Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Чистая кровь


Чистая кровь

Сообщений 11 страница 20 из 25

11

10
До моря я, однако, не дошел. На автостоянке, где фонтан, стояла толпа народу. Ну как толпа — деревня-то небольшая у нас: десятка три человек, однако, было. Наши, немцы и еще несколько незнакомцев, по виду не похожих на наших — тоже, должно быть, приезжие.
Момо Браги с озабоченным видом ходил между ними, что-то спрашивая, и делал пометки в блокноте. Еще один парень помоложе, незнакомый, тоже в полицейской форме, таскался за ним в совершенной растерянности.
- Что случилось? — Спросил я у Момо.
Тот недовольно поднял на меня глаза:
- Ты сегодня в час ночи где был?
- Дома спал, как от вас вернулся. А что?
- Профессора немецкого убили. С которым, говорят, вы вчера болтали с таким увлечением, что ты наших всех бросил и к немцам пересел.
Надо же, а я и внимания не обратил. А оказывается, Момо наш оскорбился, вот ведь как! А ведь его не было в баре, когда профессор со своими пришёл.
- Да ладно тебе, они нормальные ребята. Говоришь, профессора убили?
- Да. У тетки Киры прямо у порога. — Он показал рукой, и я заметил на лестнице, спускающейся от «Наполеона» к стоянке, довольно далеко от нас, нечто бесформенное, прикрытое чем-то синим. — Они ушли немного позже тебя, потом молодежь отправилась в «Наутилус», они все там живут, а профессор один пошел в свои апартаменты. Утром баба Кира вышла за молоком — а он у лестницы мёртвый лежит,  голова вся разбита, расплющена, как будто горный хирий наступил.
«Наутилус» — это, как я понял, недорогой пансион у нас; обычно он на зиму закрывается, а в этот год, видно, на мёртвый сезон его немецкие археологи арендовали.
И да, хирий — мифический каменный человек: в наших сказках он живёт в горе, а ночами выходит и тех, кто в ущелье задержался, затаптывает до смерти. Я так думаю, это про осыпи придумали на самом деле. В ближайшем ущелье есть два-три места, где стоит неловко ступить — и съедешь метров на триста вместе с камнями размером от кулака до танка. Ну, то есть, мешок с костями съедет уже. Поэтому ночью в горах не ходят без очень крайней необходимости, если не по большим дорогам.
Но в Алунте-то осыпей отродясь не было. В деревне есть несколько опасных мест: грот в мягкой скале, где главная улица сворачивает влево после крутого спуска; обрыв под развалинами замка; сами развалины… Все эти места огорожены, отмечены, где надо — затянуты сетками, чтобы дети не совались (всё равно суются, но хоть не самые мелкие).
Дом бабы Киры на склоне, там у всех с одной улицы этаж или два, а с другой — три-пять, часть дома вообще в скале вырублена. Бывает, конечно, в сильный дождь, что со склона сносит камни. Помню, мне лет десять было, когда на площадь, где автостоянка, выкатился валун такого размера, что снёс по дороге пару заборов и раздавил мотоцикл старого Симеона — то-то крику наслушались. Но наверху, где живёт баба Кира, такое просто невозможно.
И тут на меня вдруг накатило. Тяжесть мягкого груза в руках опускалась раз за разом на ненавистный розовый затылок в серебристых коротких волосках; хруст костей и чавканье размозжённой плоти приносили животное наслаждение разрешением от бремени ненависти и мести…
Момо что-то увидел в моём лице:
- Ты как себя чувствуешь, Юрги?
Я помотал головой:
- Перепил я вчера, до сих пор мутит. А ты ещё такое рассказываешь. Неужто его правда убили? Может, несчастный случай?
- Не знаю, — сказал Момо задумчиво. — Тело нашли почти посреди лестницы, вокруг — ничего, чем ему голову так раскатали — непонятно, орудия преступления — никакого, и следов никаких вокруг. Не знаю я ничего! — вскричал вдруг Момо раздражённо. — Я вообще не криминалист, у нас этот курс два месяца был всего в училище! Моё дело порядок охранять, и чтоб туристы наркоту в деревню не тащили. Ну, воров ловить. А тут уже вторая смерть подряд, и обе явно насильственные. Ты же про старого Илиа спрашивал вчера? Задушен, и тоже никаких следов вокруг тела. Я думал, затоптали, когда переносили — но нет, дед твой там командовал, всё сделали аккуратно, там и Илиа следы сохранились, и видно, где кто был, когда его вытаскивали из щели и несли. А других следов нет, понимаешь? Вообще нет никаких! Ну как это может быть? Как будто старый сам себя задушил. И неизвестно, где именно.
Мне сильно не понравилось то, что на меня накатывало здесь время от времени. Если бы я не знал точно, что спал в это время в своей постели, то и сам бы засомневался: не я ли убил лирника и профессора, настолько живыми и чёткими были мои ощущения.
И пугали злоба и ненависть, с которыми я на них набрасывался в своих снах.
Может, телепатия? Каким-то мистическим образом чувства убийцы передаются мне, когда я сплю? Или это предвидение?
Знать бы точно, во сколько посещали меня эти сны… и во сколько точно происходили убийства.
И как назло, не с кем поговорить. Момо меня просто не поймёт, он человек простой и конкретный. Мать? Ей и так несладко, нагружать её ещё и моими странными снами… нет. Да и сколько лет мы прожили в разлуке, я её и не знаю толком теперь. Был бы жив отец, можно было бы с ним посоветоваться. Наверное. Я плохо его помню, на самом деле — точнее, помню таким, каким он был по отношению к сорванцу-подростку, а каким он был бы сейчас — не знаю вовсе.
Да мне вообще никогда не с кем было поговорить по душам, с тех пор, как я сбежал из Алунты. В Германии это в принципе не принято, даже в семье, как мне кажется: по крайней мере, в моей семье точно. Жасслин бы только плечами пожала в недоумении, начни я с ней обсуждать такие вещи; в лучшем случае отправила бы к психоаналитику (а в худшем — к психиатру). Дочкам самим от меня нужна была помощь и поддержка, по большей части материальная: купи то, купи сё…
Я привык рассчитывать только на себя и никого не грузить своими проблемами.
- Ты, я смотрю, подкрепление вызвал? — Спросил я Момо, просто для того, чтобы не прерывать разговор.
- Ну да. Вон те двое — следователь с помощником, там у входа — эксперты, видишь, с фотоаппаратами?
- А парень — тот, про кого ты говорил, что пришлют вторым в участок?
- Да нет, к сожалению. Дали временного помощника, на эти два убийства — у него спецподготовка по профилю убойного отдела.
Тут подъехала «скорая помощь», и вылезшие из неё дюжие санитары сначала уложили накрытое с головой казённой синей клеёнкой тело профессора на носилки, а потом, синхронно хекнув, подняли их, отнесли вниз по лестнице, раскачивая и чуть не уронив, и задвинули в свой фургон. Он рыкнул дизелем и медленно покатил вверх, к выезду из Алунты.
- В Ближний Ручей повезли, у нас морг один на весь район там. — Пояснил Момо. — Илию вашего вчера туда же отправил. У них обычно месяцами работы нет, а тут двое сразу.
Он вздохнул, извинился, что надо работать, пожал мне руку и быстрым шагом выдвинулся к следователям.
Наши, поняв, что всё интересное закончилось, тихо переговариваясь, стали смещаться в сторону «Пляжа».
Я потянулся за ними — а что ещё делать в это время в деревне?

0

12

11
На берегу было неуютно. С утра дул сильный ветер, шумно размахивая деревьями; не в пример вчерашнему дню, небо было серо-синим от наползших тяжёлых и низких туч, и море глухо бухало в пляж, с шипением откатываясь после ударов. Автостоянка закрыта со всех сторон от ветра — горой, другой горой, домами, гаванью с её высокой волноотбойной стенкой. И то там подвывало и поскрипывало от раскачивающихся платанов, а возле кораблика  дяди Стано валялась отломанная от центрального платана ветка толщиной в моё бедро.
Платан — дерево хрупкое, каждый сильный шторм кончается тем, что кому-то приходится ремонтировать крышу — дома или автомобиля.
Ветер, налетающий с моря, неуютно задувал мне за ворот.
Внутри веранды, как и вчера, краснели два прямоугольника газовых обогревателей. Я огляделся и сел поближе к одному из них. Только тут я заметил, что и уютные мягкие диванчики, и низкие столики перед ними сделаны из европоддонов, даже не окрашенных — да что там окраска, их не удосужились ошкурить, чтобы снять заусенцы. В Германии это не прошло бы по санитарным нормам.
Среди публики были знакомые мне люди, но не было тех, с кем я учился в школе. Может, маялись по домам похмельем после вчерашнего? Мне было неудобно подсаживаться и заводить разговор. Как ни странно, и остальные сидели по двое-трое, а не общей кучкой, как я ожидал. Видимо, убийство так подействовало.
Интересно, знают ли они про Илиа?
Я даже не успел ещё сделать заказ, как явился Никис, проспавший самое интересное, и началась движуха: стали сдвигать столики, подтаскивать оказавшиеся неожиданно тяжёлыми диванчики и собираться в общую кучку. Я, естественно, принял в этом живейшее участие, не желая усугублять свою исторически сложившуюся отчуждённость от населения родной деревни.
Никис со вчерашним непрерывно зевающим родственником притащили сразу много кофе (вот преимущество приготовления его в песке, а не в кофемашине), три или четыре кувшина холодной воды, запивать, и народ, наконец, приступил к обсуждению события.
Я пил мелкими глотками горячий густой кофе с кардамоном, наслаждаясь почти забытым вкусом, и слушал чушь, которую несли жители Алунты.
Потому что сколько-нибудь правдоподобных версий не было высказано ни одной, а наиболее распространённая звучала как «это ему месть высшей силы за то, что осквернил храм, и лучше бы они туда вообще не лезли».
Я тоже считал, что лучше бы они туда не лезли, но вот эта вот деревенская безграмотная мистика меня заставляла стесняться моих земляков.
Когда беседа пошла по четвёртому кругу, а на столе начали появляться пиво, анисовка со льдом и блюдо «житель Алунты шикует в ресторане», то есть обжаренный во вчерашнем масле мороженый картофель-фри со столовой ложкой тёртой брынзы, я попросил Никоса сварить мне кружку хорошего кофе с кардамоном, дождался исполнения заказа, оставил на столе десятку и вышел на улицу.
Я прошёл по дорожке, мощённой досками от ящиков для фруктов, на пляж, почти к самому прибою. Ветер ещё усилился; от каждой падающей на пляж волны мне в лицо летели мелкие холодные брызги. Судя по всему, дело шло к серьёзному шторму.
На пляже в гордом одиночестве сидел давешний кот, тот, что пил из бассейна. Ну, не просто сидел — вдумчиво выжимал из себя продукты жизнедеятельности. Закончив, энергично их закопал, после чего огляделся и, заметив меня, окинул таким взглядом из-под насупленных бровей, что я поневоле вспомнил деда.
Кот дёрнул ушами и двинулся к площади. Напересечку ему медленно, опустив голову, шла чья-то (в ошейнике) дряхлая собака тёмно-коричневой масти, с серебристой сединой вокруг глаз и бельмом на одном из них. Кот прошествовал в шаге перед нею, не изменив курса и не повернув головы, будто собаки и не было.
Я постоял, грея руки о чашку и думая о разном (но равно неприятном), а затем засобирался домой.
В «Пляже» тем временем появились давешние немцы — в полном составе за исключением покойного профессора. Они скучковались в углу, теснясь вшестером за одним столиком, и, понизив голоса, обсуждали ситуацию. Стоящее перед ними пиво было практически нетронуто.
Проходя мимо, я неволей услышал их обсуждение. Одни считали, что нужно уезжать, другие — их было больше, а возрастом они были моложе — утверждали, что дело покинувшего земную юдоль профессора должно быть доблестно продолжено.
Я решил напоследок сделать доброе дело и заявил:
- Камерады, послушайте опытного человека. Вам следует немедленно прекратить все работы и как можно скорее ехать в ваш университет. Потому что вы не можете здесь, без ректората, решать, кто будет закрывать ваш грант. И за каждый цент, который вы здесь израсходуете без руководителя, вам придётся очень тщательно отчитываться.
Эта простая мысль никому из них ранее не пришла в голову, и сейчас лица их вытянулись, а рты открылись. Потом, видимо, каждый из них прикинул обилие и характер бюрократических последствий, буде они проявят самостоятельность, не имея более при себе утверждённого начальства, и они снова зашушукались, причём уже на тему — кто что конкретно должен делать перед отъездом.
На этой конструктивной ноте я их и оставил.

0

13

12
С учётом погоды, я решил в этот раз сократить дорогу и пошёл по лестнице. Лестница у нас, вообще-то, формально тоже является улицей и имеет собственное имя, нанесённое на табличках: «Столба». По-нашему оно и значит «Лестница».
Я не ходил по ней раньше потому, что сверху на неё неудобно протискиваться, а снизу она крутая, и у меня была бы одышка.
Туристы думают, что лестница кончается чуть выше «Наполеона», упираясь в пансион Кариатеса. Но люди, знающие места с детства, прекрасно осведомлены, что если повернуть направо сразу за домом бабы Киры, в щель шириной в полметра, которая кажется тупиком, то ровно через шесть шагов откроется поворот налево, уже достаточно широкий, чтобы разойтись двум взрослым людям, и ведущий мимо заднего двора пансиона Кариатеса, с двумя ещё поворотами, к незаметному (и опять же узкому) проходу на главную улицу, практически под скалой, над которой нависает наша усадьба.
Не доходя пары домов до бабы Киры, я завис над выставленной слева, перед рыбным рестораном «Дорада» холодильной витриной, в которой на слое колотого льда были выложены: креветки обычные, креветки серые королевские (ну, это импорт), обязательные ципуры[1], лавраки[2], зарганы[3], импортная сёмга, а еще свежие здоровенная барракуда и две трети рыбы-меча с головой, украшенной острым мечом и сине-серыми громадными глазами.
Вдруг меня окликнули мягким и низким женским голосом:
- Юрги, ты ли это?
Я обернулся. Передо мной стояла одетая в бесформенный бежевый вязаный кардиган, обмотанная таким же бежевым вязаным шарфом женщина моих лет, с лицом симпатичным и смутно знакомым, с густыми блестящими волосами, гладко облегающими голову, оставив лоб открытым, и стянутыми сзади, где мне не видно, то ли в хвост, то ли в узел.
Тут я её узнал:
- Елица! Ну надо же!
И мы, крепко обнявшись, трижды поцеловались в щёки, как положено меж старых друзей или родни.
От неё пахло чистым горячим женским телом, прогретым под тёплой одеждой, и ещё ненавязчиво сладким дезодорантом.
Я помнил её стройной тонкой (даже слишком) девочкой, которая была ко мне неравнодушна. Я тогда был увлечён другой нашей одноклассницей, куда более роскошной в те времена. Елица без возражений ходила с нами гулять третьей, обеспечивая исполнение приличий. Когда я ловил на себе её обжигающие взгляды, мне было неловко.
Ни один её год её не минул. Она выглядела на свои, не растолстевшей, но заматеревшей, с телом, насколько можно было понять под кардиганом, мягким, округлым, выпуклым где надо и горячим. На щеках её уже виден был лёгкий намёк на те брыли, которые неизбежно появляются у всех женщин к сорока, не давая ошибиться в возрасте.
- Я услышала от ребят, что ты вернулся.
- Ну, не то чтобы вернулся… Но я здесь, наверное, надолго. А ты так тут и живёшь?
- Да. Была замужем, да муж умер от рака. Сын есть, шестнадцати лет. От мужа остался магазин, в сезон сувенирами и одеждой торгую.
- Получается?
- Ещё как! Ты думал, я тупая? А у меня оборот вдвое больше, чем при муже был!
- Да ты что, Елица, я всегда знал, что ты из наших девчонок самая толковая!
Между прочим, это правда. Я ещё в школе видел, что Елица соображает быстрее всех, и к тому же она всегда стремилась учиться и не жалела на это времени.
Она неохотно выпустила мою руку, которую, оказывается, всё это время держала в своей.
- Нам поговорить бы как следует, только не в компании, — сказала она, — ты же знаешь, как у нас тут.
Елица задумалась, а потом решительно кивнула:
- Приходи к четырем часам в Момчилову пещеру — помнишь, где это?
- Погоди… Это туда наш Конста привёл Жужу обжиматься, а напоролся на коз старой Килины? Их ещё козёл гнал почти до самой Алунты?
- Надо же, помнишь, — усмехнулась Елица, глядя мне в глаза, — да, в той пещере было. Там сейчас чисто, и коз не будет точно. Молодёжь такое гнёздышко устроила — да сам увидишь.
- Приду, конечно же, — согласился я.
Мы попрощались, не в силах оторвать друг от друга взгляды, и разошлись.
Я случайно знал, чем кончилась та история. Конста все-таки Жужу уговорил и заделал ей ребёнка. Дед почему-то даже не разозлился; он выдал Жуже денег на аборт, но семье её пришлось покинуть Алунту и перебраться куда-то на материк. Родила ли Жужа, или избавилась от плода, никто не знал (да никто и не интересовался).
По пути домой я думал о Елице и пещерах, и о том, что меня там может с нею ожидать.
Всё-таки у меня давно уже не было женщины.
Берега нашего залива изрезаны большими и маленькими бухтами. В одной из них стоит Алунта, благодаря ей и возникшая: уж больно бухта удобна. Слева, за мысом, на котором и находится городок, в узком ущелье протекает горная речка, берущая начало в тех самых Ближних Ручьях; её русло заросло практически непроходимым густым кустарником. Весной речка превращается в страшный, убийственный поток, вынося в море накопившуюся на горных склонах в виде снега воду. Насколько этот поток действительно страшен, легко понять из того, что единственный мост через ущелье имеется в пяти километрах от его верховья. Ниже много раз пытались их строить, и в старину, и сейчас — но всё построенное сносило если не в первый же год, то максимум на пятый.
Справа от Алунты, за мысом, на котором стоят развалины бывшего нашего замка, есть бухта поменьше чем наша, и не такая удобная, поскольку она не закрыта с моря. Над ней возвышаются горушки поменьше замковой скалы, сложенные из такого же мягкого материала, что и наши. Горушки эти спускаются к морю довольно крутыми обрывами, заканчивающимися маленьким, но удобным песчано-галечным пляжем, а с другой стороны склоны более пологи и заросли кустарником и травой. Благодаря тому, что эти склоны прикрыты от морского ветра, или по какой другой причине, там оседает влага, питая растения и сбегая вниз и вправо в ещё один ручей, не такой, правда, буйный, как тот, что слева.
Там, на этих травяных склонах, наши пасут коз и овец, а чтобы не гонять их туда-сюда по горам, наделали для них кошар. Эти кошары устроены в многочисленных естественных пещерах, которыми изобилуют более обрывистые склоны, спадающие к морю. Кошара устроена просто: есть грот, он же пещера; предприимчивые пастухи стаскивают с окрестностей камни размером с голову или чуть побольше (более крупные тяжело тащить) и складывают из них стенку высотой по плечо взрослому человеку. В стенке делается проём, ему же пройти, и закрывается примитивной калиткой, связанной жилами или сыромятными шнурками из сучьев. Вот и готово овцам убежище, безопасное ночью, тёплое и сухое в непогоду.
После освобождения от турок на острове осталось куда меньше людей, чем жило раньше. Столько овец, сколько держали до того, стало уже просто не нужно: некуда их девать. Да и пасти их стало некому. Большинство кошар забросили; калитки порассыпались, а где и камни из стенок стали вываливаться.
Ещё до моего рождения этими свободными, бесплатными и при небольшом приложении труда — уютными помещениями стала охотно пользоваться молодёжь в целях уединения от взрослых. Обычно без разврата, поскольку на острове все всех знают, а нравы и ныне патриархальные, но бывало, что любовь брала своё. На этот счёт даже песни есть, о горькой любви и её трагических последствиях. Красивые, между прочим, кто по-нашему понимает.
Люди более взрослые, вдовые, а иногда и семейные, тоже освоили этот ресурс, уже без таких сложных перипетий.
Все удобные местечки известны по именам и приметам, и вряд ли можно найти в Алунте человека старше тринадцати-четырнадцати лет, который не побывал бы в каждом из них хотя бы по разу, один, в компании или вдвоём с подходящей парой.
Приглашение в пещеру от вдовой женщины было более чем откровенным приглашением к сексу.


[1] Ципуру называют у нас «дорада».
[2] Лаврак более известен российским потребителям как «си басс».
[3] Зарган — рыба-игла.

0

14

13
Придя домой, я напоролся на деда и двух моих племянников, которых он безжалостно разносил на кухне.
Я буквально видел луч сурового осуждения, истекавший из указательного пальца деда и вонзавшийся в тощую грудь моего старшего племяша Павола. Тот стоял перед сидящим на лавке дедом, не смея поднять на него глаза. Младший, Костар, стоял рядом с братом, но вид имел отсутствующий и слегка придурковатый: было заметно, что в дедовы внушения он не вникает.
Я же, уловив пару слов, принялся к ним внимательно прислушиваться, ибо увещевания деда были незнакомыми и новыми. В нашем детстве дед ни мне, ни Консте ничего подобного не выговаривал.
- Вот скажи мне, Павол, зачем тебе новый айфон? У тебя же есть прошлогодний.
- Ну, если у меня не будет самого нового, меня все будут считать лохом.
- Все — это кто?
- Это у кого будет новый.
- А он есть уже у кого-то?
Павол замялся.
- Ну… Пока нового ни у кого нет. Его ещё продавать не начали. Послезавтра начинают.
- Значит, тебя пока никто не может считать лохом?
- Ну деда… Если у меня новый будет не у первого, то все будут.
- Хорошо. Скажи, а много в школе тех, у кого есть такие айфоны как у тебя?
- Ну… Никис Бобев, Хаджизакис Лека, Лина Варезис… Ещё, может, кто…
- То есть во всей школе, где в твоих классах сорок человек, такие айфоны есть у троих или четверых?
- Ну и что! Сейчас же новая модель!
- И ты говоришь, что если у тебя первого не будет эта новая модель, то тебя будут считать лохом?
- Да!
- Эх… Как же ты меня, Павол, огорчаешь… Я-то думал, ты Триандес. Настоящий Триандес, какие здесь правили тысячи лет, чьё слово и сейчас здесь на острове много значит. А тебя, получается, может любой приезжий албанец, который тут и двух лет не прожил, считать лохом. И ты с этим согласишься…
Дед замотал головой сокрушённо и отвернулся от Павола. Потом продолжил:
- Вот скажи мне, Павол, ты знаешь, почему мы, Триандесы, здесь, на острове, главные уже скоро две с половиной тысячи лет? Думаешь, потому, что у нас каждый год новый айфон?
Павол задумался так ощутимо, что, казалось, видно было через глаза, как крутятся шестерёнки в его голове. Впрочем, деду он ничего не ответил, только поднял голову с вопросительным выражением на лице.
- А потому, Павол, что мы две с половиной тысячи лет наши деньги тратили не на то, чтобы купить дурацкую железку, которая устареет через год. А на то, чтобы семья наша была всё крепче и крепче, чтобы мы были сильнее любой другой семьи на этом острове, и чтобы мы могли что?
Если бы Павол и Костар были компьютерами, я сказал бы, что они зависли.
- Чтобы мы могли, — указательный палец деда совершил двукратное возвратно-поступательное движение слева направо перед его носом, — если понадобится, помочь любому из тех, кто признаёт нашу власть на этом острове.
Слово «помочь» дед выделил так, чтобы никому в голову не пришло его игнорировать.
- Вы думаете, нас тут уважают потому, что мы богаче всех на острове? Что мы князья по роду и праву, и к нам относятся как к князьям, несмотря на то, что этот дурацкий Евросоюз никаких князей не признаёт, потому что мы можем каждый год покупать последнюю модель машины и последнюю модель айфона?
Школота застыла с открытыми ртами. Похоже, они про это не думали и не всё знали.
- Нет, дорогие потомки мои. Мы князья потому, что мы должны — обязаны! — любого, кто к нам придёт с уважением, с признанием нашей над собой власти — защитить! От врагов, от нищеты, от суда неправедного. И все наши богатства, всё, что мы зарабатываем сами, и что нам приносят — для этого, а не для того, чтобы шикарно жить самим. Так было, когда кроме нас на острове власти не было. Мы тогда жили скромно, но каждый наш дружинник был сыт, одет, вооружён самым лучшим и спокоен за свою семью. Так было при турках, когда Триандесы жизнь клали, но уводили своих подданных из-под их карателей. Так было потом, когда на остров хлынули чужаки — всё равно они приходили к Триандесам, или погибали с позором. Запомни, Павол: никакой Хаджизакис тебе не указ. Будет что говорить против тебя — скажи мне, я научу, как и что ты должен ему сказать, чтобы он уполз как червь.
- Но, деда, они банду свою сбивают…
- Тем более скажи, — оскалился дед, и мне даже показалось, что у него выросли клыки, — я помогу тебе навести порядок. Главное — ты должен, — (тут дед сделал такое ударение, будто каждая буква в этом слове была заглавной), — должен быть здесь главным. Здесь, на острове, а не только в своём  классе и в своей школе. Запомните: мы, Триандесы, Должны. Защищать. Своих. Людей. Нашей крови, нашего рода, нашей земли. Нас за это должны уважать, а не за куски железа, которые узкоглазые сделали где-то в Китае.
Дед помолчал, шевеля усами. Затем решительно добавил:
- Так, молодые Триандесы. Скажите мне, какие есть самые дешёвые телефоны?
Ребята переглянулись и заспорили между собой. Наконец, они назвали две модели, в которых даже камеры не было.
- Вот. — Сказал дед. — Я завтра пошлю людей, чтобы их купили. Вы будете пользоваться только ими. А если над вами будут смеяться или скажут что-то неприятное — говорите: «Я Триандес. Я считаю, что дорогой телефон мешает мне выполнять мои обязанности князя над здешними людьми. Я князь не по праву телефона, а по праву рода». И — вас же учили драться. Если будут не наши, всё равно кто, разрешаю вам убивать. Вам за это ничего не будет.
Я слушал речи деда выпучив глаза. В Германии он уже бы сидел в тюрьме за hate speech[1]. Здесь же — меня больше всего поразила реакция ребят, которые вдруг расправили плечи, подняли головы и осмотрелись с гордым видом.
Тут дед обратил внимание на меня и окинул таким взглядом, будто снимал мерку — не то на гроб, не то на соревнования по пауэрлифтингу или олимпийскому многоборью.
Короче, был я измерен и взвешен, и, боюсь, найден весьма легковесным…
Я выскользнул из кухни, не желая тоже попасть под дедову раздачу. Судя по часам, висящим над камином лет уже полтораста, если не больше, была уже половина второго. Чтобы попасть в Момчилову пещеру к четырём, я должен был выйти не позже половины третьего.


[1] Речь ненависти — изобретение либерастов, считающих любые высказывания, в которых осуждается некорректное поведение других людей, предусудительными и подлежащими уголовному наказанию. Способ дезавуировать любую критику.

0

15

14
Я помылся в душе и сменил бельё, я оделся в новое, я спрятал в задний карман джинсов пачку резинок, я взял сумку через плечо и положил в неё две бутылки хорошего красного вина из кухонного погреба. Я зашёл в универсам Каридесов и, стесняясь, будто все на острове знают, куда я иду, купил у них по паре пачек нарезки: ветчину и сыр.
Я купил ещё орехов, потому что их считают у нас афродизиаком.
Выйти на дорогу, а потом на тропу к пещерам несложно — опять же, для того, кто местный и всё знает. Достаточно в одном месте свернуть не направо, а налево — и там даже машина проедет, — чтобы попасть на грунтовку, ведущую в правую от нас бухту, сначала под развалинами замка, а потом ниже, почти над морем.
Я был не на машине, поэтому грохот, в который перешло утреннее буханье волн, умножал мою радость. В такую погоду вряд ли кто мог бы попасться мне навстречу или догнать попутно.
Облака, тёмно-лиловые с белыми волокнистыми прожилками, скреблись животами о вершины дальних гор. Они быстро текли в море, почему-то навстречу дующему оттуда порывами ветру.
Позади меня с тяжёлым, печальным вздохом осел вдруг в море песчано-галечный мыс, вырвав с полметра дороги.
В душе моей инстинкт размножения начисто выключил инстинкт самосохранения, и я двигался вперёд быстрым шагом, не задумываясь о погоде и прочих катаклизмах — благо дорога шла почти всё время вниз, и одышка мне не грозила.
Наконец, появилась знакомая тропинка, идущая круто и извилисто в гору от дороги, туда, где метрах на четырёхстах высоты находилась Момчилова пещера, в которой ждало меня, как я предполагал, нечто приятное.
Под ногами осыпались песок и галька (хорошо, что нашлись мои старые кроссовки!). Внизу гулко грохались об скалы заметно подросшие волны.
Вот и пещера. Дорожка вытянулась по горизонтали, вдоль сложенной из каменюк стенки. Калитка открыта. Внутри темно.
Я зашёл, предполагая, что успею разобраться-разложиться, застелить постель, буде таковая окажется, или начать её устраивать, буде нет.
Но тут меня обняли, впились поцелуем и потащили внутрь.
Внутри Елица включила светодиодный фонарь, совмещённый с акустической системой, сразу заигравшей что-то национальное про любовь. Не слишком яркий свет показал мне округлый, косо уходящий метров на десять вглубь, потолок, несколько примитивных лежаков, из которых один был застелен простынёй и грубым шерстяным одеялом, и имел две подушки, какие-то полочки над головой… других подробностей я не увидел, поскольку Елица развернула меня лицом ко входу:
- Дай-ка я на тебя посмотрю…
Она повертела меня влево-вправо, а потом…
На ней был всё тот же вязаный кардиган. Она скинула его одним движением; под ним было платье, из которого она также одним движением вывинтилась, откинув его куда-то влево.
Под платьем не было ничего.
Её тело, молочно светящееся в полутьме пещеры, было совершенно тем античным совершенством, которое схвачено в статуях Венеры и начисто профанировано модой двадцатого века, изобретённой гомосексуальными кутюрье, которые мечтали о женщинах с фигурами мальчиков-эфебов.
Мягкие, округлые контуры; мягкое даже на взгляд, что уж нам на ощупь, тело; тяжелая грудь, немного выступающий мягкий живот, под которым густой курчавый треугольник волос…
И запах, запах! От Елицы пахло разгорячённым женским телом, свежим сладким женским же потом, и это было совершенно умопомрачительно!
Особенно для меня, после трёх месяцев воздержания.
Я быстро скинул одежду, автоматически складывая её, под заинтересованным взглядом Елицы, на чистое место рядом с ложем. Ну, оно показалось мне чистым.
Освобождаясь от джинсов, я достал пачку резинок. И, уже голый, полез в неё за презервативом.
Елица выхватила у меня из рук всю пачку, не успел я её открыть, и метнула куда-то в темноту пещеры:
- Это не нужно, Юрги! Я хочу, чтобы ты был мой весь!
Она повалила меня спиной на ложе и впилась в губы огненным и влажным поцелуем.
Я перестал думать о постороннем, если не считать ворочавшейся где-то у затылка задней мысли, что предохраняться можно не только резиной, а прерванный акт у меня всегда получался хорошо.
Ко мне прижались мягкой полной грудью с твёрдыми сосками; меня обхватили за затылок горячими ладонями; меня ласкали, целовали, обнимали, прижимали… на меня наделись горячим, влажным и скользким, и мне не пришлось ни раздвигать, ни поправлять руками.
И я окончательно перестал контролировать ситуацию.
Последняя моя связная мысль была: «Какой там прерванный акт, когда женщина сверху и этого не хочет», — а потом я уже только слышал свои хриплые стоны, между которыми, практически помимо моей воли, выплёскивались слова: «Я… люблю… тебя!» — обращённые на самом деле не к женщине, скакавшей надо мной, а к её вагине, ритмично сжимавшей мой член в такт таким же хриплым её стонам.
Елица, дождавшись последней моей судороги, медленно сползла с меня и улеглась слева, оперши голову на правую руку. Её потемневшие глаза внимательно рассматривали моё лицо. Она, похоже, ждала от меня чего-то.
Я молчал, не зная, что ей сказать. Впервые я не понимал, как вести себя с женщиной.
Она вздохнула:
- Ты, Юрги, не волнуйся. Я не буду на тебя претендовать. Если родится кто, это будет мой ребёнок, и только мой. Не твой, даже если ты захочешь. Мне хватит моего магазина, чтобы его вырастить. И я никогда никому не скажу, что его отец — Триандес: я же знаю, что вы в вашем семействе этого больше всего боитесь.
Я пожал плечами. А что мне оставалось?
- Ты расскажи мне, как ты там жил? Я слышала, ты профессор?
- Почти.
- Как  это?
- Ну, должность у меня профессорская, и курс собственный, и всё такое. Только настоящий профессор — это тот, у кого пожизненный найм, тенюра.
- Ты ведь этого хочешь, да?
- Ну конечно! Пока приходится всё время контракт обновлять.
- А к нам ты надолго?
- Не знаю ещё, как получится. Я в творческом отпуске сейчас, на год. Декан обещал место за мной сохранить. От него не всё зависит, но влияния у него должно хватить на это.
- Будешь здесь жить?
- Да не знаю сам. Отдохну пока, а потом всё равно надо будет какое-то занятие искать. Книжку напишу по своим лекциям — это всё равно надо. Но на это много времени не уйдёт.
- А семья так там и останется?
- Семья… Знаешь, всё сложно у меня с ней. — И, не зная сам почему, я вдруг рассказал Елице про свою семейную жизнь, а заодно и про неприятности, в которых оказался — правда, последнее совсем сжато и без подробностей.
Елица, насмотревшаяся телевизора, посочувствовала:
- Так тебе, надо считать, повезло. Могли вообще засудить за — как это — харрасмент.
- Мне и правда повезло. По нынешним временам могли так замазать, что работу я не нашёл бы нигде и никогда. Но дурёха отправила предсмертную записку обычной почтой — моей жене. Написанную от руки, так что в её компьютере следов не осталось. Жена сохранила разум и не стала использовать записку против меня. — (Ну да, ценой моих уступок в имущественных вопросах.) — Мы даже записку сожгли вместе.
Тут земля негромко загудела и ощутимо заколебалась. Я сказал глупо:
- Не бойся, это землетрясение.
Мы были в пещере, внутри горы, сложенной из песка и мелкого, с грецкий орех, гравия. Горы, чьи склоны можно было копать руками. Толчок посильнее — и нам конец.
Елица снисходительно улыбнулась и, не говоря ни слова, правой рукой обхватила мой член. Я даже не успел ничего подумать — а был уже готов к бою. Ещё бы, сколько месяцев без женщины! Я почувствовал на губах горячие губы, на груди тёплые груди, и вокруг члена — огненную вагину, и время перестало для меня существовать.
Не знаю, были ли ещё толчки земли — я чувствовал только толчки плоти.
Елица, с глазами, закаченными кверху и закрытыми наполовину, как у мертвеца, снова зарычала, щипая и крутя свои соски и ритмично стискивая мою плоть. И та не замедлила ответить.
Когда женщина освободила меня и снова улеглась рядом, я был выжат так, что, к стыду своему, заснул, не успев даже поцеловать её.
Она разбудила меня, как я понял по свету снаружи, довольно скоро, уже одетая:
- Я пошла. Спасибо тебе!
- Тебе спасибо, — сказал я фальшиво, чувствуя не столько удовольствие, сколько облегчение и усталость.
- Подожди здесь час-полтора, негоже, чтобы нас видели вместе или на одной дороге, — напомнила она.
- Конечно, — ответил я.
- Постель прибери, я сумку здесь оставила, — добавила она. — Домой не носи лучше, выброси где-нибудь по пути. Всё равно больше не пригодится.
- Мы что, не… — спросил я не менее фальшиво, презирая себя за это.
- «Не», как ты говоришь, Триандес. Я думала, по-другому всё будет. Но ты не тот, о ком я мечтала в отрочестве, Юрги. Ты другой совсем. Может быть, это была ошибка… Всё это была ошибка…
Она решительно отвернулась и быстро вышла из пещеры.
Вы меня осудите. Я сам бы осудил — сурово и высокомерно — такого мужчину. Но я вздохнул с облегчением, повернулся на бок и заснул, подтянув колени к животу и чувствуя себя комфортно и уютно под тёплым шерстяным одеялом.
Стар я для таких эмоций. И побит ими, между прочим, если кто помнит.
Сны мне, однако, снились сумбурные, странные и неприятные. То я с бывшей женой вместе смотрел порнуху, в которой были одни вагины, истекающие семенем. И почему-то снова чувствовал при этом, как будто у меня отбирают обманом что-то для меня важное. То вдруг после этого опять вернулось ощущение злобы и ненависти, и желание кого-то убивать — и тут под руки попалось нечто живое, мягкое и отвратительное, и я сначала в охотку побил и помял его, а потом, поднявши в воздух, бросил куда-то вдаль. То это меня били и мяли, а я чувствовал только боль и страшную обиду. То я был младенец и меня качала в колыбели матушка, но не под песню, как обычно, а под тихий, постепенно усиливающийся рокот…
Качала? Под рокот?
Я вскочил на ноги, будто и не спал. Раскачивание и рокот никуда не делись: это был новый толчок землетрясения, да как бы не сильнее, чем первый. Я стремглав оделся и выскочил из пещеры — как раз вовремя, чтобы увидеть в ужасе, как над нею проседает склон горы, и пещера, изнутри наружу, сминается и исчезает под осыпью, а затем обваливается закрывавшая её стенка.
Я даже не успел отбежать подальше. Мне повезло: стёкшие по тропинке камешки и песок остановились, покрыв мои ноги чуть выше щиколоток.
Что интересно, было ещё довольно светло. Значит, я проспал не больше получаса.
Внизу, под горою, море громогласно лупило в берег. Я только сейчас почувствовал, что ветер едва не валит с ног. Землетрясение, да ещё и шторм — что происходит на свете, в самом деле?
Я выпростал ноги из осыпи, обулся в кеды, которые машинально подхватил, выбегая, и побрел в деревню по знакомой, но сильно попорченной стихиями тропинке. Хотелось выпить. Сильно хотелось выпить.
Вино с нарезкой ветчины и сыра остались под осыпью в пещере.
Небо было покрыто тёмно-серыми, почти чёрными тучами. Они клубились и ползли теперь уже с моря к горам с умопомрачительной, невероятной скоростью, ещё быстрее, чем когда я шёл к пещере. Почти точно над старыми развалинами они сворачивались в какую-то непонятную, но угрожающую фигуру.
- Ну его к дьяволу, — подумал я по-немецки, — домой надо скорее.
Я не помню, как я добрёл до дома.
Где-то почти уже у Алунты у меня ужасно разболелась спина. Нерв защемило, у меня это иногда бывает. Видно, застудил где-то.
Дальше я шёл, как говорят военные, исключительно на морально-волевых качествах: боль всё усиливалась и усиливалась.
Когда я вылез с дороги к пещерам на нашу улицу, под родительской усадьбой — я уже еле полз, проходя, быть может, километр в час, если не меньше.
Оставшиеся шестьдесят метров по вертикали (и полтора километра по горизонтали) я шёл едва ли не с закрытыми глазами, пытаясь справиться с болью, прошивавшей меня от левой пятки до крестца и выше на каждом шаге, как будто электрическим разрядом.
Свалился я уже в кухне. О том, чтобы дойти до своей комнаты, не было и речи. Я только успел вытащить из аптечки горсть таблеток панадола, налить полный стакан ракии и принять и то, и другое.
По счастью, в кухне есть пара диванчиков, где можно даже вытянуться. Что я и сделал в конце концов, с трудом выпроставшись из верхней одежды (что заняло у меня не меньше получаса; я сдирал с себя вещи едва ли не с плачем) и накрывшись от холода старым толстым пледом.
Кажется, я ко всему ещё и простудился.
Я чутко дремал, прижавшись спиной к стене, во тьме холодной кухни, когда мимо меня к выходу, крадучись, проскользнули дед с дядей Такисом, одетые в древние клеёнчатые плащи, архаичные конические шляпы, и волокущие три баула.
Один из баулов звякал и лязгал железом и камнем. Второй — мелодично отзванивал бронзой.
Третий шевелился и издавал безутешный детский плач, который мне уже случалось слышать здесь, в родном доме.
Я решил, что лучше бы мне не подавать признаков жизни и вообще не думать о том, что происходит. У деда с Такисом свои дела. А я слишком плохо себя чувствую и слишком хочу спать, чтобы разувать глаза и разбираться.
Я снова заснул, и спал как убитый, не видя ни прежних германских снов, ни здешних ужасов. Только под самое утро, когда, кажется, было ещё темно, мне снова приснилось что-то жуткое про убийство. Лейтмотивом была в этот раз обида на обман: мне будто бы подсунули что-то несвежее, не то протухшее, не то вообще несъедобное, под видом нормальной еды.
И я опять бил, месил и дробил.

0

16

15
Я проснулся рано утром. Спина болеть перестала, только ныла немного нога. За окнами выл ветер, в стёкла лупил дождь. Грохот шторма был слышен как на берегу.
В кухне было холодно; из очага по-прежнему сильно пахло пеплом и застывшим жиром. Я щёлкнул выключателем: на антикварных часах было половина пятого. С трудом нашёл свою верхнюю одежду. Оказалось, я запихал её под диван.
Ёжась от холода, я, как был, в одних трусах, держа ком ещё влажной одежды в руках, кончиками пальцев придерживая невысохшие кеды, прошлёпал ногами в холодных мокрых носках по холодному каменному полу и шершавой деревянной лестнице — к себе в комнату. Посетил санузел, где растёрся сухим банным полотенцем: ждать, пока бойлер нагреет тёплую воду, чтобы принять душ, было совершенно невыносимо.
Выпил ещё обезболивающего, на этот раз из своих немецких запасов. И завалился спать в чистую, хрустящую крахмальным бельём (наверное, мама позаботилась) постель.
Когда я проснулся снова, было уже светло. Условно, потому что за окном продолжала бушевать стихия, а тёмно-синие, почти чёрные облака, казалось, скребли нашу крышу. Шторм так и не утих, продолжая ритмично грохотать волнами о скалы, пляж и волнолом порта. В это время года может и три дня подряд штормить.
Я по-прежнему чувствовал себя, если можно так сказать, простудно. Поэтому решил, что сегодня вообще никуда не пойду. Хватит с меня приключений. Дома, по крайней мере, тепло.
Правда, можно напороться на деда, но если не выходить из комнаты…
Поесть вот только надо.
Я прокрался на кухню. Судя по часам, я проспал не только завтрак, но и обед. Странно, что меня не хватились и не разбудили.
Дом был странно пуст: мне не попались на глаза не только дед, но и мать. Да и Алекси куда-то запропастился.
Племянники-то, понятное дело, по своим подростковым делам бегают. Младшие женщины у себя по домам, тут же, в усадьбе — но по отдельности.
Не моё дело.
Пришлось есть всё холодное и давиться нашим национальным напитком фраппе: растворимым кофе, разболтанным в холодной воде. Отвык я от него, а в детстве любил — конечно, не зимой, а в жару, когда его пьют со льдом.
От греха забрал хлеб, нож, доску, сыр и ветчину к себе в комнату. В руках поместилась ещё бутылка «Метаксы». По моей простуде сейчас крепкого как раз хорошо.
За окном под постепенно утихающим ливнем на автостоянке жалкой кучкой толпились вокруг чемоданов немцы. Потом подъехал автобус, куда они суетливо загрузились, с трудом втащив заметно тяжелый плоский прямоугольный свёрток: всё-таки увозят пресловутую плиту. Чаша, видимо, тоже была где-то среди багажа. Ну ещё бы, хоть какие-то результаты должны же показать…
Пожевал хлеба с сыром и ветчиной, запил «Метаксой», хорошо так, с полбутылки примерно, и завалился на кровать сибаритствовать с планшетом и случайно попавшимся на глаза детективным сериалом.
Недёшево, конечно, в роуминге, да плевать. Могу себе позволить.
То ли американцы научились делать скучные детективы, то ли я себя плохо чувствовал, но заснул я, не досмотрев и половины. Спроси меня потом, про что это было — я не отвечу.
Хорошо, успел выключить фильм перед тем, как отключиться: было бы обидно платить за то, что не потребил.
Мне опять снилось что-то странное и сумбурное, и опять я кого-то душил голыми руками — только в этот раз горло было крепкое и обросшее жёсткой щетиной.

0

17

16
И не успел я во сне почувствовать, как, наконец, промялась и с хрустом сломалась в моих руках чужая гортань, и ощутить при этом странное наслаждение, как сон мой был грубо прерван грохотом двери об стену. В комнату кто-то ввалился; судя по непарламентским выражениям, не сразу нащупал выключатель. Вспыхнул свет, и я увидел мокрого и испачканного Момо Браги в плаще поверх полицейской формы, с  бешеным выражением лица и насквозь промокшими волосами.
Он молча смотрел на меня, лупающего глазами в уютной постельке и завёрнутого в одеяло. Потом тяжело вздохнул:
- Ну хоть Пекелича ты точно не мог убить. Ты не мог сюда добраться раньше меня оттуда.
- Что случилось? — Спросил я.
- Ты где был вчера вечером и сегодня весь день?
- Ну… здесь, по большей части. Спал почти всё время, болею я.
- Кто-то может это подтвердить?
- Не знаю, я почти не выходил из комнаты. А что случилось-то?
Он вздохнул ещё тяжелее. Я вдруг заметил, что он довольно заметно пьян.
Что-то друг мой Момо чаще всего попадается мне на глаза под алкоголем. И всё время в форме при этом. Ох, будут у него проблемы, несмотря на общеизвестную снисходительность наших властей к подобным грешкам.
Момо меж тем разглядывал меня, видимо, решая, говорить или не говорить то, что вертелось у него на языке:
- Знаешь, Юрги, ты ведь должен бы сейчас сидеть в камере, в Ближних Ручьях, а не тут в постели нежиться. И есть только одна причина, почему ты не там: ты Юрги, с которым я три года сидел плечо в плечо за одной партой, который давал мне списывать и которого я защищал от ручьёвских хулиганов. А не потому, что ты Триандес, запомни! — Вдруг заорал он.
- Да что случилось-то, объясни!
Момо опять замолчал. Он сел на стул, обхватил лицо руками, потом, опустив голову, замотал ею.
- Всё-таки не гожусь я в полицейские. Я не понимаю, что происходит.
- Момо, — нажал я голосом, — объясни, наконец, в чём дело!
Я уже сидел на постели, завернувшись в одеяло — и чувствовал себя крайне неловко, так как под ним на мне ничего не было.
Момо, глядя на мои босые ступни, пробормотал:
- У нас ещё трое мёртвых. Между прочим, двое тебе должны быть небезразличны: твой дядька Такис и Елица Астини.
У меня перехватило дыхание:
- Елица??
Момо поднял голову и всмотрелся мне в лицо:
- А вот ты и прокололся, Юрги! Если б ты ничего не знал, сказал бы, что такую не знаешь. Она же в школе Кандзакис была по фамилии.
Я вскочил, уже не думая про одеяло и наготу:
- Что случилось с ней?
- А то ты не знаешь. Видели, как она шла к пещерам, потом как ты шёл туда же. И как потом ты оттуда один возвращался. Ты ничего не хочешь мне рассказать, Юрги?
- Что рассказать?
- Домой она не вернулась. Сын позвонил мне, я собрал людей искать: всё-таки гроза была и землетрясение, мало ли что. Мы до утра искали, нашли только когда рассвело. Её штормом прибило к скале, едва достали. Всю изломанную. А наш судебный медик сказал, что у неё был половой акт незадолго до смерти. Я вот и думаю: заманил ты её в пещеру, там изнасиловал, а потом убил и с обрыва выбросил.
Я аж задохнулся от бредовости этого обвинения:
- Да она ушла раньше меня! Я там задремал в пещере, проснулся только от второго толчка! Меня едва не засыпало!
- Да? И это кто-то может подтвердить?
- Момо, но ты же меня знаешь с детства. Вот скажи, я похож на убийцу? Я за свою жизнь никого не то что не убил, не побил даже!
Тут я едва не поперхнулся, вспомнив многочисленные драки в юности на сложных для жизни улицах нашей континентальной столицы.
Друг мой снова осмотрел меня с ног до головы (я торопливо прикрылся сползшим было одеялом). Потом вздохнул снова:
- Вот я и говорю тебе: ты здесь, а не в камере, только потому, что я тебя с детства знаю. Но ты думай, думай, чем сможешь доказать, что Елицу не ты убил.
Я снова сел на кровать, тоже вздохнув от безнадёжности:
- Момо, ты можешь думать всё что угодно — но я её не убивал. И не мог бы никогда убить, для меня женщина, с которой у нас была любовь — это как… как мать, как драгоценность! Ты же меня знаешь!
И я опять едва не поперхнулся, вспомнив, из-за чего, собственно, оказался в зимней Алунте.
Вдруг я вспомнил:
- А что случилось с Такисом?
- Да там тоже всё непонятно. Они с твоим дедом на ночь глядя попёрлись куда-то в гору, дед говорит — коза сбежала. Ага, дед Триандес и старший из родни по мужской линии ночью козу пошли искать в горах. Это для моего начальства байка, а я-то всю жизнь в Алунте прожил, не считая армии и учёбы. Короче, пошли они по осыпи, и Такису не повезло. Дед твой тоже ногу повредил, хорошо, ума хватило не спускаться самому, а позвонить 112. Деда спустили вниз, а Такис уже внизу был. Откопали его, но куда там… Дело тёмное, зачем они туда полезли, под самую старую крепость, да сразу после землетрясения, да в шторм… Но там несчастный случай в чистом виде. Главное, только я Елицу в Ручьи отвёз…
- А третий? — Полюбопытствовал я.
- Пекелич-то? Там убийство, причём опять такое же, как вашего лирника. Тот же модус операнди. Горло переломано всё.
- Кто он был-то хоть?
- Приезжий, здесь лет пять всего. Купил домушку у Кассиани, над пляжем, перестроил под апартаменты. Рукастый мужик был, почти всё сам делал. Соседям помогал. Я на тебя подумал сразу, но ты точно не успел бы сюда раньше меня.
- Да почему на меня-то?
- Так у меня первое подозрение про лирника вашего — сразу на тебя было. Ты как его в детстве ненавидел-то!
Тут я вспомнил. Видимо, моя память до тех пор выталкивала неприятные воспоминания. Лирник ко мне в детстве одно время приставал, правда, осторожно и ненастойчиво, не пытаясь ни уговаривать, ни преодолевать сопротивление. Так, зажмёт в углу и гладит во всех местах, с маслеными глазами, и пыхтит при этом. Я даже толком не понимал, что происходит, но мне всё равно было стыдно и противно до тошноты.
Потом я подрос, и он отвязался. Я всё равно его терпеть не мог, и видно, что-то про него Момо рассказывал тогда.
- И ты что, решил, что я приехал, чтобы за детскую обиду в первый же день отомстить?
- Ну мало ли, люди странные бывают. Нам на курсах столько про маньяков рассказывали…
- А что ж ты немцев-то отпустил?
- Так у них алиби на все эпизоды, они всё время кучей ходят, да и видели их во время убийств наши. А тебя вот никто в это время не видел, — добавил мой дружок со вздохом.
Он периодически косил глазом на остатки «Метаксы» в бутылке. Его потряхивало, было видно, что он чувствует дискомфорт и физически — от мокрой одежды — и эмоционально, от всего, что на него свалилось.
- Да ты не стесняйся, наливай и пей, а то простудишься, как я, — я пододвинул другу бутылку, — там в шкафу рюмки есть.
Момо послушался, влил в себя полную рюмку, фыркнул и затряс головой:
- Я уж сегодня от простуды который раз принимаю. Да не столько от простуды… Ты бы видел их тела…
Я промолчал и налил ему ещё.
Потом ещё.
Его потихоньку не то отпускало, не то развозило. Я подумал, как его отсюда отправлять, если свалится. И решил: да пусть его, на коврике проспится.
В дверь постучались. Это был Алекси, он пришёл сказать, что дед меня просит.
Момо засобирался: неловко повозился с застёжкой плаща, потом поискал фуражку, потом вспомнил, что был без неё… В конце концов он повернулся ко мне и сказал:
- Ты вот что… Не уезжай из Алунты, не надо. Я тебя задерживать не буду, ты дома посиди. И не ходи никуда лишний раз.

0

18

17
Дед ждал меня в своей комнате, где я за всё детство бывал то ли три, то ли четыре раза, причём исключительно по неприятным поводам: получать наказание. И хоть я теперь взрослый и самостоятельный, детские страхи никуда не ушли. Так что я вошёл в дверь, которую мне услужливо открыл Алекси, с унизительным трепетом.
Дед сидел на диване, поставив босую правую ногу на борт древнего мраморного таза, покрытого резьбой едва ли не античной, и по виду достойного Британского музея. Голеностоп этой ноги был опухшим и сине-красным. В тазу плавал лёд, от налитой в него жидкости пахло травами.
Перед диваном на низком табурете сидела мама, намазывая на правую ладонь какую-то мазь из аптечного тюбика. Дед внимательно наблюдал за этим процессом.
Услышав меня, он поднял глаза:
- Садись, Юрги, нам поговорить надо. Мария, давай быстрее, — это он матери, — натирай и уходи. У нас мужской разговор, с глазу на глаз.
Мне вдруг показалось, что дед стесняется и не знает, что говорить. Это было настолько на него непохоже, что я себе не поверил.
Мама растёрла мазь в ладонях, быстрыми, умелыми движениями нанесла её на щиколотку деда и легко встала с низкого сидения, чему я немало позавидовал: я бы на её месте кряхтел и искал опору, чтобы помочь себе руками.
- Подожди минут пять, — сказала она деду, — пока впитается. Потом можно будет снова в таз, но не надолго. Позовёшь меня, я забинтую.
С этими словами она удалилась.
Дед опять измерил меня испытующим взглядом, будто прикидывал, гожусь ли я для чего-то. Вздохнул, покачал головой и выговорил, наконец, совершенно для меня неожиданное:
- Ты, Юрги, вообще что делать-то дальше собираешься?
Честно говоря, я не понял вопроса. Дальше — это когда? И дальше — это о чём? Если дальше в жизни, то я собирался пересидеть годик в Алунте, а не здесь, так всё равно где, лишь бы по деньгам было, а потом вернуться в университет. Если дальше — это после того, как Момо Браги в лицо обвинил меня в убийствах, то я даже ещё не успел об этом подумать, но тут уж точно надо было что-то решать, пока меня не закатали в тюрьму.
Поэтому я лишь пожал плечами. Деду незачем было знать о моих проблемах.
И тут дед меня ошарашил:
- Ты вообще не думал тут остаться?
- В смысле? — Спросил я, когда сумел справиться с изумлением.
Теперь уже изумился дед, которому, кажется, было совершенно очевидно, что именно он имел в виду:
- В смысле — остаться в Алунте, здесь, в усадьбе. Навсегда. Как члену семьи, Триандесу по рождению и праву.
Я опять пожал плечами, не зная, что ответить.
Дед продолжил, снова удивив меня:
- Я старый уже. Мне замена нужна, как главе семьи. Отец твой погиб, и старший брат погиб, и Такис теперь погиб, да и не годился он. Зря я на него рассчитывал. А я ведь тебя так и хотел себе на замену готовить, ты умнее Консты был, даже в детстве. Но сбежал, я даже поговорить с тобой толком не успел…
Дед сделал паузу, потёр больную щиколотку и, вздрогнув от холода, сунул стопу в таз.
Я, изумлённый до полного недоумения, продолжал молчать.
- Понятно, ты прямо сразу не сможешь, просто не знаешь всего. Но я тебя подготовлю, и первое время присмотрю, чтобы ты ошибок не наделал. А потом всё тебе передам, и назначу тебя главой семьи Триандес перед всеми, как положено по обычаю. А сам на покой уйду, стану жить как все, сколько осталось.
Поскольку я продолжал молчать, дед расстелил передо мною новый слой приманки:
- Будешь главой семьи, все средства и ресурсы твои будут, только ты сможешь распоряжаться. Что захочешь, то и будешь делать. А у Триандесов богатства-то — как бы не половина всего, что тут на острове есть. И деньги, и недвижимость, и доли в делах.
Про доли в делах я знал. Мало у кого в нашей части острова дед не сидел как минимум третью в доходах.  Не знал только, что всё это выплёскивалось далеко за нашу часть острова, как следовало из слов деда.
- Ты образованный, в Германии учился, бизнесом занимался. Думаю, получше меня сможешь всем этим распоряжаться. Я в интернете посмотрел, что про тебя пишут. — Надо же: дед — и интернет! Кто бы подумал! — Хвалят тебя, и в университете твоём, — он что, по-немецки или по-английски понимает? — И твои студенты о тебе хорошо отзываются, и изобретения твои высоко оценивают.
Тут я вспомнил, что в войну дед вовсю сотрудничал с англичанами и даже получил от них орден, и мне стало ясно, что я, во-первых, мало про него знаю, а во-вторых, сильно его недооцениваю. Похоже, национальная одежда и образ старого консервативного хмыря за собой много чего скрывали интересного.
Но мне по-прежнему нечего было деду сказать. Я даже думать сейчас не собирался о том, что он мне предлагает: на первом месте было обвинение в убийстве и весьма возможная перспектива оказаться на скамье подсудимых с очень даже вероятным обвинительным приговором в результате. Я неплохо знал, по рассказам бывалых людей и публикациям, как в нашей стране работает правосудие: ты только дай повод себя подозревать, и выйдешь лет через двадцать, если выйдешь.
- Молчишь? Понимаю, — совершенно неожиданно для меня заявил дед. Уж чего-чего, но понимания я от него не видел за свою жизнь ни разу, одни приказы. — Тебе подумать надо. Подумай, но не тяни. Есть причины, по которым решать надо быстро.
Он уже начал жест, которым обычно отправлял людей, в коих более не нуждался, но я перебил его вопросом:
- Дед, я ведь присутствовал, когда ты разносил племяшей моих. Глава семьи — это же то, про что ты им говорил: копить деньги для того, чтобы защищать «своих», жить скромно, решать чужие проблемы?
Дед, вопреки ожиданиям, посмотрел на меня одобрительно:
- А я думал, ты и не слушал тогда. Да, главное — чтобы кровь наша была благополучна. Чистая кровь. Прочие нам безразличны, но своих — надо защищать. И тех, кто нашим служит.
- Так я, если приму твоё предложение, тоже буду ходить со старым телефоном без камеры и ездить на какой-нибудь рухляди?
Дед ехидно улыбнулся:
- Не путай то, что важно для правильного воспитания подростков, с тем, что важно для уважения людей. — С этими словами он вытащил откуда-то громадный и дорогущий смартфон предпоследней модели. — Я этой штуковиной пользуюсь, когда надо пыль в глаза пустить. Ну и читать на ней удобно, и в интернете лазать. А номер для связи у меня на вот этом, — и он вытащил самый примитивный «пенсионерский» телефон с крупными цифрами на клавишах и крошечным дисплеем, — он заряд неделю держит, маленький, и звук у него хороший.
Я помотал головой. Похоже, деда своего я вовсе не знал. Всё, что я про него думал, оказалось неверным.
- А что старший Браги от тебя хотел? — Вдруг спросил дед.
Стоит ли ему рассказывать? А что я теряю, ну, отругает, а ведь и помочь может — он тут, на острове, человек не последний, да и вот только что рассказывал, что своих надо защищать…
- Он хочет на меня все эти последние убийства повесить, — сказал я, стараясь, чтобы это не прозвучало озабоченно.
Дед опять удивил меня:
-  Да он рехнулся! Ты не думай об этом, я всё улажу. Ты тут ни при чём, и не твоё это пока дело.
Ну да — а вот если приму его предложение…
- Ну ладно, — сказал он, — ты иди пока. Я позову тебя, когда надо будет.
И я пошёл — а что мне оставалось.
И только в своей комнате я сообразил, что так и не спросил его, как погиб дядя Такис.

0

19

18
Было уже почти два пополуночи. Я выдрыхся за день — и, видимо, это прибило мою простуду; чувствовал я себя замечательно. Спать не хотелось вовсе, да я и боялся заснуть: за время, что я пробыл в этот раз в родной деревне, каждый раз, как я засыпал, мне снилось, что я кого-то убиваю, и каждый раз это заканчивалось настоящим, реальным трупом, причём убитым именно так, как мне приснилось.
Исключением был, разве что, дядя Такис, погибший под осыпью — но кого я тогда так страшно размозжил прошлой ночью?
Меня не переставало мучить подозрение, что Момо Браги не так уж и неправ, обвиняя меня в жутких смертях наших земляков. Я не мог объяснить, как это возможно (я же точно знал, где находился в момент каждого убийства, и Момо сам подтвердил, что я никак не мог успеть добраться от места последнего до своей комнаты), но какая-то — мистическая? — связь между моими снами и гибелью людей, несомненно, существовала.
Надо было как-то скоротать время до рассвета.
Я было попробовал опять посмотреть кино на планшете, но понял, что вместо сюжета в голове моей вертится снова и снова всё тот же кошмар — что делать? Как выйти из нелепой и страшной ситуации, в которой я оказался не по своей вине?
В животе моём стыло ворочался жёсткий узел, не давая мне отвлечься.
В какой-то момент я понял, что, несмотря на беспокойство, задрёмываю. Это осознание облило меня холодом; я подскочил с кровати, наскоро натянул брюки и пошёл на кухню.
Против ожидания, там сидел Алекси, сонный до такой степени, что я чуть не вывихнул себе челюсть, настолько сильный зевок вызвал у меня его вид.
При виде меня он взбодрился:
- Господине?
- Сделай мне кофе, покрепче и погорячее.
Алекси послушно поднялся, и вскоре я уже пил густой и горячий напиток.
- Алекси, а у деда есть машина? — Спросил я не без задней мысли.
- А как же? — Удивился он. — Да не одна.
- И где же они?
- Так у нас во дворе гараж есть. Там, говорят, раньше каретный сарай был, а потом его переделали, ещё до меня.
- А своди меня туда, я хочу посмотреть машины.
Алекси пожал плечами, снял с крючка висящий тут же на кухне ключ и пригласил меня следовать за собой.
В моё время бывший каретный сарай использовался для хранения всякого хлама и для шустрого подростка, после первичного обследования, не представлял никакого интереса. Сейчас же это был хорошо оборудованный гараж на четыре места, даже с ямой. В нём стояли три машины: «Мазда-6» прошлого года («Это вашей матушки,» — пояснил Алекси), «Субару Форестер» предыдущего модельного ряда («А это покойного господина Такиса») и, как бы не тридцати лет от роду, «Ауди-100» («А вот это деда вашего»).
Я подумал, что дедова машина никого не удивила бы в Германии: там даже члена земельного правительства можно увидеть на такой — или на «Мерседесе» в 126 кузове, тоже тридцатилетнем. Немцы бережливы, и если машина ездит — они её не меняют. Только после восьмого года, когда за сдачу старых машин стали приплачивать при покупке новых, пошла массовая замена. А вот в нашей стране, наоборот, уважаемый человек обычно меняет машину каждый год. Дед и тут демонстративно отказывался быть как все.
На спидометре «Ауди» было тридцать восемь с чем-то тысяч километров. За тридцать лет.
Странно, но я совсем не помнил эту машину. А должен бы, она точно была уже у деда, когда я сбежал из Алунты.
- А чья это рухлядь стоит в начале проулка? — Спросил я.
- Так это тоже деда вашего. Он специально туда её ставит, чтобы к нам не заезжал никто без разрешения.
- А она что, тоже на ходу? — Изумился я.
- А как же! Вот же ключи от неё! — Алекси показал на кокетливую дощечку с крючками для ключей, украшенную рисунками пони из модного мультика и прибитую у входа. На ней висели четыре комплекта, у каждого брелок с логотипом производителя машины. Пикап, очевидно, был фордовский, чего я бы никогда не подумал: просто не вспомнил бы такую древнюю модель.
Ключи от всех машин, стало быть, здесь же. Это хорошо, это удачно.

0

20

19
Мы вернулись на кухню, я влил в себя ещё чашку крепчайшего кофе с кардамоном, приготовленного Алекси, и снова поднялся к себе.
Остаток ночи я провёл между сном и бодрствованием, не давая себе провалиться в глубокое забытьё. К тому времени, как меня позвали на завтрак, я был в таком состоянии, что едва втиснул в желудок несколько ложек йогурта с мёдом — хотя это всю жизнь было моё любимое блюдо, которого мне страшно не хватало в Германии, где и мёд, и йогурт — жалкие пародии на настоящие продукты с нашего острова.
Ни то, ни другое не может быть жидким. Йогурт, выложенный на блюдце, должен образовывать на нём горку, а мёд — стекать со специальной, сделанной из оливкового дерева, ложечки (точнее, стержня с утолщением, в котором сделано несколько поперечных пазов) ме-е-едленно, как почти твёрдая субстанция. (Это страшно неудобно, кстати, когда накладываешь его себе в йогурт.)
Мама что-то спрашивала у меня, но быстро поняла, что я в состоянии зомби и членораздельных ответов давать не могу. Остальные глядели на меня кто с сочувствием, а кто и с ужасом. Так что я опять сбежал в свою комнату.
Но там было не легче. К полудню я уже вообще ничего не соображал, замученный крутящимися в голове одними и теми же мыслями.
Как же мне не хватало кого-нибудь, с кем я мог бы откровенно поговорить и посоветоваться!
Ни мама, ни дед для этого не подходили. Мама меня бы пожалела, приласкала и попыталась успокоить, но решить мои проблемы точно не смогла бы. Дед, возможно, в состоянии был их решить — я не недооценивал влияние главы семьи Триандесов на острове — но у него были на меня планы, и мне не нравилось то, что я этих планов толком не знаю и вовсе не понимаю.
Может быть, мне помогла бы Елица — но она умерла некстати. И, возможно, по моей же вине!
Я мерил комнату шагами из угла в угол (только не спрашивайте, сколько там шагов: я не в состоянии был это запомнить). Я бегал на кухню за кофе. Я притащил в комнату бутылку виски взамен выпитой вчера «Метаксы», но так и не решился её открыть, опасаясь, что выпив — усну.
На улице по-прежнему шёл дождь, а вот шторм утих, хотя с моря доносились ещё довольно громкие удары волн — от зыби, что держится после бури. Часам к трём, впрочем, дождь перестал.
А в четыре заявился Момо, в этот раз в фуражке, сухой, трезвый и спокойный. Посмотрел на меня, покачал головой, и стал снова задавать вопросы, на которые я отвечал совершенно искренне — но опять ничем не мог подтвердить правдивость моих слов.
Потом он устал спрашивать, расслабился и подобрел, и мы выпили ту самую бутылку виски. Две трети пришлись на его долю, так что друга моего снова развезло.
- Ты знаешь, — сказал он мне, уже заметно пьяный, —  мало того — тут пропала дочка Ксималосов, младшая. Трех лет не исполнилось! У нас такого вообще никогда не было, чтобы детей… Я-то знаю, я на курсах был… Сейчас в вашей Европе модно детей насиловать… Но я тебе клянусь, Юрги! Запомни, я клянусь тебе, а Момо Браги никогда зря клятву не бросает! Так вот, я клянусь, что, кто бы это ни сделал, до суда он не доживет! Мы тут не в Берлине вашем и не в Париже, мы в Алунте живём, у нас с этим строго!
- Погоди, как, когда пропала? — Спросил я, холодея внутри от воспоминания о детском плаче и шевелящемся бауле.
- Сегодня утром, — ответил Момо, — Ирида Ксималос её выпустила на террасу поиграть — у них крытая терраса на заднем дворе, большая — и пошла готовить. Через полчаса выходит, а девочки нет. Она побежала по соседям, там её тоже нет. Тут у неё на плите что-то сгорело, она кинулась гасить, ещё, считай, полчаса потеряли. Потом побежала в «Пляж» за мужем, а тот уже стеклянный весь был. Пока то да сё, еще час. Наконец, сообразили мне позвонить. Я как раз был в Ближних Ручьях. Пока доехал по дождю, два раза чуть с обрыва не улетел. Пришёл к ним во двор, а там уж, конечно, всё затоптали. Я только один след увидел, очень странный: девочка до самой калитки дошла, одна, и вышла наружу. Дальше — всё, там асфальт, уклон, вода лила несколько часов…
Я поразился тому, насколько Момо, даже сильно пьяный, сохранял профессионализм, когда дело шло о полицейских делах. Он ведь мне практически протокол пересказал.
У меня отлегло от сердца: в давешнем бауле не могла быть потерянная сегодня девочка. Может, там и не ребенок был вовсе.
Напоследок Момо опять напомнил мне, чтобы я никуда не уезжал.
Ну-ну. Ждать, чтобы на меня обрушилось местное «правосудие»? Нет уж. Пусть лучше на материке ловят.
И я полез в интернет заказывать билеты на самолёт. Меня устраивал первый утренний рейс, всё равно куда. С германским паспортом я разве что в Россию не мог уехать. Ну, или в Иран.
В половине шестого утра из международного аэропорта вылетал рейс на Рим. Я купил билет в бизнес-класс, один из двух оставшихся: странно, что в эту пору года так много народу хотело улететь с нашего острова в столицу Италии.
Ну, пускай меня поищут по всей Европе. Переведу деньги со счета в дорожные чеки, возьму в Риме машину напрокат, а где-нибудь на юге Италии куплю подержанную, там можно найти дешевую. Закачусь куда-нибудь в Сербию, там с немецким паспортом виза не нужна. Буду жить в апартаментах, договариваться с хозяевами на месте, платить наличными. Язык похожий, проблем не будет. Если не торчать в одном месте и не пересекать часто границы — не найдут. Пересижу, пока дед не уладит всё со здешней полицией. Обещал ведь.

0


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Чистая кровь