стены. Фрол тоже был неприступен. Его единственный глаз не отрываясь, смотрел в точку на горизонте, куда, забыв о величии, спешило на зов, божественное Ярило. Искусанные в кровь губы, шевелились в поисках Слова.
       — От оморока… черный морок, — с трудом разобрал я и тоже взглянул на светлеющую полоску рассвета. Она была уже цвета мамкиных глаз.
       Время остановилось. Даже не помню, когда бабушка Катя забрала у меня икону.
       Картинка была настолько реальной, что я вновь ощутил себя беспомощным малышом. Под красным матерчатым абажуром тускло мерцал волосок электрической лампочки. Хрипело радио.
       — Когда иду я Подмосковьем, где пахнет мятою трава, — выводил дребезжащий голос.
       Ну, еще потолок. Невысохший, со свежей побелкой. А больше ничего не было видно. Потому, что я лежал на столе в коричневом цигейковом комбинезоне, напоминавшем медвежью шкуру. Он был расстёгнут.   Мамка надевала мне на ноги толстые шерстяные носки и валенки без калош. Значит, понесет на руках.
       В окна колотились снежинки. С наветренной стороны они ощетинились инеем. За приоткрытой форточкой, грузно ворочалась с боку на бок авоська с продуктами.
       — Россия шепчет мне с любовью, мои заветные слова…
       Мамка сердилась. Или спешила, или что-то у нее не совсем получалось. А я лениво ворочался с боку на бок и представлял себе огромную арку с колоннами, окрашенными в бледно-розовый цвет. Над ней — крупные буквы крутым полукругом, как на нашем городском стадионе, только с надписью: «Подмосковье». Чуть дальше — трава. Высокая, темно-зеленая, как на Алтае. И этот вот дядька, с голосищем на всю комнату. Он ходит по бескрайнему зеленому морю, и топчет его ножищами. В этой песне никогда не бывает зимы. Окоем напоен вечным запахом лета. Безоблачная синева…
       Когда я очнулся, алтарь был застелен Фроловым рушником. На стене висела икона. Под ней, у стены, лежал каравай белого хлеба, а ближе к нам — круглая чаша с водой. В этой воде, погрузившись в нее на треть, плавало большое яйцо с коричневой скорлупой, из-под черной хозяйской курицы. Удивительно не то, что оно плавало. На нем еще и горела восковая свеча. Как мачта на яхте, у которой спущены все паруса. Захочешь, вот так, по центру, не выставишь.
Не сказать, чтобы эта свеча так уж сильно горела. Она чадила, трещала, плевалась искрами перед тем, как погаснуть в очередной раз. Яйцо в таких случаях, заметно раскачивалось и дрейфовало к противоположному борту. Тогда бабушка Катя прерывала свой монолог, брала в руки очередную свечу из двенадцати, горящих по кругу, и от ее пламени, опять зажигала ослушницу.
       — Борони правду от кривды, как явь от нави и день от ночи, на слове злом, оговорном…     
       Она успевала произнести не более одного предложения. Чадное пламя снова давилось искрами.
       Не знаю, все, или не все Пимовна успела сказать, и долго ли это все продолжалось, но полыхнул рассвет. Через косой разлом в кирпичной стене, в храм заглянуло солнце.
       — Небо ключ, а земля — замок, — громко сказал Фрол. — Мое слово — небесный крест. Всё под ним!
       — Ом-м-м!!!
       Как звон вечевого колокола, этот звук прокатился над еще не проснувшимся миром. Пламя окаянной свечи всколыхнулось, затрепетало, стало гореть ровно и жадно. Оплавившийся воск, прозрачными каплями стекал на яйцо. Только оно почему-то не перевернулось, а отвесно ушло под воду. Как крейсер «Варяг». Не спуская горящего флага…

+2

270

Подкова, с Днем Рождения!!!

+1


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Хрен знат