Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Внутреннего дворика » Цветок Алмазного Совершенства


Цветок Алмазного Совершенства

Сообщений 11 страница 20 из 885

11

Глава 2. Круги на воде. Ночь и день первый.
   
   Ли Сунн-Чжи.
   - Просыпайся! Да просыпайся же, индюк брюхатый! Пожар!
   Полный сорокатрехлетний мужчина заворочался на постели, натягивая на голову одеяло, попытался отодвинуться от визгливого голоса женщины. Но последнее слово заставило его сесть и начать бестолковые поиски штанов.
   - Да где ты ищешь, глупый осел... на, одевайся.
   Женщина не поражала красотой. Маленькая и плотная, с сухим и сварливым личиком. Сунув мужу одежду, она довольно спокойно занялась прической.
   - О каком пожаре ты говоришь, дорогая? - осторожно начал мужчина, массируя заспанное лицо. И тут же получил в ответ:
   - Ты посмотри какое зарево. Или это, по-твоему, закат повторяется?
   Сяньши Ли Сун-Чжи только сейчас заметил, что полумрак в комнате приобрел красноватый оттенок. Как на закате или при близком пожаре. Первое он сегодня уже видел. И потому, рывком натянув штаны и путаясь в рукавах просторного ночного халата, выскочил в притвор спальни, а оттуда на крыльцо флигеля... На западе, в ночном небе над Запретным Городом, громоздилось что-то невообразимое, медленно, почти неуловимо шевелящееся, светящееся снизу густым багровым светом...
   - Ты бы рот закрыл, - ворчливый голос госпожа Ли вернул его к действительности.
   Почтенный сяньши закрыл рот, благодаря Небо за бессонницу женщины. Гаркнул, предупреждая ее новый окрик и призывая слуг:
   - Эр-фу! Сянь-фу!
   И рассерженным буйволом ринулся обратно, в дом, на ходу отдавая приказания:
   - Скажи чтобы нашли доспехи и одежду попрочнее, только чтоб по уставу...
   - Да ты что?! Какие доспехи?!
   Сяньши отмахнулся, заставив женщину изумиться - такого отношения к себе она уже давно не помнила - и испугаться. Уже снимая со стены двуручный цзянь в украшенных серебром ножнах, почтенный Сун-Чжи услышал, как она устроила разгон слугам, срывая на них злость.
   Кисть тушечница и бумага. Сокровища. Они оказались в руках раньше, чем он закончил облачаться. Быстрыми, четкими мазками легли черты иероглифов. Первое письмо самое короткое: "Всем явиться к ямыню с оружием". Скорый на ноги Дин-фу унес это письмо в пожарную казарму.
   "Призвать всех. Вооружить. Быть в готовности". Это письмо предназначенное полицейским десятникам-ляньбу досталось Дин-эру.
   - Обежишь всех, - буркнул Ли пареньку, предупреждая маловероятную нерасторопность участковых.
   Третье письмо адресовалось почтенному господину цзисяню Пи Даню с просьбой (именно ПРОСЬБОЙ) призвать всех служащих к ямыню. "...Во всеоружии и как можно скорее, ибо..."
   Сун-Чжи оторвался взглядом от бумаги. Глянул на багровеющее небо. И вдруг испытал страх. Настоящий и сильный. До холодного пота и замирания сердца. Подсказывающий бежать, бежать, бежать. "... Ибо знаки Неба свидетельствуют о возможности великой опасности", - дописал он, превозмогая дрожь руки.
   
   Лян.
   Войска оседлали улицы не сразу. Сань-Синь успел пройти целую линию кварталов и пересечь еще одну магистральную улицу. Срединную, шедшую от ворот Сянь-Мин Запретного Города через ворота Шан Дун Императорского города. Спешил уйти от места смерти, тревожно глядя на разгорающийся в центре столицы пожар.
   Ему повезло. Он взобрался на стену квартала, лег на скат ее черепичной крыши, и уже в ее тени услышал шум гвардейского отряда. Пятьдесят бронированных всадников. Цзиньмэньвэй или цзиньувэй, судя по вооружению.
   На миг он забыл о ранении. Зарево над Запретным Городом и гвардия на проспектах и магистральных улицах. Вопрос, "что же произошло?!", колотился беззвучным колоколом. Мелькнули в памяти картины покушения. И сердце опять сжалось от горечи утраты, страха и усталой безысходной ярости.
   Спускаться было легче. Но раненые рука и бок опять отозвались болью. Повязки согрелись от крови и потяжелели. Его уже знобило. Пора было остановиться. Найти место, где можно отлежаться. Переждать. Иначе мышцы и разум откажут. Не выдержат напряжения...
   Уже теряя сознание, ввалился в темноту кумирни, найденной в мешанине улиц квартала. Упал на четвереньки и пополз в угол, интуитивно отыскивая место подальше, поглубже. Втиснулся в щель за деревянным помостом, окружающим пьедестал с бронзовой статуей. И рухнул в черноту забытья...
   
   Гун.
   Слишком молод был Чан`Ань, чтобы помнить то, что пережили некоторые его здания и мостовые. Он родился совсем недавно, вместе с перестройкой старых домов, вместе с обновленными стенами кварталов, вместе с новыми людьми, населившими его... Очень много было нового. И все равно, город боялся. Боялся, передавая страх своим жителям. И уже тайная дрожь била стражу на воротах и мостах, хрипели на широких улицах кони гвардейцев, заперлись, притихли под защитой стен жители кварталов. Страх холодным ветром коснулся тех, кто не оказался в эту ночь под надежной крышей или за крепкими стенами...
   Но у себя дома люди ощущали только смутную тревогу, которая терялась на фоне любопытства и потрясения, рожденных величественной картиной пожара. Зарево видели даже жители южного берега (5).
   Матушка Гун (6), только что выбралась из теплой постели, заполненной большим сопящим мужским телом. И теперь, стояла перед распахнутым окном и куталась в мягкий и тяжелый халат. Смотрела... Далеко на западе, над четко очерченными стенами Императорского Города, вырастало, устремлялось в звездное небо чудовищное багровое дерево. Шевелилось под неощутимым за далью ветром.
   Гун поежилась от внезапного озноба, когда далеко, наверное, в соседнем квартале, заплакал тонким звоном пожарный колокол. Память почему-то вернула к событиям почти годовой давности.
   Новое дело началось большими затратами и заботами. Она давно мечтала о таком. Избавиться от зависимости, от ненавязчивой, но непреклонной воли хозяйки. И стать хозяйкой самой. И то сказать, благодаря науке старого Баня и своим способностям, слишком быстро она стала самостоятельной. И уже трудно было ужиться под одной крышей с Матушкой Хао... Как повзрослевшему ребенку настало время уходить из дома родителей.
   Арендовать подходящий дом в подходящем месте оказалось дешевле, чем оплатить лицензию и... подарки тем, от кого зависело спокойствие и благополучие заведения. Почтенный глава квартала Пинь Цзы-Лу, добрый и по-отечески внимательный сяньши Ли Суй, почтенный господин Юй... Эти трое едва не разорили ее, если бы не имя отца, которого помнил сам уважаемый господин цзисянь. Это помогло договориться миром с Матушкой Сиань... Гун усмехнулась, вспомнив их первую беседу - танец слов и жестов на лезвии бритвы.
   Остатки денег пошли на оплату врача, массажиста, парикмахера. И подъемные девочкам. Вот тогда-то она и почувствовала себя Матушкой. Главой семьи из шести своенравных, но дорогих дочерей. И с благодарностью вспомнила свою прежнюю "семью". Свою "маму" и "сестер", одна из которых стала сейчас ее "дочерью".
   Гун вздохнула. Поежилась - нескромный ветерок скользнул под ткань, к остывшему после недавнего соития телу.
   Стукнул ставень на втором этаже дома напротив, в темноте окна забелело круглое лицо соседки. Гун махнула ей рукой, успокаивая. И лицо исчезло. Но в доме уже зашевелились, осветились тусклым светом свечей и ламп.
   А дым на западе все так же колыхался и светился, возносясь в черноту ночного неба.
   В начале улицы простучали торопливые шаги:
   - Не покидайте домов! Не выходите на улицу, до специального уведомления! Все, слушайте все!...
   Двое стражников, люди ляньбу Дуань Луня, повторили предупреждение и затопали по дощатой мостовой вдоль улицы. Все ближе к дому Гун.
   - Не покидайте домов!...
   Из темной щели приоткрытых дверей одноэтажной хозяйственной пристройки высунулась голова. Блеснула серебром седины в лунном свете. Замерла, прислушиваясь и приглядываясь. И Гун подалась чуть назад. В тень окна. Показываться Баню сейчас почему-то не хотелось. Старый повар, бывший некогда воспитателем, был все еще сердит на нее. Впрочем, это было не важно. Важно было рассчитать существующие запасы продовольствия на завтра. Вряд ли придется просидеть взаперти больше одного дня. Но прокормить одиннадцать человек... Да еще позаботиться о запасах воды.
   Гун вздохнула опять. Зевнула, машинально прикрыв рот изящными пальчиками. И пошла к постели - надо было отоспаться...
   
   Ли Сун-Чжи.
   К утру Сун-Чжи извелся окончательно. Дошел до того, что мысленно возопил к Небу, стеная о том неудачном дне, когда отец его прибыл в этот проклятый город на экзамены и остался здесь служить. Он устал. От тесного панциря, который пришлось надеть под халат, и который все равно отказался вмещать в себя тучный живот почтенного сяньши. От слишком теплого, или слишком холодного халата - все зависело от интенсивности и качества тех сведений, которые он получал в течение ночи. От постоянных докладов подчиненных. От бестолковости той разношерстной компании, которую пришлось организовывать для возможной обороны квартала. Он устал лазить на пожарные вышки и смотреть на происходящее в городе. Устал от ожидания вестей и от тревожного бездействия, которое прерывалось очередным досадным промахом в действиях вновь сформированных отрядов самообороны. Но больше всего он разозлился на женщину, хозяйничавшую в его доме. Краснея пятнами ярости, он слушал отчет посыльного, пытавшегося максимально кратко и тактично описать тот безобразный скандал, который устроила эта дочь горного людоеда, когда получила успокаивающее письмо от заботливого мужа. Между тем посыльный нерешительно начал перечислять те эпитеты, которыми наградила жена почтенного начальника охраны. И глаза последнего начали наливаться кровью. Всплыла в памяти статья уголовного уложения, где говорилось об оскорблении чиновника, особенно во время исполнения служебного долга...
   - Хватит! - прохрипел Сун-Чжи и припечатал ладонью по стене ямыня, так что штукатурка посыпалась. Видит Небо, брать под арест эту дуру он не мог. Даже развестись не мог! Но вот поколотить хорошенько... Время и обстановка это позволяли.
   Быстрым, решительным шагом, иногда срываясь в бег, он направился к своему дому. Запыхавшийся, мокрый от пота, ворвался в ворота. И понял, что растерял большую часть гнева в дороге.
   Губы раздвинулись, пропуская воздух в свистящую от последних испытаний грудь. Он вздохнул. Глубоко. Обжег молнией взгляда служанку и... Наткнулся на мокрые от слез глаза супруги. И поперхнулся.
   - Как ты мог?
   Она не закричала. Не зарычала даже. Всхлипнула.
   - Ты! Что ты мелешь! Глупая гусыня! - с каждым словом решимости оставалось все меньше.
   - Прости! - она упала перед ним на колени и всплеснула горестно руками.
   - Ап...
   - Прости! Но как ты мог, милый, оставить нас в ужасном неведении? - она чуть не плакала, героически сдерживала слезы. - Ты ведь знаешь, как мы о тебе волнуемся...
   Она упала лицом на его бедра. Уперлась головой в подбрюшник панциря.
   Бравый страж порядка закашлялся.
   - Но...
   Плечи жены вздрогнули и затряслись в тихом плаче.
   - Как ты мог? Почему? Почему так происходит?..
   - Э...
   - Разве это достойно, когда только оскорблением можно привлечь твое внимание к жене? - Она зарыдала громче.
   - Но...
   - Да разве пришел бы ты домой, если бы я не вложила в уши того мальчика брань? Нет... Ты бросил нас...
   Она зарыдала в голос. А сяньши Сун-Чжи понял, что проиграл опять.
   
   Над Запретным Городом все еще поднимался густой маслянистый дым. Но теперь его красил в красное не огонь, а рассвет. Пожар утихал. Пламя съело все, что успело ухватить. И до новой пищи не добралось.
   - Горящие здания порушили. Вот и не перекидывается на новые, - прокомментировал пожарник, теснившийся рядом с сяньши на вышке. Он тоже не отличался худобой. И потому, перила трещали, неприятно отвлекая внимание от должного исполнения обязанностей.
   Не сразу до почтенного господина Ли дошло значение сказанного. А означало оно одно: пожар потушен. Порядок восстановлен... Вот только гвардейцы все еще перекрывали улицы и проспекты за стенами кварталов. Сяньши стиснул зубы. И полез вниз. Медленно переставляя ноги с одной ненадежной ступени на другую. Знание утяжелило и без того грузное тело - в столице случился мятеж.
   
   Гун.
   День выдался безоблачным, ясным и теплым. И потому тем более странным, пугающим - бедствие вошло в обыденность, в мир, без мрачных предупреждений. Город не наполненный шумом улиц и рынков - выходить со дворов разрешили только к полудню, а ворота кварталов так и не открылись до вечера - будил невнятную тревогу. Усиленную томительным бездельем.
   Гун тоже промаялась все утро - погнать девушек за инструменты не смогла, музыка в витавшем вокруг напряжении представлялась чем-то диким, неуместным. Расчеты же и проверка запасов радсоти не принесли - еды хватало, а вот за водой надо было идти со двора, до ближайшего колодца... Нарушать объявленные правила ввиду дымного облака над дворцовым городом не хотелось. Необходимо было действовать, и делать ничего было нельзя. Только ждать, что как известно, труднее всего...
   Бань, заметив ее тугу, ехидно напомнил про забытые давно упражнения, а потом предложил устроить турнир в кости. Чем "семейство" и прозанималось до полудня, когда глашатай объявил разрешение выходить со двора... Гунн оставила девочек с их костями и окунулась в хлопоты. А гостивший в ее доме, уважаемый господин Тан отправился сполоснуть горло, да почесать языком с такими же уважаемыми господами.
   
   Ли Сунн-Чжи.
   Вечером, задремавшего в ямыне, его разбудил один из сянбинов.
   - Господин сяньши, - человек склонился к его руке грязными волосами. - Почтенный господин начальник. Прошу меня простить...
   - Чего тебе? - Ли Сун-Чжи протер опухшие глаза. Отметил про себя: не разбудили. Значит движение по городу еще запрещено. Хорошо, мудрый цзисянь разрешил жителям перемещаться внутри квартала... - Ну?
   - Господин ляньбу Су Ин покорнейше просит почтенного господина сяньши... - человечек громко сглотнул. Очень неуютно ему было в ямыне. Знал Су Ин по прозвищу Пройдоха, кого набирать себе в помощники. - Убийство, господин почтенный начальник. Полдюжины человек убито.
   Сянбин приподнял голову, показав хитроватый, цепкий и... испуганный глаз.
   А господин начальник уже подобрался, став разом похожим на настороженного пса. Толстого, немолодого. Но еще способного вцепиться в глотку.
   - Секретаря и писаря кликни. Живо, - бросил он.
   Дома опять ждал скандал. Но полдюжины убитых в такое время...
   На месте они оказались засветло. Еще подходя к дому, вспомнил, цепкая профессиональная память подсказала. Хуань Хуа. Бывшая "цветочница". Дом купила недавно через посредников. Не заявляя о своем появлении громко. Но и от квартальных властей не таилась. Он, помнится, еще удивился, откуда у слепой певички были такие деньги. Но девушка оказалась милой и обходительной. И потому захотелось тогда верить, что сюжеты читанных в юности романтических повестей иногда сбываются. Выходит, не сбылись.
   Пройдоха выставил оцепление по улице. Догадался. И умудрился загнать жильцов в дома. Что сяньши тоже взял на заметку. Уже не первую.
   Ворота открыл сам ляньбу. Согнулся в поклоне перед уважаемым начальством.
   - Проходите, господин начальник Ли. Здесь смотреть нечего. Все в доме... и около.
   Сун-Чжи кивнул. Прошел по двору несколько шагов, пропуская спутников. Оглянулся кругом. Утоптанная, красноватая от глины земля следов не оставляла. А вот приоткрытые двери кухни.
   Су Ин поклонился коротко.
   - Через забор и кухню. Там служанка. В постели. Здесь на первом этаже охранник и один из, - участковый сделал паузу, - ци-ке (7).
   Наградой стали поджатые губы начальника.
   Сяньши развернулся к кухне. Махнул рукой на открывшего рот ляньбу и скрылся внутри.
   Комнатка служанки, отгороженная от кухни тонкой деревянной перегородкой была почти в порядке. Кроме постели, разбросанной по невысокому деревянному настилу. Женщина видимо успела дернуться несколько раз. Скорее всего, в агонии.
   Сун-Чжи отодвинулся от нее - живот мертвой шевельнулся вздуваемый трупными газами.
   Отсюда, из коридорчика рядом с каморкой служанки, в дом вела дверь. Вторая открывалась в небольшой, но ухоженный сад. Рядом с дверью, по стене дома темнели следы подошв - кто-то забирался здесь, явно используя веревку... каковая осталась тут же.
   Быстрого взгляда хватило понять: с крыши первого этажа, можно легко взобраться на крышу второго и оттуда в любую точку дома...
   Он аккуратно закрыл эту дверь и открыл другую. В дом.
   И сразу наткнулся на труп. Вернее два.
   Человек в сером валялся в проходе. Одежда на груди пропиталась засохшей уже кровью. Вероятно, кто-то услышал агонию кухарки и принял меры. Ноги этого кого-то торчали из-за угла, как-то аккуратно сложенные.
   - Сторожа и хозяйку положили, как людей, - слово "люди" в устах ляньбу прозвучало похвалой. Пройдоха стоял в коридорчике рядом с парадными дверями.
   Сяньши замер. Машинально потер руки.
   - Покушение не удалось?
   Жертва пережившая нападение группы ци-ке. Сун-Чжи напрягся.
   - Да, господин Ли, - Пройдоха кивнул без ухмылки. Тоже понял.
   Осторожно, стараясь не попасть ногой в жужжащую мухами лужу свернувшейся крови, сяньши переступил через труп убийцы и заглянул в коридора.
   Пожилой сторож полусидел, уронив голову на грудь. Сидел так, как не сел бы ни один мертвец с так же перерезанной шеей. Под руку ему был положен солдатский цзянь.
   Сун-Чжи оглянулся на серого. На открытое взглядам лицо и сбившийся ворот. Отвернулся и потопал наверх, за ляньбу, представляя то, что увидит там.
   И почти не ошибся.
   Двое убийц лежали в коридоре. Среди обломков выбитой раздвижной стенки, которые частично прикрывали одного из бандитов. Третий лежал в комнате, близко к двери. Явно перевернутый кем-то уже после падения. Лица всех троих были открыты. А рядом валялись тряпки капюшонов и маски. В луже крови четко отпечатался след босой мужской ступни.
   Ляньбу стоял уже около окна, ожидал начальника. Но сяньши, заметив еще одно тело, недалеко от окна, все же затормозил рядом с первыми двумя мертвецами. Присел тяжело, чувствуя, как подпирает сдавленное доспехом чрево. Но медленно, внимательно рассмотрел то, что хотел увидеть. Потом крякнул вставая, подошел мимо трупа убийцы к последнему телу, и склонился над ним, уже не рискуя садиться. Подцепил осторожно, почти со страхом, покрывало на лице и приподнял его. И так же осторожно опустил. Глянул на ляньбу. Придавил взглядом.
   - Опишешь подробно того, кто сюда приходил...
   Уже спускаясь по лестнице, бросил коротко и властно.
   - Если наткнетесь на него, задерживать не вздумайте.
   - Да, господин начальник. Конечно, - кивнул понятливо ляньбу.
   Доклад о преступлении и подробное описание подозреваемого попали в Управление столичной полиции только после полудня следующего дня, когда стало возможным беспрепятственное передвижение курьеров по городу...
   
   Глава 3. Встреча. День второй.
   
   Лян.
   Он сидел посреди комнаты, за стенами которой шумел голосами город. А здесь...
   Вода напитала ткань, сделала ее тяжелой, обняла влажным блеском. И побежала быстрыми струйками обратно в круглое бронзовое блюдо - стоило лишь потянуть полотенце вверх - разбилась брызгами о взволнованное стекло поверхности... Лучи теплого солнца, отразившись от пола, вонзились в капли хрустальным блеском... Ручеек пробежал под рукав. Уколол контрастом холода воды и жара кожи.
   Сань Сюнь, - "Нет, сейчас только господин Лян", - склонился над лежащей перед ним девушкой. Сжал губы от горячей боли в правом боку. И осторожно смочил полотенцем шею девочки, заострившееся лицо в лихорадочном румянце. Оставил полотенце на ее лбу. Скрипнув зубами, выпрямился. Рана на ребрах вспыхивала при каждом движении.
   С правой рукой было чуть проще.
   Он неосознанно прикоснулся пальцами к складкам ткани над раненным правым плечом. И опустил руку.
   Кожа на кисти высыхала быстро. Жар больного тела сушил...
   Во рту вдруг тоже стало сухо. Нет. Не вдруг. Уже давно. Просто сейчас об этом напомнила мысль...
   Он закрыл глаза, прислушиваясь к трудному дыханию девочки.
   Небо.
   Только волей Неба можно было объяснить их встречу.
   Он вспомнил, как утром, еще на безлюдной улице, борясь с наползающим туманом забытья (от воспоминания стало тяжело настолько, что захотелось лечь), увидел на утоптанной земле улицы бронзовую лепешку зеркальца. С характерным рельефом танцующего феникса, кончики крыльев которого загибались в бронзовые ушки для красного шнура. Шнур тусклой пыльной веревкой свернулся рядом. Он знал это зеркальце. И потому, позабыв о боли, устремился за маячившей впереди фигурой широкоплечего мужчины с чьим-то телом на плече.
   Шагал тот нетвердо. Знакомой походкой хмельного человека. А на плече у него... Мужской костюм и короткие волосы, болтавшиеся грязными сосульками, не могли обмануть. Это была девушка. Лет пятнадцати-шестнадцати.
   Разбитые пальцы, покрытые коркой пыли и крови, беспомощно стучали в поясницу мужчины. А тот бережно придерживал на плече сползавшее тело. И что-то бормотал себе под нос.
   Он пошел за ними. Той же пьяной, неуверенной походкой. Потому, что идти иначе, наверное, не смог бы. Потому, что ничего больше не мог сделать. Не имел на то сил. Только надеялся на удачу...
   А пьяница, между тем, повернув несколько раз в узких темных задних улочках, остановился перед калиткой. И после короткого ожидания скрылся внутри.
   Сань-Синь метнулся за ним и едва успел сунуть ногу в сужающуюся щель закрываемой калитки. Продавил плечом дверь, чувствуя, как выступают на глазах слезы. И встретив взгляд старика, закрывавшего калитку, выпалил:
   - Мне надо...
   И ринулся во двор, когда старик молча освободил дорогу...
   
   Поток воспоминаний прервался. Вернулся назад. К взгляду старика... Он не смог восстановить в памяти образ. Только чувство острого несоответствия...
   Девочка рядом тихо застонала.
   Сань-Синь - нет, Лян - склонился к ней. Заглянул в беспомощное лицо. Увидел дрожь пересохших губ и метание зрачков под истончившимися веками. Во внешнем уголке глаза слиплись от слезинки ресницы.
   Она плакала. Бессильно. Неслышно. Не имея даже слез. И сил подать голос.
   "Не умирай. Пожалуйста...", - вдруг взмолился он. Вложив в молитву всего себя. Забыв о боли. Отдав даже себя этой мольбе... Без нее оставалось только отчаяние. Пустота. Мертвая. Всепоглощающая.
   Руки сами, без приказа смочили полотенце. Приложили влажную ткань к потрескавшимся губам девушки...
   - Потерпи... Потерпите, госпожа. Целитель сейчас придет... Продержитесь.
   Мокрая ткань остудила ненадолго щеки и лоб больной. Увлажнила жаркую кожу...
   Лян вновь окунулся в воспоминания.
   Когда он ее узнал?..
   
   Уже во дворе он почти уткнулся носом в загривок того самого пьяницы.
   - Что случилось? Что с этой девушкой?
   Спрашивала молодая миловидная шатенка в домашнем платье из привозного хлопка. Коричневая ткань была украшена редкими тонкими стрелками листьев и стеблей. Широкие рукава оказались подвернуты почти до локтей, обнажая холеные предплечья. Ворот платья, широкой темной полосой косо спускался к талии, вызывающе тесно стянутой темно-синим поясом шириной в ладонь, завязанным стремительным, но аккуратным бантом у левого бока. Точеную шею отделяла от ворота широкая белая полоса ворота нижней рубахи. Запашная юбка была светлее кофты и совсем без рисунка.
   Женщина обернулась к Сань-Синю. Блеснула литой бронзой навершия заколки. Вскинула ухоженные брови.
   - Судя по состоянию девушки и вашему виду... вам нужна помощь.
   Она чуть склонила голову к плечу, глянула искоса, ожидая ответа на свой даже не вопрос - утверждение, балансирующее где-то на грани любопытства, осуждения, насмешки и вежливости одновременно.
   А мужчина, только что несший девочку, плавным движением спустил ее с плеча на руки и обернулся к тому, кому был адресован вопрос. Обернулся с удивлением в мутных глазах.
   Машинально отмечая для себя опасную пластичность этих движений, Сань-Синь глянул на запрокинутое лицо девушки...
   Узнал он ее именно тогда.
   И сейчас задал себе вопрос: увидела ли певичка, эта госпожа Матушка Гун, потрясение в его глазах?
   
   Тогда он постарался ответить правдиво. Почти правдиво. Только так ему поверили бы.
   Сначала их по боковой лестнице отвели в комнату на втором этаже хозяйского дома. Ласково, но властно хозяйка прогнала мужчину, так и пронесшего принцессу до самой комнаты. И Сань-Синь вздохнул свободнее. Парень был не из "семьи". Явно жил на правах любовника и защитника.
   - Надо осмотреть девушку.
   - Вам виднее, - мягко и нейтрально ответила хозяйка, оставляя за ним право первым начать разговор. Право обосновать свою просьбу о помощи.
   И пока он медлил, раздумывая как начать, женщина уложила принцессу на быстро постеленную постель и двинулась к двери.
   - Я кликну служанку... - неторопливо начала она.
   - Нет.
   Взгляды встретились. Уставшие, красные от недосыпа глаза мужчины и уверенные, чуть вопросительные - в рамках вежливости - глаза женщины.
   - Нет. Прошу вас, - он чуть склонился, превозмогая боль в боку. - Будет лучше если это дело останется между нами...
   Женщина помедлила. И он досказал:
   - Семейная проблема требует большой щепетильности... Тот, кто теряет равновесие видя несправедливость (1), не всегда нуждается в славе.
   Женщина медленно развернулась. Улыбнулась. Сохранив настороженность в глубине глаз.
   - Вы вежливый человек... Я не спешу вмешиваться в чужие дела...
   - Нам будет трудно покинуть ваш гостеприимный дом, - вздохнул он, - после ранения я не смогу нести девушку... Да и сам вряд ли смогу идти.
   Покачал головой сокрушенно. И добавил с сожалением.
   - Времена нынче беспокойные. Прознает о случившемся сяньши, не избежать огласки... Да и вам проблем с репутацией... Прошу прощения...
   И Сань-Синь опять склонился. Но дрожащие от напряжения мышцы спины вдруг свело, он дернулся и оперся на здоровую руку, зашипев от боли.
   А хозяйка метнулась к нему. Помогла, поддержав сильными и мягкими ладонями. И распрямив начала спускать с правого плеча одежду...
   - Не меня. Девушку, - выдохнул он...
   
   Ткань нагрелась от жара девичьего тела, и он смочил полотенце опять. Большего сделать не мог. Оставалось ждать лекаря. Или сянбинов... Сань-Синь прогнал эту мысль.
   
   Так же ждал он и тогда. Хозяйка вышла. Но вернулась скоро. С тазиком, полотенцем и кувшином неведомо когда нагретой воды.
   Сначала он пытался отвернуться. Глазел на пустую, свежую комнату, украшенную только декоративным деревцем в углу и росписью отштукатуренных стен. Но потом женщина попросила его помочь ...
   Девочка. Худенькая. Ломкая. Только что оформившаяся... И жалкая до... Он сжал губы, глядя на покрытое грязью, синяками и ссадинами тело. С облегчением отметил, что у нее нет видимых ран.
   И оторопел, когда, успевшая представиться, Мо Гун, вдруг обратилась к нему.
   - Придержите ее.
   Она приподняла принцессу в сидячее положение, оперла о себя. Но руки оказались заняты... Потемневший отчего-то, серьезный взгляд требовал.
   - Или мойте ее сами.
   И глянув в его округлившиеся глаза, добавила с едва заметной усмешкой
   - Иначе мне придется звать служанку.
   И Сань-Синь принял на себя девичье тело. Обжегся прикосновением. И застыл, боясь шевельнуться, прижаться сильнее.
   - Придержите ей голову.
   Он, холодея и наливаясь жаром смущения одновременно, поднял левую руку и прижал голову принцессы к себе. И так, хлопая глазами, едва дыша, просидел все то время, пока Мо Гун смывала и прощупывала спину больной...
   
   За дверью раздались осторожные шаги. Уверенные, упругие - женские. И еще одни. Сань-Синь положил пальцы на рукоять ножа.
   - Господин Лян, - предупредила свое появление Матушка Гун. И он не вспомнил когда представился ей. Но подосадовать на себя не успел - за ней в комнату вошел старик. Тот самый. Виденный у калитки.
   Женщина внесла еще один матрас и белье.
   - Я постелю вам здесь же.
   Старик молча прошел к принцессе, обдав парня дымным и сытным запахом кухни. Глянул коротко. И начал деловито раскладывать содержимое принесенного с собой свертка, среди которого Сань-Синь с удивлением углядел футляр для лечебных игл...
   - Давайте, я, наконец, займусь вами, - окликнула его хозяйка.
   Он вынужденно повернулся к ней. Понимая, что остается только довериться искусству старика. И ловким рукам женщины...
   А та, размотав повязки, только покачала головой и осуждающе посмотрела на него. Предупредила:
   - Будет больно.
   И оказалась права...
   Измотанный безжалостной обработкой загноившихся ран и ссадин, покрывавших почти весь правый бок, с болящими от долгого напряжения челюстными мышцами, перебинтованный заново, он с трудом услышал, уловил слова старика:
   - Скоро поднимется, ничего страшного.
   В груди стало легче. И отметив механически, что Матушка Гун явная целительница, позволил себе забыться пустым сном без сновидений.
   
   Гун.
   Некогда Цзи-Пу подошел к булочнику Люю и спросил его, почему на Медной улице нету медников. Люй, завернув в бумагу теплую и ароматную булку, ответил:
   - Почему же нет? Есть. Как и на всех других улицах. Только лавку медника Чжуня почтенный господин может найти, если пройдет еще сто или больше шагов по улице.
   Закончив говорить, он протянул Цзи-Пу вкусно пахнущий сверток и добавил:
   - Всего четыре фэня, господин...
   Потрясенный покупатель воскликнул:
   - Всего?! У меня что, медь под ногами растет?!
   - Так ведь улицу и зовут Медной, уважаемый господин, - с доброжелательной улыбкой ответил булочник.
   Они таки сторговались до шести фэней за две булки. А Цзи-Пу больше на Медной улице не появлялся.
   
   Медная начиналась не от ворот. Оттуда брала начало Главная улица, на которую выходили ворота ямыня, гостиница с баней и усадьбы чиновников квартала. Там же, в ста шагах от ворот, в просвете между дворами, спрятался в тени старых ив небольшой храм Гуань-Шэнь-Ди-Цзюня (3). К нему примыкали с боков дом жреца и павильон для церемоний. И только через полсотни шагов Главную улицу пересекала Медная. Здесь, поблизости от перекрестка, жили степенные и уважаемые люди, с дел которых кормилась половина населения квартала, а с щедрот - еще четверть.
   Улица тянулась в обе стороны до стен квартала, но уже шагов за 250 от перекрестка Медной ее не называли. Там, отделенные от приличных домов общественными заведениями, громоздились застройки работного люда. Чем ближе к стенам, тем беднее.
   Такие же трущобы раскинулись и позади богатых дворов.
   Заведение Матушки Гун разместилось в типовой прямоугольной усадьбе в восточном конце Медной. Главные ворота выходили на север. Рядом, напротив, высилось нарядное двухэтажное здание чайного заведения "Зеленый цилинь". Тут же, под боком, белела штандартом-вывеской цирюльня, а чуть дальше аптека господина Гуа. Место было хорошее, спокойное. И прибыльное.
   Из "цветочных домов", наверное, только "музыкальные дома"-юэлоу могли располагаться внутри кварталов. В отличие от других, даже очень дорогих, заведений, тут торговали не женщинами. Здесь клиенту предлагали другие, столь же чувственные, но менее предосудительные удовольствия. Музыку, танец и раскрепощенное общение. То, в чем богатые горожане, не обремененные рангами, нуждались не менее господ чиновников. Девочки Гун были не шлюхами-пяо, а певичками-нюйюэ. А сама она называлась "приемной матерью", но не "стервой"-баому. Это позволяло без проблем жить на купеческой улице с ее строгими нравами, преподавать музыку и танец дочерям состоятельных семей, обслуживать деловые и семейные вечеринки, а так же давать камерные концерты в "Зеленом цилине".
   В конце весны, после серии крупных сделок наступил короткий период затишья, освободивший девушек от работы, и, как ни грустно, дохода. Однако и сейчас забот хватало. На улице, в семействе Ма Цинь-диня собирались выдавать замуж невесту. Поговаривали так же, что в доме Пу-гу младшему сыну начали подыскивать наложницу. Гун восприняла эту новость с опаской, справедливо опасаясь, что наложницу будут искать в ее заведении. Правда, и честь была бы не малая.
   В свободное время девушки занимались музицированием и танцами, брали уроки у мастера чайной церемонии из соседней чайной. И почти каждый вечер устраивали там концерты или оттачивали мастерство аккомпанируя желающим петь.
   Но предыдущий день разбил весь привычный порядо жизни. Хлопоты и тревоги.
   Однако, новое утро Гун встретила выспавшейся, с настоящим весенним настроением. Настроением захватывающего и радостного приключения. "Каковое" и не замедлило случиться.
   Сейчас, уставшая и озабоченная, она спустилась в задний дворик и присела на согретые почти полуденным солнцем доски галереи, поднятые над землей. Небольшое пространство двора было отделено от суеты города постройками и высокой стеной забора. Здесь было тихо.
   Гун оперлась о столб, поддерживавший крышу. Подтянула колени, сплела у щиколоток пальцы рук. Отдалась спокойствию дворика.
   В стороне кухни навязчиво гудели мухи, тихо шаркала тряпка и фальшиво пела под нос Микако. Гун поморщилась. Для понимающего, варварское имя звучало насмешкой над лишенной голоса девушкой.
   Проскрипел досками пола Бань. Остановился рядом, заложив руки за спину. Потом сел, скрестил худые ноги с острыми коленями. Пригладил усы.
   - Я на тебя не сержусь, - кашлянул невпопад. Усмехнулся, блеснул не по-стариковски яркими зелено-карими глазами. И увидев промельк изумления на ее лице, пояснил: - Этот твой постельный дружок не совсем пропащий.
   - Дедуль, - обиженно и смущенно улыбнулась она. Обняла коленки, почувствовав вдруг себя девочкой. Собственно, она и была таковой рядом с Банем.
   Старик подвигал бровями. И добавил.
   - Добрый. Молодец. Глядишь, и дальше чем путным обрадует.
   Гун фыркнула. Улыбнулась еще шире, представив, как сморщился при этом ее нос.
   - Они действительно те, за кого себя выдают? - спросила, став серьезной.
   Дед покачал головой.
   - Выдает только парень...
   - Так он бяо или нет?
   Бань шевельнул узловатыми пальцами. Ничего не ответил. Прикрыл глаза.
   Гун вздохнула.
   Во дворе опять стало слышно мух, а после короткой паузы фальшивое пение Микако.
   Гун быстро глянула в направлении кухни. Обернулась к старику - встретилась с ним глазами. Тот покачал головой и усмехнулся в усы.
   Со стороны Медной улицы послышался далекий протяжный крик глашатая:
   - Все-е, все-е, все-е! Честные жители Чан'аня!..
   Он кричал что-то еще, но за зданиями было не разобрать.
   Двое во дворе напрягли слух. Нет, не пытаясь услышать продолжение...
   Сзади, в доме, заскрипели доски пола. Во дворик сунулась испуганная мордашка Сяо-Няо.
   - Матушка, матушка! Мятеж! Сын Неба убит! - и всхлипнув, - Ой, что будет-то?
   Пока Гун хлопала растерянно глазами, девчонка убежала в дом, разнося весть. А Бань крякнул, откашлялся. И сказал после короткой паузы:
   - Он еще и везучий...
   - Кто?!
   Старик встал и потопал к кухне, оставив этот вопрос без ответа. Вскоре оттуда донеслось его желчное ворчание...
   
   А улица бурлила. Полнилась эмоциями, страхами, слухами, молчаливыми рассчетами. Даже Тан Фын, разбуженный Малышкой Няо, вышел вместе с Гун к доске объявлений. И теперь стоял, возвышаясь над толпой, и внимал почти сорвавшему голос глашатаю.
   - Слушайте, слушайте, жители великого города Чан'аня! Слово Драгоценного Столпа Спокойствия Цюань-Чжуна!.. Великое несчастье случилось в позапрошлую ночь! Мерзкие и низкие людишки злодейски убили Сына Неба! - служащий заглянул в свиток с текстом, воспользовавшись паузой для вдоха. Вслед ему очередной раз (новость оглашалась неоднократно) вздохнула с ужасом толпа. - Но Волей Неба злодеи-мятежники были рассеяны и уничтожены!.. В этот трудный час, когда смута, произведенная злодеями, грозит нарушить благословенный покой Поднебесной!.. - глашатай откашлялся и старательно, боясь ошибиться, продолжил, - Мы, двоюродный племянник почившего Сына Неба, Тайфусы Цюань-Чжун, объявляем себя Столпом Спокойствия Срединного Государства, до того момента, пока волей Неба не будет избран и провозглашен новый Сын Неба!..
   Глашатай сглотнул после длинной фразы, а по толпе поползли шепотки.
   - Тако же! С сего дня мы объявляем траур по почившему Сыну Неба! До восемнадцатого дня должно воздержаться от всех увеселений, неумеренности и яркости в одежде! Свадеб и любых жертвоприношений!..
   Толпа вздохнула.
   - Предписывается вывесить белые флаги и носить белые повязки и ленты!
   - По истечении восемнадцати дней и ночей, после церемонии государственного жертвоприношения, объявляется малый траур на три года!
   Это приняли спокойно... Хотя Гун пригорюнилась, поняв, что в ближайшее время рассчитывать на хороший заработок не придется.
   - Тако же! Снедаемые заботой о благе жителей честного города Чан'аня, с сего дня мы разрешаем свободное перемещение по городу! Открываются все рынки и ворота! Напоследок приказываем соблюдать спокойствие и осмотрительность! Да пребудут мир и благополучие в Поднебесной!..
   Глашатай откашлялся и подозвал сменщика, сунул тому в руки свиток...
   Гун шепнула Тан Фыну:
   - Выведи меня отсюда... Нам домой надо.
   Он кивнул и начал раздвигать крепкими плечами толпу.
   - Почтенная Гун, - тихий оклик заставил ее оглянуться. Почтенный хозяин чайной, господин Цай Су, выполнявший заодно обязанности старосты в их конце улицы, протиснулся поближе и тихо проговорил: - Вы понимаете какое несчастье случилось... Надо бы нам составить списки жильцов... Господин шаовэй настоятельно просил...
   И она с готовностью кивнула в ответ. Улыбнулась понимающе: "Да, конечно".
   - Благодарю вас, уважаемый господин Цай.
   И поспешила домой, на ходу прикидывая, как ей записать сегодняшних таинственных гостей.
   
   Томоэ.
   Она тонула в кошмаре. Тонула, скованная его вязкой безысходностью. Тонула и плакала. Захлебывалась им...
   Потом было беспамятство. Безмыслие. Нет. Отголосок страдания оставленного за пределами беспамятства...
   ...
   Свет запутался в сетке ресниц. Как крупная муха в тонкой паутине...
   Томоэ открыла глаза.
   Впереди, непонятно далеко или близко, качалась дощатая стена. Прямые потоки дерева, разбитые на струйки волокон. Линии истончались приобретая странную весомость... Самость... Каждая линия отдельно... Множество отдельных линий... Шевелящаяся бесконечность.
   Внезапно она оказалась на дне. На дне крутящейся воронки из форм, красок...
   Не выдержав мелькания, она захлопнула веки. Тяжелые, словно, древние бронзовые щиты воинов Цао-Хуан-ди. Сглотнула надрывая горло... Упала в темноту.
   ...
   Стена оказалась потолком... Сейчас залитым тенью, в которой купались блики пугающего оранжево-розового...
   Томоэ моргнула. Зажмурилась. И прислушалась к себе.
   Она плыла среди прохладного прикосновения ткани к коже. Якорем было ощущение твердости валика под затылком. И пальцы. Тяжелые, как будто облитые множеством бронзовых колец...
   Зябко.
   Попыталась пошевелиться. И удивилась усилию, которое потребовалось для этого.
   "Я болею? Я болею".
   Она расслабилась, почти не осознанно ожидая чужой заботы...
   Холодно...
   Пусто.
   Вдали звучали голоса...
   "Почему никого нет рядом?"
   И она опять открыла глаза.
   Потолок остался на месте. Хотя цвет ушел с него под напором сумерек. Рядом блеклой стеной возвышалась, убегала вверх ширма с мягким одноцветным рисунком...
   - Инори, - тихо позвала она. - Инори... - протянула уже с мольбой.
   Пусто и тихо.
   - Инори! - закричала. И осеклась, испугавшись, сама не зная чего.
   "Холодно".
   По плечам и ребрам пробежала ознобная дрожь.
   Томоэ подтянула колени. Перевалилась на бок. И упираясь руками в постель, странно низкую, на досках пола, села.
   Слабость обрушилась на нее ощутимой тяжестью. На лбу и груди выступила испарина. Но тело так и не согрелось.
   "Я болею".
   - Кто-нибудь... - позвала она тихо. И отчаянно.
   И тут увидела лежащего у нее в ногах человека. Мужчину.
   
   Лян.
   Лян проснулся от возгласа. И не понял, где находится... Но шорох за спиной услышал отчетливо. Сзади кто-то неловко ворочался. И Лян не стал вскакивать сломя голову. Только приготовился к броску, напрягся, разгоняя по телу кровь, проверяя послушность мышц. И едва не вздрогнул когда отозвались раны.
   - Кто нибудь... - тихо и жалко позвал сзади девичий голос.
   И он вспомнил. Все, что было.
   Рывком сел, разворачиваясь лицом к Госпоже Наследнице. Боль не помешала склониться в заученном движении, коснуться лбом пола между ладонями. И замереть.
   - Госпожа Наследная Дочь Императора, - единым выдохом.
   Отчетливо стукнули зубы. Послышался полузадушенный всхлип.
   Он вскинул голову, взглянул на нее, превозмогая привычку, давление звания.
   И увидел дрожащую девочку с мокрыми, полубезумными глазами. Закутанную в тонкое полотно покрывала.
   - О Небо, - вырвалось само.
   - О Небо... - эхом повторила женщина от дверей. Повторила потрясенно. Застыла в дверях, едва не разжав пальцы, удерживающие таз с водой.
   Лян мысленно убив ее, свидетельницу и нерасторопную дуру, мгновенно схватил из лежащей рядом стопки белья первый попавшийся толстый сверток. И кинулся к начинающей биться в истерике девушке...
   Он обнял ее плотной тканью и руками. Прижал к себе, сдерживая ее дрожь и судорожные движения... Пока она не смолкла, не затихла, тесно прижавшись к нему, уткнувшись лицом в его грудь.
   Прислушался к ее дыханию, оценивая состояние. Принцесса дышала ровно и тихо. Сдержанно. Как может дышать только человек в сознании.
   Он осторожно расслабил сжимающие ее руки. Уверенно нашел ее плечи. Плечи девочки. И попытался мягко отодвинуть ее от себя.
   Она вздрогнула и подалась к нему. Шевельнулась, протискивая ладошки в тепло между ними. И всхлипнула.
   - Нет... - прошептала с мольбой.
   И он опять обнял ее. На этот раз, просто защищая и согревая. Слушая, как она тихо всхлипывает, вздрагивая плечами. И опасливо подбираясь к обломкам только что рухнувшего здания правил и пытаясь разобраться в перепутанных дорожных указателях своей души.
   Она уснула у него на руках. Вскоре? Или через длительное время? Он не знал. Потерял ощущение времени. Заблудился в мыслях, чувствах и образах.
   Уже в разбавленной лунным светом темноте осторожно уложил ее в постель. Подоткнул сбившееся покрывало. "Жених", - подумал и усмехнулся нелепости этого слова.
   И обернулся. К хозяйке заведения, неподвижно сидевшей у двери. Мелькнула мысль, что она все время была здесь, и все видела. Видела то, что не должна была видеть. Что не могла видеть. Что невозможно было видеть никому. Даже ему.
   И все же он был благодарен. Благодарен за то, что она осталась рядом. Что не позволила ему сомневаться в ее невысказанном еще решении.
   Лицо сидящей женщины белело в темноте рельефным пятном. Округлые тени спрятали глаза, но те все же поблескивали иногда, свидетельствовали о бурных эмоциях, сдерживаемых недюжинным самообладанием.
   Сань-Синь выдержал паузу, обдумывая ситуацию. Сумбур в мыслях не убил способности рассуждать, да и не затронул привычки искать скрытые связи и "важные позиции".
   То, что хозяйка заведения, несомненно, женщина прагматичная (положение обязывало), не выдала их властям сразу, сказало ему только об одном. О том, что у них, по ее мнению, была возможность. Власть реализовать выгоду для нее. Возможно, большая чем у тех, кому она могла их выдать. Кем бы ни были те кому она могла их выдать - друзьями или врагами.
   На более глубокие размышления его не хватило. Он зацепился за мысль о выгоде. "Деньги?" Отмел в сторону. Те ничего не значили по сравнению с влиянием возможного покровителя. Последнее обеспечило бы этой "мамаше" и состояние, и, главное, место в обществе. Но, слишком он мало знал о сложившемся положении, чтобы предлагать ей покровительство. "Угроза?". Угроза потерять уже достигнутое. Явственная и скорая... Если о настоящей угрозе он не знал ничего, то всегда можно было обратиться к мнимой...
   Он вдохнул и шевельнул уже губами, начиная говорить, когда женщина медленно склонилась головой к полу:
   - Прошу прощения, господин...
   Он замер, запер готовые сорваться слова.
   А женщина сделала паузу, давая понять, что вина ее не требует пояснений. Она просила прощения за свое невольное свидетельство!
   Сань-Синь вспыхнул. Вспыхнул от невысказанного напоминания.
   - Забудьте, - выдохнул. Зная, что поймет. И не забудет.
   Женщина неуловимо кивнула головой и плечами. И выпрямилась с профессиональной грацией.
   И Сань-Синь вспомнил другую певичку. Сломанный незрячий цветок. Воспоминание резануло так, что перехватило дыхание. Но он мгновенно справился с эмоциями. Задавил их тяжестью ответственности. И сам едва не согнулся под ней. "И я не забуду".
   - Господин, простите меня за мое недостойное гостеприимство, - заговорила женщина опять, предупреждая его вопрос. Опять сделала уступку в игре слов. И продолжила: - Для меня будет счастьем исполнить любое ваше желание. И великой честью - оказать любую помощь...
   Она согнулась в поклоне опять. Предложила товар, предоставив ему самому гадать о цене!
   Парень сжал зубы. До хруста. От бессильной ярости.
   Сделка без названной цены - несостоявшаяся сделка!
   - Чем я могу отблагодарить вас? - выдавил он, справившись с собой.
   И удостоился мимолетного взгляда между поклонами.
   - Я не могу требовать благодарности, господин, - быстро проговорила женщина. - Разве трава может требовать чего-то от солнца? Даже во время затмения.
   Сделка без цены? Подарок?! Дар!
   "Ты не можешь просить о благодарности. Иначе, потеряешь лицо. И потому даришь. Обязывая на ответный дар!" Дар, который мог быть ничтожно малым при их поражении. И великим - в случае успеха.
   Все же она выбрала покровительство. Доверилась. И предложила довериться.
   Сань-Синь испытал мгновенное отчаяние, поняв, что покинул привычное поля игры в соблазны-угрозы и ступил на ненадежные подмостки театра чувств.
   А мог ли он поступить иначе?
   И сдался. Испытав странное облегчение.
   - И все же, когда-то трава доросла до неба, - тихо проговорил он. И после паузы представился: - Мое имя...
   
   Имя было громким. Таким громким, что голос невольно становился тише при его произнесении. Но даже имя и должность ничего не значили после возгласа: - "Госпожа Наследная Дочь Императора". А вот что значили эти четыре слова сейчас, Лян не знал. Две ночи и два дня. Убийство, пожар в Запретном городе, гвардия на проспектах, ограничение передвижений, чудесное явление Наследницы. Эти факты говорили о мятеже, но не о том, чем он закончился...
   Пугаясь своей прямоты, он попросил:
   - Нам нужно убежище.
   Впрочем, оба знали это сразу.
   Женщина кивнула, однако, и это знали оба - хозяйка уже предоставила беглецам кров и минимальную помощь.
   - Что вам...
   - Староста...
   Заговорили они одновременно. И одновременно замолчали. Женщина коротко поклонилась, приглашая его говорить.
   - Что вам известно о происходящем? - повторил Лян. Вопрос дался тяжело, через усилие, через преодоление уже интуитивной осторожности. Что ж, форма вопроса позволяла понимать его двояко. "Нам известно происходящее, но мы хотим проверить вас". Или: "что происходит?"
   Собеседница едва заметно нахмурилась. Направила взгляд в никуда или, вернее, в себя. И ответила коротко, едва ли не по военному:
   - Пока вы были здесь с госпожой, - она невольно сделала паузу, - на улице зачитали сообщение, что Сын Неба... погиб. А тайфусы Цюань-Чжун объявил себя... Столпом Спокойствия Срединного Государства. Пока Небо не изберет нового Сына Неба...
   Значения слов связывались друг с другом быстрее, чем произносились следующие слова. Мятеж удался. Опальный министр захватил власть. Отказав Наследнице в существовании.
   Гнев сначала обдал холодом, а потом наполнил жаром.
   Зацепило: "пока Небо не изберет". Но мысль перебила опять заговорившая женщина:
   - Господин, вы можете полностью рассчитывать на меня, - она опять коротко поклонилась. - Но староста квартала потребовал предоставить списки жильцов. Если я не впишу вас, то...
   "Через два-три дня сюда нагрянет квартальный чиновник. А потом гвардия".
   Кому как не ему знать об этом? Что-что, а работу имперской фискальной системы он действительно знал великолепно. Налогообложение, общественные работы, запасы продовольствия на случай неурожая или бедствия. А еще поиск беглецов и преступников. Все это создавалось на основании кропотливо составляемых реестров жителей каждого округа, каждого уезда, каждой деревни, каждого дома... Короткая запись в списке жильцов, гостей, строка в путевом листе, отметка в паспорте (который надо было еще приобрести)... Не всегда получалось отследить имя - паспорта и путевые листы редко содержали подробное описание человека, а потому могли передаваться от одного другому. Подделывали их тоже не редко. Не торопились вписывать жильцов, уклоняясь от налогов или преследований. Но, все равно, передвижение людских потоков в пределах империи наблюдалось. Особо строго во времена таких вот мятежей...
   Ляну пришлось переключиться на новую проблему, отложив политику на потом.
   Уклоняться от записи было опасно. В явно не безлюдном заведении слишком велика была вероятность встретить любопытные глаза. И болтливые языки. День, два. И в доме все будут знать о больной девушке и ухаживающем за ней молодом человеке. К вечеру второго дня о них узнает староста. И если он не будет спешить, то полиция узнает эту новость только на следующий день.
   Лян отмел этот вариант. И уперся в единственный оставшийся. Оказаться в списках жильцов...
   - То через некоторое время квартальные власти могут заинтересоваться... нарушением правил, - между тем, продолжала женщина. - Господин сможет перебраться за это время в более безопасное место? Я могу передать сообщение необходимому вам человеку.
   Лян опять насторожился. Хозяйка заведения пыталась прощупать наличие связей? А потом? Оценить их шансы на успех или продать подороже?
   Она, видимо прочитав в его облике что-то, вдруг заговорила быстро и взволнованно:
   - Господин... Впустив вас в дом и оказав помощь я уже совершила преступление караемое смертью. Вы ведь знаете это. И выдай я вас... много ли выгадаю? - она склонилась к нему заглянула распахнутыми глазами в его глаза, обдала теплом и запахом тела. - Как проще заткнуть рот нежеланному свидетелю? - шепот ее больше походил на крик. - Ведь нами займутся "парчовые халаты"? Да? - голос ее стал едва слышным.
   - Да, - выдохнул Лян. И закрыв глаза, повторил. - Да. Вот только нам пока некуда идти... - и вновь взглянул на женщину.
   
   Гун.
   Гун вышла из комнаты и оперлась о стену. В груди бурлила гремучая смесь из страха, азарта, умиления и тщеславия. Бурлила, расплескиваясь по всему телу, рождая дрожь в коленях. И чувство небывалой легкости (в какой то момент Гун показалось, что она взлетит). И...
   Она выпрямилась, оторвалась от стены. Поправила ворот халата на груди. И вздрогнула от того, что ткань шевельнула наряженные вершины грудей.
   Предстоял разговор с Банем. Но сначала. Надо было найти Тан Фына...

+3

12

Глава 4. Ночь. День третий.
   Смотрящий.
   Кот сверкнул глазами, упруго собрался, втянул голову и неслышно метнулся в черноту под стеной.
   Тот, кто его напугал, столь же бесшумно перемахнул забор и оказался во дворе. Только облачка пыли вспорхнули из-под ног. Любопытная луна едва успевая рассмотреть гибкую, одетую с головы до ног в темное, фигуру, на миг моргнула, прикрывшись единственным на все небо облачком. А когда взглянула опять, то увидела лишь оседающую пыль...
   Дом был пуст. Оставлен. Как изнасилованная красавица, ставшая вдруг никому не нужной. Даже отталкивающе неприятной.
   Пришедший скользнул тенью вдоль стены хозяйственной пристройки. Нырнул в темноту распахнутых дверей, невольно повторив путь прошедшего здесь ранее сяньши.
   Тело служанки уже убрали. Но даже оставшейся крови хватило для буйного пиршества мух и тяжелого запаха... бойни. Человек в темном брезгливо поморщился. Но остановился на миг, осматриваясь. Потом отвернулся и пошел дальше, к двери в дом. Здесь он увидел и понял достаточно.
   Первый этаж прошел не задерживаясь. Только скользнул внимательным взглядом. И поспешил дальше.
   Место последнего боя он увидел с лестницы. Там и остановился, разглядывая детали. Щепки и клочки ткани, пятна крови... Прыжком взлетел на галерею. Походил, осторожно ступая туда, где уже потоптались ноги вэйбинов, несколько раз присел на корточки над облепленными мухами местами. Оглянулся, прикидывая расстояния. Наконец, отошел в угол, где в стороне от событий притаилась одинокая ваза с поникшими цветами. Замер неподвижно, тень в тени, почти неразличимо. Закрыл глаза.
   Только спустя минуты неподвижности он открыл глаза. Уже не вопрошающие, не ищущие. Но наполненные холодной решимостью. Сбил ногой вазу и, подобрав один из пожухших цветков, бросил его на смятую постель посреди комнаты, стремительным движением раздавил, растер вялые лепестки на белье.
   И вдруг замер, словно прислушавшись к неожиданному звуку...
   ...
   Когда подельники перелезли через стену, Щербатый Пай затаился в тени, сотрясаемый мелкой дрожью. Ему было страшно. Страшно мертвого дома полного призраков, страшно ночной тишины, страшно холодного, мертвенного взгляда Луны...
   Когда Длинный Юнь заикнулся про этот дом, Пай и Мин Ли едва не разругались с ним. Шутка ли, лезть в дом, оскверненный убийством? Одно дело живые люди. И совершенно другое - разгневанные духи убитых! Это страшнее любого палача и даже мертвеца, умершего своей смертью. А ведь даже дома последних большинство городских воров предпочитало обходить стороной. Да что воры? Любой горожанин так поступал... Хотя были и отчаянные, осмеливавшиеся лезть и в такие места. Однако, к таковым никто из троицы до сих пор себя не причислял.
   Юнь упрашивал, убеждал. Он был красноречивее профессионального рассказчика, убедительнее нищего. И все же. Только задолженность перед Лао Лоу и... и предвкушение крупного куша соблазнили приятелей на рискованное дело.
   Но сейчас, вблизи страшного дома, отдельно от приятелей-подельников Пай забыл о долгах, о длинных руках Старого Лоу (Лао - старый), о добыче. Он забился в темноту под стеной и сжал кулаки, пытаясь сдержать стук зубов и вслушиваясь в каждый звук.
   И дождался. Слабый, едва слышный вскрик донесся до его слуха. Духи покарали святотатцев!
   Пай сполз по стене - ослабевшие ноги не держали. Зубы лязгали друг о друга, грозя разбиться. А внутри кричало невысказанное: "Я был против! Я искуплю! Я не виноват! Я не осквернял!"
   Перед глазами возник темный силуэт, вырос до небес в грозную фигуру. И Пай сквозь стук зубов попытался взмолиться.
   - Я-а-а...
   Перед глазами вдруг возникло длинное бледное лицо с хищной лисьей улыбкой. И возглас Пая превратился в хрип...
   
   Томоэ.
   - Папа умер? - спросила она, не поднимая глаз.
   Это были их первые слова друг другу. После безмолвного обмена взглядами. После суток болезни и отчаяния. После пережитой боли и ужаса.
   Сань-Синь вдруг с удивлением ощутил бесконечную долготу этих последних дней и ночей. И на миг прикрыл глаза, смиряясь: "Так и есть. Так меняется жизнь".
   Они сидели в по-утреннему светлеющей комнате. На тех самых местах, где их покинул сон. Закутанная в покрывало до тонкой шеи девушка. И парень в мятой несвежей одежде. Две склоненные головы - темноволосая и русая.
   - Да, госпожа, - тихо ответил он, украдкой глянув на нее.
   Она кивнула, все так же глядя в пол. Только сверкнули слезинки на припухших веках...
   - Что же мне делать? - наконец, подняла глаза. Просящие, наполненные болью и страхом. И надеждой.
   "Если бы я знал... Должен знать".
   Лицевые мышцы почему-то заныли, но поддались. И он улыбнулся. Заметил, как дрогнули испуганно ресницы девушки от этой улыбки. Всего единожды. И в глазах девочки затеплилось сочувствие.
   - Вчера... - после паузы вновь спросила девушка. И сбилась. Покраснела. Жарко. Не опуская с надеждой спрашивающих глаз.
   - Не беспокойтесь, госпожа, - поспешил он на помощь. - За вами ухаживала хозяйка этого дома.
   Это была полуправда. Но сказать больше он побоялся.
   - Вчера вы... вы утешали меня, - тихо проговорила девушка. Краска смущения перекинулась и на его лицо, когда он понял, что она беспокоится не о том. - Благодарю вас.
   Девочка склонила голову.
   - Нет! Госпожа, вам не должно... - воскликнул он. И тут же оборвал себя. - Что я говорю? - прошептал едва слышно. Мотнул головой, заставляя себя собраться.
   Вновь посмотрел на девушку и наткнулся на ее чуть растерянный, но доверчивый взгляд.
   - Вы... Вам тоже плохо, - проговорила она. Увидела согласие в его глазах. И рождающееся возражение. И вскинула руку, выпростав ее из складок белья. Заторопилась:
   - Нет-нет, не отказывайтесь, пожалуйста. Я... я... - губы ее запрыгали, - Я не успела поблагодарить других! Я виновата! Пожалуйста!..
   Он с изумлением, с испугом даже, смотрел на нее, слушал ее сбивчивый лепет.
   - Пожалуйста... Не оставляйте меня... - последние слова она произнесла стуча зубами. Но сдержалась, проглотила комок. И подняла лицо. Улыбнулась. Так же как и он. Через силу, горько. Искренне. Только одна слезинка скатилась с ресницы. Только одна.
   - Не оставлю, - покачал головой он, потрясенный увиденным. - Не оставлю, - повторил, понимая, что говорит она не о почитании или защите.
   И в ответ она улыбнулась опять. Иначе. Внезапно обласканным доверчивым ребенком.
   Но с чего начать он все еще не знал.
   После затянувшегося молчания она спросила опять.
   - Что нам делать, господин?
   - Лян, - зацепился он за вопрос. - Господин Лян. Так вам лучше называть меня... Это не настоящее имя, - пояснил он, почти оправдываясь. - Но... настоящее сейчас не важно, - ей его лучше было не знать. Он уже и так сделал ошибку, назвавшись вчера хозяйке.
   Она кивнула принимая.
   В комнате опять повисло молчание.
   И наконец Сань-Синь решился:
   - Расскажите, что с вами произошло?.. - и увидев, как девушка вздрогнула, сжалась, торопливо проговорил: - Я должен знать. Иначе вам не выжить... Принцесса.
   Томоэ вздрогнула опять, непроизвольно втянула голову в плечи, зажмурилась, спряталась в себе. "Не надо!". Это было предательством! Предательством вчерашней теплоты... Но он сжал ее руку, так и не укрывшуюся опять в складках белья. Прикосновение, пожатие, настойчивое и теплое выхватило ее из призрачного укрытия.
   Томоэ вскинула голову, сверкнув слезами. И увидела его глаза. Совсем близко. Полные понимания, плачущие вместе с ней. И настойчивые.
   - Прошу вас. Вы должны, - прозвучало опять. Очень похоже на Хаянари.
   И она сдалась.
   
   Ли Сунн-Чжи.
   - Уберите этого с глаз долой.
   Сянбин, стороживший место преступления, тут же засуетился. Ему не нравилось стоять рядом со скрюченным трупом на виду у жителей окрестных домов, любопытные и испуганные лица которых торчали из-за заборов. Он окликнул кого-то, и тут же к ним трусцой подбежал еще один сянбин. За ним, не проявляя особого рвения приволокся возчик. Из тех, что за плату вывозят останки казненных или неопознанные трупы. Впрочем, этот труп опознали. Вот только хоронить его никто бы не вызвался.
   - Забирайте его, и тех что во дворе, - опережая начальника заговорил Су Пройдоха. Знал, когда проявить инициативу.
   Сяньши был зол. А еще его одолевала брезгливость. Хотелось быстрее смыть руки после осмотра.
   - Что думаешь? - спросил он, непроизвольно отыскивая глазами полотенце. Руки все еще держал подальше от себя.
   - "Проверяющий" приходил, - кисло ответил ляньбу. - В доме ничего не тронуто. Только на постели... - он сделал многозначительную паузу, - цветок раздавил.
   Шаовэй покосился на подчиненного. Понял. Буркнул:
   - Проследи, чтоб больше никто сюда не лазил...
   Ляньбу кивнул. И заговорил о другом:
   - Идемте, господин сяньши, тут у соседа руки можно смыть.
   Вытирая руки мокрым полотенцем, Ли Сун-Чжи перебирал в памяти увиденное. По всему выходило, что несчастные воришки наткнулись на матерого убийцу, пришедшего узнать обстоятельства гибели своих людей. Двоих он убил в доме. А третий, похоже, умер от страха. Жизнь этих глупцов ничего не стоила. А вот смерть добавляла неприятностей и хлопот. Придется разбираться со Старым Лоу, который вовсе и не старый, придется... придется много чего делать. Но главное...
   - Все, - сяньши бросил полотенце слуге, мельком кивнул хозяину дома и направился к выходу.
   Проходя мимо Пройдохи приказал: - Назначь вместо себя кого-нибудь, - и, заметив вопросительный взгляд ляньбу, пояснил: - Пойдешь со мной в управу. Еще до полудня, боюсь, прибудет портретист из вэйсы (охранного отдела - разговорное название нэйшисы).
   Су Ин-Лин молча поклонился и, обгоняя начальника, резво выскочил со двора.
   
   Лян.
   Рассказ оказался неожиданно коротким. Девушка сама удивилась этому.
   Память сначала сторонилась робких попыток заглянуть в нее. А потом... Она уберегла Томоэ от повторения кошмара. Стерла ощущения и запредельную боль в сердце. Возвратила прошлое чередой бесцветных, но все же обжигающих сердце, образов.
   Рассказ оказался коротким потому, что слова не могли вместить все пережитое. Да и как рассказывать об ужасе кромешного мрака обступившего ее в заваленном подземелье? Как рассказать об ощущении густоты горячей крови на чуткой после удара коже? Как рассказать о судорожных попытках выбраться из-под умирающего Хаянари? Как рассказать о многом другом, что сейчас трудно было уже назвать бывшим или небывшим?..
   
   Сань-Синь наводящими вопросами направлял ее повествование в нужное русло. Он едва сумел скрыть потрясение, узнав про Императорские Сокровища, попавшие в руки принцессы. Все странности боя происшедшего на глазах девушки, он списал на ее состояние. Дальнейшее было ясно. Взрыв (а это несомненно был взрыв) уничтоживший вход в подземный ход убил и телохранителя. Тот защитил девушку своим телом и умер спустя некоторое время на ее руках. Но и принцесса пострадала. Оглохшая, задыхающаяся от пыли, избитая, она прошла подземный ход до конца. До того места, где он выходил в лабиринт стоков, существующих под северным городом с глубокой древности...
   Около года назад ему самому пришлось путешествовать по этим подземельям. И навсегда запомнил густой тяжелый запах внутри низких полузатопленных каменных труб, тусклые столбы света, спускающиеся из редких отверстий в потолке, холод и чувство безнадежности... Сейчас он вдруг поразился упорству и везению девушки, сумевшей полтора суток двигаться по этому миру тьмы и тлена.
   - Я выбралась наверх... Потом я проснулась здесь, - закончила она едва слышно.
   Тишина повисла в комнате. Только за окном шуршали и гулко ворковали голуби. Стали слышны голоса людей в доме и на улице.
   Сань-Синь сглотнул. В горле почему-то пересохло.
   - А Императорские Сокровища? - голос прозвучал сипло.
   - Печать я потеряла, - Томоэ опустила голову. - Не знаю когда. - И тут же подняла лицо. - Но Меч я спрятала. В стене подземелья около лаза.
   У Сань-Синя подвело живот. "Где вы выбрались?.. Нет, найду потом. Сейчас важнее понять, что же произошло".
   По всему выходило, что Цюань-Чжун, если и был организатором мятежа, то отнюдь не единственным. Иначе, его арест накануне событий должен был бы предотвратить переворот. В заговоре явно участвовали гвардейские офицеры.
   Отношения между чиновниками и военными всегда были сложными. Разные цели и разные ценности. Созидание, сохранение. И разрушение. Добродетельность и боевая ярость... Мятеж начал кто-то из гвардейских офицеров... "Это мог быть командующий дворцовой гвардией Хуан-Ши (Хуан-Ши Цзинтан, по прозвищу Сюань-Лун, Генрю) или... Или, скорее", - он вспомнил конные патрули в городе, - "командующий корпусом "Цзиньувэй" Хань Пэн". Во дворце произошло сражение между мятежниками и верными Сыну Неба гвардейцами. Тогда... Тогда Цюань-Чжун всего лишь марионетка в руках истинного узурпатора. Опальный член императорского рода... Но Цюань-Чжун был слишком сильной фигурой. Слишком амбициозной, чтобы долго быть куклой. Это несомненно было известно и заговорщикам. Только необходимость могла заставить их использовать опального министра. Не его собирались посадить на Драконий Трон. И значит? Добычей заговорщиков должна была стать Наследница. Сидевшая сейчас перед ним хрупкая девушка. Чье ложе подпирало путь к Трону. Тогда...
   Он вспомнил слова хозяйки. Что-то зацепившее в объявлении нового правителя. "До тех пор...". Пока не найдут Наследницу. Или пока сидящий на троне не утвердится на нем. А этот человек свою добычу не отпустит...
   Томоэ, утомленная рассказом, бездумно смотрела на складки покрывала, стекавшие с ее коленей.
   - Кажется, я знаю, что произошло. И что нам делать.
   Девушка вздрогнула и подняла глаза. Обращенные внутрь себя. Сань-Синь на миг смутился. Но поступить иначе было нельзя.
   - Мятежники сейчас укрепляют власть. И скоро начнут ее делить, - девушка слушала. И, похоже, не сильно понимала. - Очень скоро между ними начнется смута, которой мы должны будем воспользоваться, чтобы восстановить...
   "Восстановить что?" - вдруг спросил он себя. И не смог ответить.
   - Восстановить... порядок. Но... до этого нам придется сначала прятаться, а потом покинуть Столицу.
   "А еще должно найти Меч".
   - Поступайте, как сочтете нужным. Я полностью доверяюсь вам. Господин Лян, - тихо промолвила принцесса. И вдруг склонила голову к коленям в церемонном поклоне.
   В дверь тихо поскребли.
   
   Томоэ.
   - А Императорские Сокровища?
   Томоэ уперлась взглядом в пол.
   - Печать я... я потеряла. - голос едва слушался ее. И еще тяжелее дались следующие слова. - Не знаю когда.
   И как оправдание:
   - Но Меч я спрятала. В стене подземелья около лаза.
   Меч.
   
   Пальцы шарившие по каменной крошке наткнулись на рукоять меча. Неожиданно гадкую и теплую.
   А потом, словно, оброненное кем-то в сердце семечко, пророс вопрос. Раздался, заполнив душу, захватив все внимание, оттеснив даже страх и боль.
   "Кто ты?"
   Нет, слова придумались потом. Позже. Тогда было только желание. Вспомнить себя, увидеть себя, почувствовать себя.
   Непроглядный мрак подземелья сменился яркой синевой неба, теплом отцовских рук и нежным прикосновением лепестков к щекам... Поток воспоминаний вынес ее вдруг на ступени трона, под золото танцующего дракона. Подхватил птицей на высоту, в упоительное ощущение всемогущества, над рядами склоненных спин. И отозвался острой жалостью к этим людям внизу. Желанием накрыть их руками-крыльями, защитить...
   Течение образов внезапно оборвалось, оставив долгий вкус света... и живое тепло рукояти в ладонях... Сопровождавшее ее через весь тот кошмар.
   
   - Кажется, я знаю, что произошло. И что нам делать.
   Томоэ вздрогнула. Слова господина Ляна вырвали ее из прошлого, вернули в осязаемое настоящее. Она заглянула в его горячие глаза. И попыталась сосредоточиться.
   - Мятежники сейчас укрепляют власть. И скоро начнут ее делить. Очень скоро между ними начнется смута, которой мы должны будем воспользоваться, чтобы восстановить...
   Сосредоточиться не получалось.
   - Восстановить... порядок. Но... до этого нам придется сначала прятаться, а потом покинуть Столицу.
   Он, словно, убеждал себя. И этим сейчас не был похож на Хаянари... Но еще, кажется, спрашивал разрешения на что-то...
   Она послушно склонила голову. Прячась за его плечи (и за его теплые и бережные руки отпечатавшиеся в памяти тела и души) от необходимости принимать решения. И от сердца добавила:
   - Поступайте, как сочтете нужным. Я полностью доверяюсь вам. Господин Лян, - тихо промолвила принцесса. И вдруг склонила голову к коленям в церемонном поклоне.
   Осторожный скребущий звук донесся от двери.
   - Войдите.
   Вошла красивая женщина, с длинной грациозной шеей, облила теплом улыбающихся глаз и губ. Подплыла, неслышно скользя носками над дощатым полом, и опустилась на колени рядом с ними, поставив перед собой тазик для омовения со стоящим в нем чайником и положив рядом стопку белья.
   - Доброе утро, уважаемый господин Лян, - она красиво склонила голову. Словно одарила изяществом. - Доброе утро... девочка.
   Томоэ на миг распахнула глаза от изумления. И... И, метнув взгляд на спокойное лицо господина Ляна, поклонилась в ответ, признавая за вошедшей право такого обращения.
   Женщина тоже оглянулась на единственного мужчину в комнате и с кроткой улыбкой произнесла, очень красиво пропевая звуки:
   - Простите, что прерываю вашу беседу, господин Лян, но мне надо осмотреть и привести в должный вид вашу подопечную.
   Слова сопроводил грациозный поклон.
   Лян кивнул в ответ и быстро, не произнеся ни звука, отошел за ширму.
   А Томоэ утонула в спокойных ласковых глазах прекрасной незнакомки, передвинувшейся на место напротив. И девушка не сразу заметила, как ловкие пальцы осторожно раздвинули ткань покрывала, обнажили, лишили последней защиты тело.
   Жар ударил в щеки принцессы. Но взгляд женщины стал мягче. Он не просил и не настаивал. Только предлагал довериться. Томоэ, задержавшая в первый миг дыхание, медленно, соглашаясь, выдохнула. И тут же заслужила легкий поощряющий кивок.
   - Не бойся, девочка, - прохладные пальцы осторожно коснулись плеча. - Мне надо только осмотреть тебя.
   Но она все же не смогла побороть смущения и опустила глаза, увидев знакомое, только похудевшее собственное тело. Свои сведенные колени и свои вздрогнувшие пальцы... Странно, на них не было ни синяка.
   Женщина молча пересела опять, продолжая внимательно рассматривать Томоэ. Несколько раз пальцы касались спины, чутко, невесомо и быстро, сноровисто подхватывали и приподнимали остриженные волосы.
   - Все хорошо, - ласковый голос из-за спины позволил вздохнуть опять. От облегчения. И тут же добавил: - А теперь нам следует умыться. - в голосе послышалась добрая, теплая усмешка: - Не годится красивой девушке держать себя в нечистоте.
   Столь привычным и правильным было это утверждение, что Томоэ невольно, и совсем неожиданно, ответила почти шепотом:
   - Да.
   Тут же перед ней оказался медный таз с играющей бликами водой...
   Уже смывая девушке голову, женщина так же спокойно и ненавязчиво представилась:
   - Меня зовут Гун. Матушка Гун, пока ты здесь.
   И Томоэ опять ответила согласием:
   - Да.
   - Вот и хорошо, - ответ, кажется, доставил женщине удовольствие - улыбка вновь явно зазвучала в ее голосе. И оборачивая полотенцем мокрые волосы: - А тебя как зовут?
   Однако, Гун тут же спохватилась и обратилась к кому-то другому... "К господину Ляну", - охнула про себя Томоэ, мимолетно удивившись своей забывчивости. Мгновенно рассердилась на себя, на свою неловкость. Вспомнила, как потерялась во время разговора с господином Ляном. Как бестолково металась в Ту ночь... И крепко зажмурилась, сжала кулаки, пытаясь пересилить спазм сжавший горло...
   - Тихо, девочка, - теплые руки обняли плечи и прижали к мягкой груди.
   А память уже подбросила новое воспоминание. Совсем недавнее, вчерашнее. Яркое и... волнующее. Щеки аж обожгло внутренним огнем. И Томоэ заплакала от вихря знакомых и незнакомых чувств, горьких и до замирания сердца приятных одновременно.
   - Плачь, пусть это тебе поможет, - только бормотала женщина, поглаживая ее плече и спину. Совсем как... Лян вчера.
   Слезы скоро прошли. Наверное, потому, что самое больное она выплакала вчера. "На груди господина Ляна".
   От этой мысли опять защипало веки, но Томоэ удержалась. Уже уверенно выпрямилась перед Матушкой Гун. Расправила плечи, выпрямила спину. И попыталась улыбнуться, как должно.
   - Благодарю вас, Матушка Гун, - и после мгновенной паузы добавила, довольная проснувшимся, наконец, разумом: - Лучше пусть господин Лян скажет.
   И потупилась, опять остро переживая свою наготу.
   - Господин Лян сказал, что лучше привычное имя... У тебя есть прозвище? - промолвила Матушка Гун, протягивая влажное полотенце. И Томоэ поняла, что опять пропустила кусок разговора. "Больше так не будет", - чуть не закусила губу.
   - Томоэ. Чжао-Чжи - Утренняя Ветка, - вскинула она глаза, утверждая себя этим именем. На колени потекла вода из сжатого в кулачках полотенца.
   Холодные капли успели скатиться в теплоту между бедрами, когда Гун ответила.
   - Хорошо... - она опять предложила довериться. - Пусть будет Ветка. ? Изысканная. Нун-Чжи.
   "Вакаси... Вакаэ" - про себя подумала Томоэ, едва заметно содрогнувшись от холода. И согласилась.
   Потом, пока она умывалась и одевалась, Матушка Гун вышла и вернулась, принеся на подносе широкую чашку, над которой вился пар с умопомрачительным запахом еды...
   
   Гун.
   - Три-четыре дня, - Гун уверенно определила время нужное для того, чтобы принцесса-беглянка пришла в себя. Девушку они оставили пока одну, перейдя в комнаты Гун.
   Молодой человек кивнул. Вряд ли понимая, что это же время необходимо и ему. Гун только сегодня поняла, в сколь плачевном состоянии он оказался. Однако, болезнь коренилась не в выздоравливающем после ранения теле. Но в душе - мальчишка заблудился в собственных рассуждениях и образах, грозя погубить себя и зависящих от него людей. И трех дней ему должно было хватить только на то, чтобы найти выход из сегодняшнего тупика. Весь остальной путь из этого Лабиринта Гун даже не пыталась представить. Впрочем, в этом ей нужды не возникло - профессия требовала решать проблему клиента здесь и сейчас, находя самое быстрое и эффективное решение.
   Он поймал ее пристальный взгляд и тут же напрягся, едва заметно шевельнул веками, обозначив готовность защищаться. Проиграв даже не начавшийся бой.
   Гун тут же перевела взгляд на свои колени и шевельнула выпрямленными пальцами, переводя его внимание на свое внутреннее напряжение. Ведь ей действительно стоило бояться - впустив эту парочку в свой дом, она сама подала прошение о собственной казни. В самую высокую инстанцию. А не пускать было поздно... На все воля Неба.
   Она ухмыльнулась про себя.
   - У вас всего один день. Завтра я отведу ее на кухню, как и договорились. Я подготовлю ее, не беспокойтесь. - "Именно ее. Без титулов."
   - Почему один? - тут же спросил Лян, или господин как-его-там - она постаралась забыть на время его имя. И тем более приз, ожидающий ее в случае выигрыша.
   - Потому, что я вписала ее как новую служанку. Вместе с еще двумя девушками. Они живут здесь около двух месяцев, - улыбнулась она уголками губ. Не поднимая глаз. И в то же время, почти нестерпимо желая увидеть выражение его лица. - А вас не вписала.
   - ...
   Звук, который он попытался издать, вряд ли можно было бы записать какой-нибудь фонемой. Разве что резким росчерком с затухающим хвостом.
   - В женском заведении бывают только слуги или ближние родственники. К какой категории вы желаете себя отнести?
   Она подняла на него чистые и понимающие глаза, едва сдерживая ухмылку. И задавая себе вопрос: "Перед смертью тоже буду смеяться?"
   Слугой он быть не мог. Слишком значительно выглядел.
   И еще хорошо умел читать мимику. Затвердевшие мышцы лица в ответ на невысказанную насмешку.
   Гун улыбнулась уже откровенно. Выбивая его из явно привычной манеры общения.
   "Интересно, кто его так натаскивал? Бедный".
   - Я не оставлю ее одну, - зацепился он за неоспоримое.
   - Тогда вам придется познакомиться с женским обществом, - она почти засмеялась, представив эту картину. - Одинокий красивый мужчина и... - она приподняла брови, возводя очи к потолку и приглашая его дать волю воображению.
   Он опять сжал губы, пряча свою растерянность за злостью. Дурак.
   Торопиться не спеша. Только так она могла действовать.
   - Начало вами уже положено. Дни и ночи проведенные вместе с моей новой служанкой, характеризуют вас как большого поклонника... этой милой девушки.
   Она склонила голову на бок, разглядывая его под новым углом. И провоцируя на взрыв. Которого он не мог себе позволить. Который он должен был обернуть в фонарь, освещающий новую дорогу.
   Все оказалось хуже. Он проглотил ярость. И посмотрел на нее с очень похожим выражением лица,.
   - Вы правы, - только голос выдал внимательной слушательнице сдерживаемые чувства, - Девушка оказалась очень милой. И я хотел бы продолжить это знакомство. Хотя бы несколько ближайших дней... - начал он свою игру. Неверную игру. Впрочем, хоть какую-то.
   - Это будет стоить мне репутации, - она едва не расхохоталась, оценив реальную цену этой самой репутации здесь и сейчас. Но продолжила: - Это не бордель. Я не могу продать вам одну из своих воспитанниц. - С вызовом посмотрела на него. И увидела мелькнувшие в глазах парня испуг и раскаяние. И опять холодное внимание.
   - Я могу проявить милосердие по отношению к юным любовникам. В пределах приличия, - она на миг отвела взгляд, обозначив тем самым свое будущее официальное отношение к "предосудительной, но простительной слабости". И снова подняла глаза. - Рекомендую вам так же использовать дружбу с господином Таном.
   Он понял.
   - Для меня будет несомненно полезным благосклонное отношение столь значительного человека... - последние слова прозвучали чуть вопросительно.
   - Тем более, что господин Тан собирается сдавать Столичный Военный Экзамен, - добавила она значительно.
   Эту подсказку он тоже принял.
   А Гун застонала про себя, поняв, что Лян будет ломиться вперед с ловкостью разъяренного быка. И взмолилась Небу о чуде.
   
   Ли Сунн-Чжи.
   Художник появился только ближе к вечеру. Невысокий, начинающий полнеть, с подчеркнуто вежливым ничего не выражающим лицом, одетый в синее платье полицейского ведомства, подпоясанное белым траурным шарфом, и в высокой черной шапке-гуань из накрахмаленного шелка. Сопровождавшие его, четверо сянбинов в синих коротких халатах под стегаными панцирями, вооруженные мечами и длинными толстыми дубинками, смотрелись богатырями на фоне квартальных охранников. Однако, держались соответствующе рангу почтительно.
   После положенного приветствия началась долгая процедура взаимного представления, во время которой вдруг выяснилось, что гость принадлежал к фамилии Цао и приходился дальним родственником Ли Сун-Чжи по женской линии. Это сразу сделало разговор более сердечным, собеседники обменялись улыбками. Не затягивая более обязательный для незнакомых людей обмен любезностями, сяньши пригласил художника в свои комнаты, где их поджидали чай, коробка с песком для черновой работы и свидетель-ляньбу. Последний при виде входящих, проявляя должное почтение, вскочил и поклонился. И молчал потом все время, пока начальник и гость обсуждали семейные дела - за чаем о деле говорить не следовало.
   Однако, удовольствие не должно препятствовать делу. Закончив чаепитие гость, произнес должные слова благодарности и внимательно взглянул на Пройдоху Су.
   - Это с ваших слов, почтенный, было составлено описание неизвестного?
   Ляньбу с готовностью подтвердил, вызвав у Цао довольную улыбку учителя, выяснившего, кто из учеников перепутал изречения Учителя Куна и Мо Ди.
   - Тогда, почтенный, внесите ясность в это описание, определившись с формой лица.
   Пройдоха сокрушенно покачал головой.
   - Виноват безмерно, но рассмотреть толком не успел. Видел то его всего два раза. И оба в шапке или низкой шляпе...
   Господин Цао приподнял брови в изумлении.
   - Всего дважды? Тогда у вас удивительная память.
   Художник встал и подойдя к ящику с песком быстро и уверенно прочертил стилом линию нижней части лица с равномерно закругленными щеками и чуть заостренным подбородком. Потом, немного подумав, вспомнив текст описания, двумя дугами обозначил густые брови - стило, глубоко вонзаясь в песок, оставило за собой две широкие дуги. Следующие движения обрисовали контуры глаз, шириной линии над верхним веком изображая глубокую посадку. Затем появился прямой нос с высокими крыльями ноздрей, плавная линия рта с опущенными кончиками и уши.
   - Рот чуть выше. Так что подбородок кажется длинным, - тихо извиняющимся тоном вставил линьбу. И когда ошибка была исправлена, добавил. - А уши немного ниже. От линии верхнего века и чуток ниже кончика носа.
   Господин Цао быстро исправил рисунок. И моргнул озадаченно. Повинуясь внезапному порыву, пририсовал высокий лоб с плавно прогибающейся вниз линией волос и полукруг собранных в шиньон волос. Потом отложил стило и нервно потер ладони. Резко обернулся к Ли Сун-Чжи. Глаза его лихорадочно бегали.
   - Мне понадобится одиночество для окончательной доработки портрета... И... вы ведь сделали портреты убийц? Господин цинвэй... - он споткнулся посередине фразы, увидев реакцию присутствующих. И поняв, что менять что-то поздно закончил, - Господин цинвэй выразил надежду, что вы соизволили сделать эти портреты...
   Шаовэй, мгновенно вспотев, кивнул:
   - Да, конечно... Бумага и тушь вот. К вашим услугам, почтенный господин Цао, - проговорил он и поспешил выйти из помещения вслед за незаметно выскользнувшим Су.

+2

13

Глава 5. День четвертый.
   
   Тан Фын.
   Тан Фын радуется жизни. Сверкая раскрасневшейся потной кожей торса, играя мышцами в то медленных, то стремительных движениях, шумно вдыхая утренний воздух и с коротким хэканьем выталкивая его из себя.
   Шаг вперед и вправо. Все тело при этом опускается вниз, на полусогнутую левую ногу. Стопа правой ноги скользит, поворачивается, завершая, округляя движение, и утверждается, врастает в землю. И только теперь принимает на себя вес, наливается готовой к выплеску силой. А накопленная в левой ноге мощь растекается по бедрам, торсу и рукам потоками, сметающими на своем пути любые преграды... Даже воздух становится плотным перед кулаками.
   - Ха! - звенит коротко, сообщая невидимому врагу, что ему нанесен сокрушающий удар.
   Тан Фыну нравятся упражнения, радует послушность тела, чувство гармоничного движения, усилие, усталость...
   Только дурак в бою стоит на двух ногах. Чтобы сделать шаг, ему надо все равно сначала опереться на одну из ног. А шагать надо.
   Разворот и обратное движение рук. На выдох правая нога выпрямляется, поднимая тело, собранное, сжатое, напряженное до гула в мышцах.
   - Х-ха!
   Ветерок-хулиган пронесся по двору, сдувая жаркую испарину. Ай, хорошо!
   Вот теперь опускается левая нога. Мягко обосновывается на утоптанной земле и берет на себя долю тяжести.
   - Ху-у... - затихая.
   Медленное - каждая мышца отдельно и все вместе - расслабление. Непривычный человек может тут и упасть, потеряв власть над уставшим телом. Но не "ю-ся" [1] Тан Фын, прозванный Гаоляном [2] за упорство...
   
   Лян.
   Лян осмелился спуститься во двор, пока госпожа Наследница еще спала. Оставлять ее надолго одну было страшно. Даже не потому, что не доверял приютившей их хозяйке дома... Страх жил где-то глубже. Там, куда заглянуть не получалось... Но оставить девушку пришлось. Хотя бы сейчас. Хотя бы ненадолго.
   Двор встретил солнцем, запахом сырой земли - утро выдалось росным - и шумным движением тренирующегося человека. Лян постоял немного, привыкая к свету. И сел на доски террасы, подобрав под себя ноги, замер, выпрямив спину и глядя на упражнения почтенного господина Тана. Привычным глазом отметил техническую правильность движений. А еще порывистость и, вместе с тем, нарочитую украшенность, говорящие о грубом, резком характере и самолюбовании. Отметил это вскользь, погруженный в непонятное безмыслие. Сознание текло где-то рядом, комментируя увиденное говорливым собеседником, что-то решало и давало советы. Но оставалось чужим, посторонним. И от этого раздвоения захотелось вцепиться руками в лицо, втиснуть себя в себя, собрать воедино! Целости хотелось! И не получалось... Пришлось успокаивать руки усилием отстраненного ума.
   Господин Тан закончил упражнения, подошел и встал напротив, уперши руки в бока. Уставился вызывающе. Надо было представиться, но сознание промолчало равнодушно, и Лян так и остался сидеть, отрешенно глядя на возвышающегося над ним мужчину. А тот, не дождавшись реакции, напрягся, закусил зубы. И усмехнулся. Громко. Явно. Развернулся и отошел к кухне, откуда пришел с двумя орешинами длиной в цимэйгунь [3] и в два пальца толщиной. Бросил палку перед террасой, мстя грубостью за грубость, и отошел. На середине двора упруго развернулся и одним плавным движением встал в стойку, характерную для копейного фехтования южных провинций, с упором на правую, отнесенную назад ногу и направленным в сторону противника торцом шеста. В лицо Ляну.
   Сознание равнодушно заметило: "ответь, или все происшедшее станет оскорблением, трусливым или глупым не важно, но обязательно губительным". Он встал, легко спрыгнул на землю, подобрал шест левой рукой - напряжение правой кисти еще отзывалось болью в предплечии, рука могла отказать в самый опасный момент, пусть даже на мгновение - и тут же подхватил правой раненной рукой, толчком заставил дерево скользнуть между ладоней, на ходу проверяя его гладкость, примеряясь к весу и упругости. Резко махнул шестом, завершив движение стойкой, зеркально отражающей стойку Тана. Подмигнул насмешливо.
   Навстречу бросились одновременно. И замерли разом, отмерив для себя одинаковую дистанцию. Одновременно стукнули подошвами в землю и одновременно ударили, наполнив воздух звоном хорошо выдержанного дерева... Сразу стало ясно, что Лян гибче и легче, быстрее меняет позицию, читает движения противника, а тот сильнее и жестче, обесценивая силой ловкость и быстроту... Что рука болит и заставляет терять время на борьбу с болью... Что господин Тан легко увлекается... А Ляну не хватает скорости и силы для хорошего удара...
   Они кружили по двору, вцепившись друг в друга как клещи, не давая друг другу ни вздоха передышки, зная, что жесткая оборона невозможна, что надо атаковать, заставлять соперника защищаться. И все яснее понимая, кто первым выдохнется.
   В дверях кухни показалось любопытное личико рыжей девочки. За ней высунулся и старик, пряча острый взгляд под седыми бровями, пошевелил губами. Потом взял девчонку за ухо и потянул обратно в кухню - увидел все, что хотел...
   Тан вдруг отскочил и замер, уткнув конец шеста в землю.
   - Хватит! - крикнул на выдохе, не нарушая ровного, но сильного дыхания.
   Лян замер, отступив на шаг. Потом медленно поднял правую руку и вытер пот с лица, убрал прядь волос, прилипшую к мокрой коже.
   - Про руку почему не сказал? - Тан проговорил это хмуро, сердито. И тут же широко улыбнулся. Стало понятно - доволен.
   - Ты и так увидел. Зачем тучи зря гонять? [4]
   Тан Фын расхохотался:
   - Хорошо сказано, ей-ей!
   Он подбросил шест и ногой отправил его в угол, к ящикам с углем. Засунул пальцы за пояс, подошел к недавнему противнику, остановился. И коротко поклонился:
   - Тан Фын из ДиШу, иные называют меня Гаоляном, - он ухмыльнулся, - вольный боец. Собирался сдавать военный экзамен...
   Лян положил свой шест и поклонился:
   - Лян... Лян Юэ. Хотя я и не смогу назвать место своего рождения, думается, мы из одной корзинки [5], почтенный Тан Гаолян.
   - Вот так бы сразу и сказал, - засмеялся Тан.
   - Надеюсь, вы не в обиде, уважаемый господин Тан? - Лян опять поклонился и с улыбкой добавил. - Разрешите называть вас старшим братом?
   - Да какой я старший [6] брат? - фыркнул Гаолян, кивнув в ответ, - По вашему облику, уважаемый Лян, можно понять, что человек вы более утонченный, а если бы не рука, мне бы крепко досталось...
   Лян ниже опустил голову:
   - Все же вы повели себя достойно благородному мужу, в отличие от меня...
   Тан захохотал:
   - Э-э! Полно братишка, мы отлично позабавились, пошли лучше смоем с себя усталость и хорошенько отметим знакомство... - он хлопнул Ляна по плечу и потянул его к позеленевшей старой бочке с водой.
   В трапезной - широком светлом помещении на первом этаже главного здания, наполненном запахом свежевымытого пола - юная прелестная служанка, стреляя любопытными глазами, по просьбе новоявленного старшего братца принесла кувшин вина, и Тан, подхватив тупыми крупными пальцами маленькую чашку с настойкой, провозгласил:
   - За встречу, дорогой братишка Лян.
   - За встречу, досточтимый братец Тан.
   - До дна! [7]
   - Гань бэй!
   Сливовая настойка оказалась достойной. Настолько, что у Сань-Синя перехватило дыхание и проступили слезы.
   - Ты никак плачешь, братишка Лян? - ухмыльнулся Гаолян.
   "Из тебя самого вино делать можно", - пережидая пожар внутри, подумал Лян (из гаоляна гонят самогон).
   - От умиления, братец Тан, от умиления, - просипел он, моргая.
   "Братец" расхохотался и громко припечатал себя ладонями по бедрам. - Ох, сразу видно благородного человека.
   И, отсмеявшись, спросил:
   - Ты, небось, иероглифы малюешь не хуже, чем с копьем управляешься?
   Лян кивнул, чувствуя, как краснеет от вина лицо. И собрался внутренне для нового вопроса, который должен был последовать. Должен.
   Тан Фын плеснул обоим еще вина и сказал:
   - Женитьба доброе дело. Хотя без родительской воли... оно как-то не совсем хорошо, - он ухмыльнулся и приподнял чашку: - Гань бэй. - опрокинул ее в себя, дернув кадыком. Крякнул довольно и закончил таки вопросом: - Из Внутреннего города сбежали?
   Лян только сейчас выдохнул, не веря везению. И ответил тихо:
   - Да. Еще накануне мятежа... - опустил голову и договорил. Правду. - От дяди сбежали. Мне без нее не жить. И ей с ним тоже.
   Уже машинально мазнув рукой по лицу, понял, что смахнул слезу. Болью дались слова. Но принесли ясность. И спокойствие мятущемуся сердцу. "Мне без нее не жить".
   Рядом тихо ахнула служанка.
   
   Сычжунши Отдела Общих Дел Цзиньивэй.
   - ...служанка.
   - ?
   - Это может быть и служанка. Или юный слуга. Или монах. Девушка пятнадцати-семнадцати лет может иметь много обликов.
   Говоривший, высокий гибкий мужчина с жидкой бородкой на изящном лице, улыбнулся собеседнику и освобождая пальцы встряхнул длинным широким рукавом красного платья с золотыми фениксами, взял лист бумаги с четкими столбиками текста.
   - Мы не сможем в эти сроки найти ее, если будем искать обычным способом, - он усмехнулся, опять прочитав текст приказа. - Нам даже портрет не поможет. Это все равно, что искать зернышко в песке...
   Он прикрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то, чуть склонив голову к плечу, и на миг стал похож на изящного красноперого аиста. Но только на миг. Потом быстро поднял голову, сверху глядя на собеседника, произнес:
   - Но если горсть песка с зерном бросить в воду...
   - То зерно всплывет, - быстро договорил собеседник. И тут же склонился в глубоком поклоне: - Простите, господин сычжунши.
   Заведующий только рукавом взмахнул, отметая извинение:
   - Неважно. Вы все поняли. Займитесь песком и водой... - и с усмешкой добавил: - А зерно среди зерен будут искать другие.
   
   Цинвэй столичного управления нэйшисы.
   В кабинете резко пахло олифой. Свежей краской от стопки листов с напечатанными ночью портретами. Запах обволакивал, давил, но заканчивался около раскрытого окна не в силах перебить аромат утреннего сада. Здесь и расположились по обе стороны чайного столика цинвэй и его собеседник.
   - ...еще одно зернышко. И пусть их будет больше.
   Цинвэй говорил неторопливо. Уверенно. Длинные глаза собеседника чуть щурились, сомневались, оценивали. Обладатель этих глаз был одет в темно-синий длинный халат подпоясанный кушаком и узким военным ремнем. Непокрытая голова чернела гладкими длинными волосами, свободно стекающими до лопаток. Тонкие губы были плотно сжаты - движение явно привычное.
   - Итак, как вы намерены распорядиться этими портретами, друг мой?.. - цинвэй поднес к губам чашку и вдохнул аромат чая. - Признаться, вонь краски может лишить спокойствия даже небожителя, - он усмехнулся, и усмешка отразилась в глазах собеседника. Тот не спеша отхлебнул из своей чашки и ответил:
   - Достаточно показать их смотрящим за воротами. А потом не упустить след... Если он покинул город. Но при его ранении он, скорее всего, укрылся в одном из соседних кварталов.
   Собеседники вновь переглянулись. Веки цинвэя спросили, ресницы гостя опустились отвечая.
   - Если вы дали мне все его связи. Я найду его... Рано или поздно.
   - Что ж, не буду указывать птицелову, как ловить птиц, - просто согласился цинвэй. - У нас есть всего два дня... Вряд ли больше.
   - Тогда... я постараюсь его найти.
   Оба согласно кивнули. Гость поднялся и поклонился.
   - Пусть эти картинки увидит как можно меньше людей, - улыбнулся глава столичной полиции. - О бумагах не беспокойтесь. Необходимые документы я подготовлю.
   Гость поклонился еще раз и направился к выходу. И тогда цинвэй произнес глядя ему в спину.
   - Кстати... - гость продолжал идти, - девушка сумела сбежать из дворца.
   Гость остановился на миг и не оборачиваясь кивнул.
   - Я знаю.
   Цинвэй так и не задал вопроса, лишь поднес чашку к губам и хлебнул остывающий чай.
   
   Ли Сунн-Чжи.
   Неприятности явились в ямынь утром в лице шанвэя Хао из "городской стражи" в сопровождении двух гвардейцев и секретаря Синя, чьи глаза в этот раз были острее обычного. Уездный начальник после короткого приветствия поспешил направить гостей к сяньши Ли. Едва глянув на вновь прибывших, последний понял спешку господина начальника - от обычно приветливого великана-сотника и его людей просто разило угрозой.
   - Сяньши Ли, - коротко поклонился офицер, согнувшись только в пояснице, могучий торс его в поклоне остался ровным, как вытесанный из дерева или камня.
   - Рад видеть вас, уважаемый шанвэй Хао, - Сун-Чжи поклонился ниже, приветственно сложив перед собой руки. - Прошу вас, - он сделал приглашающий жест и когда гость прошел мимо, быстро вытер испарину со лба.
   Хао уселся на подушку и намеренно грубо поднял на хозяина прямой взгляд холодных серых глаз.
   - Рад видеть вас в добром здравии, уважаемый управитель Ли.
   - И я, ничтожный...
   - Здоровы ли ваши близкие? - перебил его вопросом сотник.
   Ли почувствовал, как просторная и удобная прежде одежда стала колом. Грубость была столь явной, что не ответить на нее было нельзя. И ответить тоже... В доме с разбитой посудой кошка ласки не ищет. Даже если она не виновата.
   Мысли вдруг сорвались и побежали по четким следам терзавших его с третьего дня предположений, выставляя яркие флажки ответов. Или вопросов. Он, не скрываясь, промокнул лоб платком и ответил, словно не замечая грубости:
   - Признаться, мне ничтожному стыдно говорить, но дома не все благополучно. Жена и дочь болеют. Да и я... недавно животом маялся, - он смущенно развел руки и улыбнулся обезоруживающе. И поймал внимательный взгляд сотника.
   Тот знал что-то, дававшее право на грубость.
   - Тогда мне понятна причина задержки сведений о серьезных преступлениях в вашем районе...
   Сказано было четко, каждое слово отделено и каждый тон подчеркнут.
   "!? По правилам, доклад уже должен был попасть в военное ведомство. Но они не получили документов... Их изъяли из делопроизводства! Кто? Вопрос глупый. Но обвинить господ из городской управы нельзя без должного основания. И тогда... виноват только я..."
   У него даже мысли не возникло заговорить об отправленном с курьером докладе. Не помогло бы. Совсем. Оставалось только надеяться, что собеседник так же понимает это и не жаждет крови.
   - Кхм... - он кашлянул, чувствуя, как течет под мышками. - Я как раз готовил отписку по недавнему убийству, но мятеж...
   - Мятеж был три полных дня назад. Сведения же о тяжких преступлениях оправляются в течение суток. И не будь вы затруднены болезнью... учитывая недавние события, промедление могло выглядеть, как попытка помешать следствию.
   У Ли на миг перехватило дыхание. "Преступление против государства [12]. Но меня то зачем? Все ведь и так понятно! Я маленький, маленький безобидный чиновник, всего то!".
   - Вчера там же произошло второе убийство, - проговорил он и, увидев реакцию гостя, мысленно оскалился, как загнанный в угол зверек. "А вот это для тебя новость".
   Гвардеец на этот раз промолчал, но подобрался неуловимо. Прищурился. И Ли ответил таким же взглядом, с облегчением понимая, что первая опасность позади.
   - Мне придется опросить тех, кто осматривал место преступления. К концу допроса у меня в руках будет доклад о происшедшем. Полный, - тихо проговорил Хао.
   - Я распоряжусь...
   - Портрет потерпевшего.
   "Значит, и про визит художника знал".
   - У меня нет штатного художника, только приглашенный специалист. Сами понимаете, проблемы допуска...
   Хао после мгновенной задержки ответил:
   - Оставьте это мне... И укажите мне на схеме квартала все известные выходы из подземных стоков.
   Сотник взял ответственность на себя. На себя! И этим снял возможное обвинение. Только сейчас Ли почувствовал, как был напряжен. Слабость нахлынула, разом охватила все тело. И превозмогая ее, он ответил:
   - Их всего два, я покажу. Мы проверили их, когда искали следы убийц или потерпевшего. Ими не пользовались ни в день мятежа, ни позже.
   Хао кивнул.
   - Думаю опрос лучше проводить в соседней комнате, - предложил Сунь-Чжи. - А я сейчас распоряжусь о чае и вызову всех свидетелей...
   - Благодарю вас, - вежливо поклонился сотник.
   
   Лян.
   Ступени слегка скрипнули под ногами, и Лян с удивлением подумал, что обратил внимание на этот звук. Именно на звук, а не на опасность связанную с ним. "Расслабился," - мелькнула мысль. И он привычно попытался проанализировать изменение своей реакции.
   Скрип - предупреждение, скрип - обыденность, скрип... просто звук, который можно слушать, гадая о качестве досок, походке или тяжести идущего. Хотя, это же он слушал и в момент опасности. Но сейчас звук воспринимался иначе. Как... как.
   Он не нашел слова или образа и отпустил мысль, спокойно, отстраненно и вместе с тем тревожно, повторив ей вслед: "Расслабился".
   Все получилось даже лучше, чем он предполагал. Слова услышанные служанкой ("Сяо-Няо", - напомнил он себе) помогли родиться тайне. Захватывающей тайне. Понятной обитателям этого дома. Тайне, вызывающей сочувствие. Объясняющей все... И самое главное, не настоящей при всей своей правдивости.
   "Двое влюбленных бежавших от гнева знатных родителей девушки." Служанка поверила сразу, услышав в его словах именно эту историю. "Ведь так естественно..." - усмехнулся он про себя, вдруг подумав: - "Верить в мечту".
   Ступень скрипнула громче, сбивая мысли. Он отвлекся. Оглянулся машинально. И вдруг впервые залюбовался окружающим. Не оценил пространство маневра, не отыскал пути отхода, а залюбовался... Замер, рассматривая коридор и лестницу. Все целиком и каждую деталь в отдельности... Потолок из тщательно подогнанных досок, чья необработанная древесина успела потемнеть до коричневого оттенка. Темные опорные столбы, разделяющие светлые промежутки прочных стен и решетчатых бумажных перегородок. Потертости на темных перилах... Просто. До нарочитой, аккуратной, четкой пустоты, в которой любой наряд, любое движение становится ярким... У Хуань-Хуа было иначе... Он вспомнил мягкость акварелей на стенах ее дома... Ласковую игру света на крашенных столбах... Плеск пламени в бумажной лампе... Тепло ее тела и нежность голоса... Где-то рядом тихо плакала другая девушка.
   Лян пошел к двери, промаргивая, загоняя внутрь горечь слез.
   Девочка забилась в угол и, стискивая прижатые к груди колени, редко всхлипывала. Она увидела его сразу, и пока он шел к ней, смотрела мокрыми глазами, в которых отчаяние сменялось испугом с надеждой, и, наконец, радостью. Счастью найденного щенка. Когда он опустился перед ней на пятки, к этой радости примешалась толика вины.
   - Я испугалась...
   - Я знаю, - мягко перебил он. - Это я виноват.
   И замолчал, не зная, что сказать, только улыбнулся успокаивая.
   Она пересела, подобрав под себя ноги, промокнула слезы, улыбнулась радостно и тут же опустила взгляд и покраснела. Сложила ладони одна на другую на своих коленях. Как воспитанная девочка.
   Маленькая. Девочка. Она менялась каждый день и все равно оставалась маленькой девочкой. "Прошедшей через темноту подземелий," - напомнил он себе.
   - Вакаэ, - тихо сказал он, вспоминая ее новое имя. Захотелось прикоснуться к ней, поделиться спокойствием. "А оно у меня есть? Есть, как ни странно. Все время волноваться невозможно."
   Она, словно услышала его, затаила дыхание и замерла скованно, глядя в пол перед собой. И Лян, чувствуя необходимость сказать, проговорил. Нужное... но вопящее не соответствующее всем его чувствам.
   - Приведи себя в порядок, нам скоро нужно будет спуститься вниз.
   Хорошо, когда некогда смущаться и плакать. Хорошо ли?
   
   Томоэ.
   Томоэ послушно поправила ворот платья и распустила волосы, чтобы опять собрать их в пучок на затылке. Пальцы заскользили вдоль прядей, собирая, выравнивая, а затем скручивая в тугой жгут... Непривычно короткие волосы растрепались раньше, чем она их уложила, все пришлось повторять сначала, снова доставая заколку и зажимая ее в губах.
   Целая смесь чувств владела ею - облегчение, надежда, стыд, непонятное смущение и неузнаваемая, но ощутимая горечь... Ей хотелось поднять глаза, и одновременно не поднимать их. Из груди рвались слова, но дыхание замирало, стоило им подобраться к самым устам. Да и что сказать, она не знала, кроме того что, с сидящим напротив человеком ей было хорошо...
   Так и просидела напротив опустившего взгляд, молчаливого Ляна, пока в комнату не вошла Матушка Гун и не повела их прочь из комнаты, так ненадолго ставшей убежищем. Повела сначала по нищему цветами темному коридору к крутой скрипучей лестнице, в маленький до тесноты дворик, где остановилась перед одноэтажным грязным строением, из которого несло едой и дымом:
   - Вот здесь... - начала Матушка Гун, и Томоэ с изумлением поняла - про это место они вчера говорили. Именно про это!
   Девушки.
   К полудню в трапезной собралось все женское население "зеленого дома", даже соня Гу-Фэй спустилась в едва запахнутом и наспех перепоясанном спальном халате. Вынужденное безделье последних дней, продолжение которому обещал и указ нового правителя, заразило собрание тягучей расслабленностью.
   - Ай! Больно!
   Хо-Е невозмутимо протянула гребнем длинные густые волосы подруги, перехватила их на конце и опять прочесала, не обращая внимания на возмущенное шипение.
   Звонко запел сань-сянь. Фань, круглое лицо которой сосредоточенно напряглось, а губки собрались в пухлый бутончик, погасила звук. Тут же заставила струну загудеть вновь, поддев ее острым уголком плектра. И опять осталась недовольна.
   Мин-Джу улыбнулась подложив ладошку под подбородок. Длинный носик ее от этого очертили две смешливые складочки.
   - Высоко. Чуть ниже, - шепотом посоветовала она.
   Рядом Фэй-Ли щелкнула веером, зевнув, прикрылась вновь распахнув его. Опять сложила и голосом изобразила правильный звук.
   Фань подкрутила колок и тронула плектром струну. Опять отпустила. Запела, и слушая себя заиграла - получилось чисто.
   - А-ах... скучно, - мелодично протянула Цянь, сидевшая ближе к дверям во внешний двор.
   - Скучно только бездельникам, - Гун вошла в трапезную стремительной и в то же время плавной походкой. Села на пятки в центре пестрой компании певичек. Сяо-Няо, аж сияющая доверенной ей тайной, быстро поставила вазочку с сушеными фруктами у ее колен. - А нам всегда есть чем заняться, - "матушка" усмехнулась кончиками губ и глазами. - Или птички расхотели петь?
   Девушки заулыбались. Фань, чуть склонив голову, прижала тремя пальцами лады на длинном грифе - при этом мизинец напряженно выпрямился - и задела пластинкой плектра струны. Сань-сянь зазвенел. Все замерли. Звук истончился до комариного звона. И тогда девушка запела высоким чистым голосом, чуть опережая аккомпанемент:
   - Птичке весело поется,
   В клетке птичке не сидится,
   Кличет милого она,
   Не желает быть одна...
   Короткий куплет был встречен дружным смехом.
   - Птичек много собралось, милых не для всех нашлось, - сымпровизировала Цянь, вызвав новый приступ смеха.
   Гун засмеялась одной из первых, открыто, нескромно, не стесняясь своих подопечных.
   - Я, кстати, одну из этих счастливых видела, - Цянь стрельнула глазами на "матушку". Встретила веселый взгляд и искусно пародируя уличного рассказчика нараспев заговорила: - На макушке у красавицы прическа пучком, как у феникса, на висках волосы, как туман, вся такая хрупкая и изящная; взглянешь издали - как будто бессмертная... Я правду говорю, не смейтесь, - заулыбалась она. - Матушка наша обладает каменным сердцем, если заставляет такое чудо стирать белье.
   - Если ты хочешь, я могу отправить тебя помогать ей, - лукаво заметила Гун.
   Певичка протестующе замахала руками, а Гун продолжила, подмигнув:
   - С сегодняшнего дня у нас появилась новая служанка Вакаэ, - голос наполнился намеком, - И новый работник, по имени Юэ (фамилию работника называть не полагалось по статусу). - Она опустила взгляд, явно давая понять, что за этими словами скрыто большее.
   Фань запела длинную песню про Красного Князя и Принцессу из Страны Лилий.
   
   Микако.
   "Чуда" стояла в дверном проеме все время, пока Микако мыла посуду. Стояла, хлопала глазами, и казалось, что от взмахов ее ресниц по кухне пробегал ветерок - такие они у нее были большие. Ресницы, в смысле. Микако аж обзавидовалась. Мыла плошки, счищая золой остатки еды и жир, лелеяла планы жестокой мести. И, наконец...
   Ведро с помоями стукнулось дном о земляной пол. Микако уперла кулачки в бедра.
   - Ты вместо двери теперь?
   - А? - проблеяла "чуда" и опять взмахнула ресницами, отчего, опять обдало ветром.
   - Как раз в проеме стоишь и проход загораживаешь, - Микако ухмыльнулась, показав зубки, - "Бойся меня, я сердита".
   - Я? - "чуда" моргнула, и спросила робко, едва слышно: - Мешаю?
   - Нет, - фыркнула Микако, забавляясь, - Ты на своем месте. Я только никак не соображу в какую сторону тебя открывать.
   "Чуда" опять захлопала ресницами, глаза ее стали еще больше и круглее. "Вот бы мне так уметь," - позавидовала служанка. - "Никак не получается прикинуться дурой", - она вздохнула горестно. - "Если дура взаправду, то прикидываться бесполезно", - додумала она.
   "Чуда" меж тем беспомощно пошевелила руками. Открыла и закрыла рот. И уставилась на Микако. С явной надеждой. На что вот только?
   - Слушай, иди-ка ты сядь куда-нибудь, - вздохнула девушка, подхватила ведро и, подвинув плечом "малахольную", выскользнула во двор.
   Поднять крышку помойного бака и вылить ведро много не занимает. Вонью только обдает. Фу-у...
   Зато зрелище увиденное на кухне позабавило здорово. "Чуда" додумалась усесться на угольную корзину, и теперь тупо пыталась стряхнуть черную пыль с одежды, временами изумленно разглядывая измазанные руки. Дура. А дедушка Бань, словно не замечая, продолжал стучать ножом по доске, разделывая рыбу.
   - Пошли, - Микако ухватила дурочку за рукав.
   - Куда? - "чуда" вскинула влажные, готовые излиться слезами, глаза.
   - Отмываться. Переодеваться. Стираться... Матушка прибьет за такой вид, - ответила девушка и усмехнулась добродушно: - Ты хэйко прям?
   - Кто? Почему в перьях?- удивилась "чуда" и послушно поднялась, потянулась за Микако.
   - Грязнуля. Пошли скорее, - засмеялась та. Ведь золушка и есть. - Давай я тебя буду Хэйко звать?
   - А... - беспомощно подала голос "чуда".
   Дедушка Бань закашлялся смехом.
   В смежной с кухней каморке Микако скинула сандалии, босиком заскочила на дощатый настил, покрывавший половину помещения и выдвинув ящик с бельем стала искать платье для вновь нареченной Золушки. Бросила той через плечо:
   - Снимай, снимай все. До исподнего.
   "Чуда" с неожиданной прытью сняла одежду вплоть до носков черневших безобразными полосами сажи на белом хлопке. И оставшись почти голышом переминалась босыми ногами на куче белья. "Красивая, только грудь маленькая," - ревниво оценила Микако.
   - Ты че одежду топчешь? Собери ее аккуратно, сейчас стирать будем... На, держи... Вот халат, - выцветший из синевы до серо-голубого, стиранный-перестиранный, ее собственный, - пояс, еще передник держи... на косынку. Ты чего?
   Золушка стояла в халате, и краснея почти до свекольного цвета рассматривал свои открытые голени и босые стопы.
   - Так нельзя...
   - Ты чего? А-а... - расхохоталась Микако. - Нашла чего стесняться. Ты же не дама какая-нить. Служанке не зазорно. А вздумает кто приставать, ты ему в глаз. Пошли, некогда...
   Она почти силком обернула "чуду" поясом и накинула передник. Пальцы сами завязали узел на спине.
   - Идем. Ты стирать то умеешь?
   - М... - отрицательно мотнула головой Золушка.
   - Ну ты... даешь, - вздохнула Микако. День обещал быть совсем не скучным.
   
   Лян.
   Лян вышел через калитку позади дома. Осмотрелся.
   В пыли играли чумазые дети неопределенного пола. Голоса их звенели в тесноте междустенья. Слева проулок тянулся шагов пятнадцать, до поперечного переулка отходящего от улицы Медников. Справа стена двора смыкаясь с оградой соседнего дома и продолжалась еще шагов на сорок, упираясь в другой поперечный переулок, загороженный лавками. Напротив, щерилась обвалившейся кромкой и рябинами осыпавшейся штукатурки, стена пониже, над которой громоздились крыши одноэтажных построек под битой черепицей. Трущобы.
   Он зашагал направо, навстречу худому облезлому старику влекшему за собой двуколку с грудой каким-то барахлом. Пришлось прижаться спиной к стене, пропуская тележку мимо себя. От старика и груды остро пахло мочой и старостью.
   Забитый импровизированными лавками и торгующими с земли горожанами проулок он прошел под молчаливыми любопытными взглядами и опять оказался в тишине. Слева потянулись деревянные и саманные стены грязных домов, а справа такая же как и прежде высокая стена.
   Шесть десятков шагов и опять проулок. Здесь он повернул налево и быстро зашагал по пути, которым пришел сюда недавно, за широкой спиной достопочтенного господина Тана.
   Стены, стены, стены. Обшарпанные, расчерченные косой клеткой деревянной арматуры, выглянувшей из-под осыпавшейся глины. Калитки и открытые дворики с любопытными взглядами их обитателей.
   Он скоро понял, что запутался. Потерялся в этом пересечении узких, похожих на щели улочек, стиснутых одинаково серыми домами... Благо ориентировку не потерял. И потому быстро вышел на Главную. В шум и толкотню, в оглушающие крики продавцов, торгующих с лотков. Один из них тут же пристал к Ляну:
   - Купите, господин!..
   Лян втиснулся между прохожими, убегая от булок по два фэня за каждую, чтобы тут же увильнуть от другого охотника за покупателями.
   Выйти из квартала не составило труда. Стражники на воротах препиралась с кем-то, чуть не до драки. А за ними поперечная улица раскрывалась широкой людской рекой, по середине которой медленно двигались пятеро сверкающих броней верховых гвардейца. В суете городской толпы они походили на группу прекрасных, украшенных красными и белыми, траурными, лентами, кораблей. Лян прикусил губу, заметив вторую пятерку вдали - гвардейцев на улице было, как минимум, вдвое больше обычного.
   А город шумел. Не меньше чем до переворота. Так же торговали, так же глазели с балконов чайных заведений, так же выясняли отношения . У стен кварталов, под неровной линией крыш народу было больше. И смердело сильнее. От грязных тел, от нечистот скопившихся в сточных канавах, от смеси запахов снеди, дыма и парфюмерии. Но здесь и разговоров было больше. Стоило только задержаться перед доской витрины или торговым столом и в уши само лезло навязчивым шепотом или азартным говорком:
   - ... А у всех надписи на груди то...
   - ... Ты что, я сама слышала...
   - ... Всех убили, всех...
   - ... Жена изменщица...
   - ... А лица то белые, как у мертвых...
   - ... Долю требуют...
   - ... Южный Князь...
   Лян насторожился, пытаясь ухватить хвост фразы. Но услышанное разочаровало: говорили, что покушение устроил Южный Князь и теперь собирается вступить в Столицу с армией, чтобы сесть на Драконий Трон. Кухарки судачили о государственных делах. Глупее не придумать.
   В другом месте говорили про мятеж в провинциях. О Желтом Небе. И это было серьезнее - название было знакомым. По цензорским отчетам.
   Он свернул на Третий Западный проспект и пошел на юг, к Реке, прислушиваясь, присматриваясь, размышляя на ходу. И чуть не оказался снесен толпой разбегающихся от плетей конной стражи горожан. Пришлось продавливаться навстречу потоку, работая плечами и локтями.
   - А ну!.. А ну!.. - кричал впереди гвардеец, со свистом обрушивая кавалерийскую плеть на головы толкущихся. Конь под ним приседал, задирал голову и скалил крепкие зубы. Кто-то вскрикивал от боли.
   - Куда прешь? Ты! - набежал на Ляна крепкий, воняющий чесноком и потом, цзянху. Не задумываясь он ткнул грубияна кулаком поддых и оттеснил его плечом.
   - Совсем народ озлился, - донеслось сзади сетующее и тут же потерялось в других словах и звуках.
   "Озлился... верно", - согласился он про себя и вернулся к своим мыслям: - "Как же нам из города выбраться? По воде или через ворота?"
   
   Микако.
   - Ты же руки так сотрешь. - Микако стряхнула кисти брызнув прямо в лицо Золушки. Та проморгалась, утерлась склонившись к плечу, туда где горбился валиком складки подвернутый рукав, и уставилась на нее. - Смотри, как я делаю. Вот. Пальцы не подгибай, они тогда о ткань не стираются.
   - Я кажется уже, - тихо произнесла "чуда" первую длинную фразу и показала покрасневшие припухшие пальцы.
   - ?! Так чего ты молчала? - Микако удивилась спокойствию, с которым это было сказано. Подхватила руку девушки, дрогнувшую от прикосновения. - Волдыри будут...
   Ей стало стыдно на миг. Стыдно за собственную недогадливость - могла ведь и раньше додуматься, что эта неумеха вмиг мозоли натрет. Хотя та сама виновата. Да и как учиться, если не стирать в кровь руки.
   - Иди полоскай. От мыла кожа потом сохнет сильно. Иди давай. Ну! - прикрикнула она, заметив в дверях дома подсматривающую за ними певичку Цянь. Поклонилась, не вставая с пяток. - Доброе утро, госпожа!
   И заслужила ответный кивок.
   - Ох. Ты же не отожмешь, небось. У-у, что с тобой делать то, дурехой такой?
   Но Золушка, вдруг прижала руки к груди и заговорила просительно, торопливо:
   - Не надо... Я ... я просто не умею... Я научусь.
   Микако, опешив от такого многословия, аж рот разинула. Потом хмыкнула весело.
   - Хай! Тогда давай мы вместе сполоснем и отожмем, а пока я стирать следующее буду, ты отжатое развесишь. Сможешь?
   - Ага, - радостно кивнула "чуда". И девочки заулыбались друг другу.
   
   Лян.
   Заставу на воротах ведущих к пристаням загородила толпа носильщиков и торговцев. Перед самой заставой толкались спорщики за очередность пропуска, с краю же люди все больше сидели, кто на пустых опрокинутых тележках, кто прямо на земле. И говорили, судачили, сплетничали, жаловались...
   - А на Большом Причале, небось, все чин-чином...
   - Знамо, не как здесь, - отвечал со смехом коренастый торговец рыбой, - там очередь меньше, обхождения больше, досмотр дольше да мзда выше...
   - Вот что деется? Второй день как...
   - Ха, и ночью тож. Все лодки на берег, суда наоборот подальше от берега, и патрули по причалам...
   - Говорят даже поймали кого-то...
   Лян сжал челюсти.
   Он почти дошел до ворот и остановился разглядывая пришпиленный к доске объявлений печатный листок: "Правила прохождения через пост".
   Список удостоверяющих личность документов. Список разрешений. Условия пропуска крестьян на полевые работы. Списки были длинными.
   Рядом желтели два таких же печатных портрета "Разыскиваются..." с описанием примет и совершенных преступлений... Лица были незнакомы.
   Со стороны причала, через ворота поста вдруг вышел невысокий крепыш в длинном платье. Глянул на толпу быстрым взглядом, протер платом шею. И, обернувшись к воротам, закричал тонко:
   - Выкатывай! Выкатывай давай! Лентяи!
   И тут же через ворота действительно выкатилась тележка, груженая рыбой. Полуголый крепкий молодец откатил ее недалеко от поста, остановил, сунул под днище подставку, чтоб двуколка не опрокинулась. Метнулся назад к воротам и тут же появился опять, толкая новую нагруженную тележку.
   Площадь стихла на мгновение. И тут же взорвалась криками. Люди стали подниматься со своих мест и двигаться к крепышу.
   "Он же сейчас рыбу им распродаст," - вдруг понял Лян. - "Это ж сколько рыба будет стоить? Или стоит уже? И не только рыба..."
   Он заторопился прочь, спеша выбраться из набегающей к воротам толпы...
   Уже отойдя от поста, задержался перед крыльцом чайной.
   - Вход четыре фэня, - монотонно требовал вышибала в дверях заведения. Ему самому надоело повторять эту фразу, но он тянул ее еще и еще, оттесняя пропахшего рыбой молодца от входа. - Глухой что-ли? Иди отсюда, все провонял уже... Четыре фэня за вход, уважаемый.
   Звон монет в деревянной кубышке, и полный мужчина в добротном платье прошел в чайную.
   - Эй! Четыре монеты, а не три! - понеслось ему вслед.
   Вошедший следом торговец цапнул любителя сэкономить за полу халата:
   - Ты что это мошенничаешь, подлец?!
   - Да с каких это пор за вход платить начали?!
   - Ах ты! Все платят, и ты давай! Нечего!..
   - Да что ж за разбой такой! Честных людей!..
   - Плати! Четыре фэня!
   - Да я все четыре заплатил!
   - Ворье! Куда его пропустили!?
   - Держи его! Держи вора!
   - Не я это!!! Да не крал я!!!
   - Не платит, гад!
   - Вор! А ну монету гони!
   - Не хватайте меня!
   - Да ты еще драться!?
   - Бей его! - звонко прокричал сунувшийся в кучу паренек.
   Послышались звуки ударов и треск ткани. Привратника вместе с дерущимися оттеснили от двери внутрь, и никто, кроме Ляна, уже не видел, как молодой крикун сунул руку в кубышку. "Уличные братья" тоже не упустили своей выгоды.
   Лян развернулся и пошел прочь. Навстречу спешили стражники.
   В рыбных рядах неподалеку узнал - цены на рыбу и привозной рис подскочили больше чем втрое. В стороне началась драка. Кое-кто из торговцев прикрыл лавку.
   Лян выбрался на проспект и зашагал на север, думая об увиденном.
   
   Микако.
   - Тебя как зовут то? - Микако расправила влажное полотно - меньше труда на глажку уйдет. - Меня - Микако. На ханьском...
   - Прекрасное Лето, - успела раньше "чуда" и выглянув из-за белья улыбнулась. - Я знаю нихонский.
   - Бе-е, - Микако показала язык. - Не угадала. Прекрасная Песня...
   - А меня Томоэ зовут. Ой, то есть Вакаэ...
   - Здорово. Помоги отжать... Это какая-то Радость, да? Расправляй тщательнее, а то не отгладишь потом.
   - Я расправляю... нет, Утренняя Ветка...
   - Красиво. А правда нихонские имена лучше чем ханьские? Все эти лилии, розы и фиалки так скучно звучат.
   - Ага. А почему у тебя нихонское имя? И говоришь ты с акцентом.
   - Родители с побережья Восточного Моря.
   Микако нахмурилась вспоминая прошлую горечь. И Томоэ тут же спросила виновато:
   - Тебе плохо?
   - Нет, нет... Ну кто так расправляет?! Бери за углы и встряхивай!
   - Ой, сейчас.
   Хлопнуло полотно.
   - А ты откуда?
   - ...
   - Прости.
   ...
   - О-о-ох... Устала. Руки болят.
   Микако фыркнула:
   - Еще до полудня далеко, а ты уже устала.
   - Не может быть! Я думала уже вечер, - удивленно захлопала ресницами Томоэ. Совсем как утром. И Микако расхохоталась.
   - Смешная ты... Не дуйся, смотри сколько еще стирать, полоскать, и ра-азве-еши-ива-ать...
   - А-а-а-а, - отозвалась стоном девушка.
   
   Лян.
   Вернулся к "цветочному дому" уже в сумерках. Уставший от ходьбы, постоянного внимания, раздумий. И злой - результат первой разведки не радовал. Совсем. Город был закрыт надежно. О том чтобы покинуть его без тщательной подготовки не могло быть и речи. И времени на подготовку не было. Он это физически ощущал, напряжением под ребрами.
   А еще в городе шли аресты. Спешные. Так рубят узлы. Или связи. Проверка явок организованных учителем (свою сеть еще не создал) подтвердила, цель - связи. Из четырех отслеженных точек, две были разгромлены недавними арестами, одна - лавка - была закрыта. А четвертая... слишком там оживленно было.
   Можно было попытаться выйти на бяо, но надежность последних гарантировать было сложно. Опыта работы с ними не успел приобрести...
   
   Калитку открыл давешний старик-повар. "Бань," - вспомнил он. Еще вспомнил ощущение возникшее при первой встрече. Задержал взгляд на сухом морщинистом лице. И получил в ответ внимательный взгляд из-под седых бровей. Старик отступил пропуская его в темный двор и махнул рукой, приглашая следовать за собой. Повел к хозяйственным постройкам, в кухню, к занавешенным дверям смежной комнатки и отодвинув занавес кивком позвал, посмотри мол.
   Там на досках настила белела постель в которой укрытые грубыми одеялами, тесно прижавшись друг к другу, спали две девочки.
   - За тяжелой работой горе забывается. А после нее горевать некогда, - проговорил вдруг старик. И вернув занавес на место, добавил: - Спать будешь в доме. Иди. Ничего с ней не случится.
   И Лян почему-то поверил.

+2

14

Глава 6. День шестой.
   
   Лян.
   Камни сухо стучат по доске. На два такта. Один игрок думает быстрее, другой медленнее. Сейчас быстрее не значит лучше. Играющий черными торопится и делает опасные ходы, которые делать не должен. Противник его думает долго. Потеет. И ходит правильно. Так, что даже не интересно наблюдать игру - зрители не толпятся вокруг стола и не загораживают собой доску.
   Лян отвернулся. Взглянул на площадь перед воротами. Там все та же толпа, изнывающая от полуденной жары, пыли и ожидания...
   Город, любой город, подобен человеку. По крайней мере, в том, что должен дышать, пить, есть и... справлять естественную надобность. Как человек, он может задержать дыхание и, тогда воздух в его груди быстро превратится в огонь, сжигающий легкие. Он может голодать, но тогда силы его иссякнут. Он может удерживать переваренную пищу в себе. И тогда отравится собственным ядом.
   Сегодня, указом правителя - да-да, именно так называли узурпатора, почтительно, но не определенно - в городе ввели ограничение цен на продукты. Цены перестали расти, но вряд ли это сильно поможет населению - торговцы будут придерживать товар, и до открытия государственных складов зерна на рынках не прибавится. У ворот скапливались те, кто не надеялся дождаться. Те, кто хотел жить. Пусть и за стенами города.
   "Нам тоже туда надо".
   Обычно досмотр на городских воротах проводят только при следовании караванов. Отдельных путников незачем останавливать. Они все равно остановятся в гостинице, в своем дворе, или общественном доме. Где кропотливые руки уважаемого человека внесут прибывшего в список жильцов. Согласно табличке с именем или полноценному паспорту. Через ворота спокойно идут и идут люди. Потому что город огромный. А ворот всего двенадцать. По четыре арки в каждых. А кроме людей надо пропустить в город повозки, груженые товаром. И вонючие телеги с бочками ассенизаторов - в другую сторону - этим досталась отдельная арка. И еще через одну пропускают только государственных почтальонов или солдат. И никого более. И все равно, в обычное время под сводами ворот просторно.
   Но не сейчас. Сейчас в устье каждого прохода стоит небольшой помост со столиком для письма и большим зонтом, должным защитить служащих от перегрева. Усталый чиновник, подпоясанный военным поясом, потея, прилежно записывает имя, возраст, причину ухода из города и конечный пункт путешествия каждого человека. Каждого. Раздраженный солдат вяло копается в это время в корзинах и мешках в поисках чего-то запрещенного. А гвардейский офицер в раскаленной броне, стоящий сбоку от чиновника, зло рассматривает путника, мысленно сравнивая его с изображениями на портретах, что стопкой лежат на столе около писца. "Разыскивается такой-то". Лян дорого бы отдал за возможность увидеть эти портреты...
   Шум в зале заставил обернуться - в ресторан зашли несколько гвардейцев во главе с офицером и решительно двигались к лестнице на второй этаж заведения. В обычное время - редкое зрелище. Но сейчас, когда гарнизоны ворот удвоили, а число смен выросло в четыре раза, вояки зачастили в заведения при воротах. В относительную прохладу и простор помещений. В свободное от службы время, конечно.
   Лян откинулся спиной на опорный столб и стал рассматривать солдат из под прикрытых век. За место было заплачено и согнанным быть не боялся. Боялся иного - там, у ворот мог быть и его портрет...
   Вот уже третий день он рыскал по городу в поисках информации и способа покинуть слишком гостеприимные стены столицы. И не находил таковых. Город накрыли, словно котенка шляпой. Ничего не видно, только ограды вокруг. Каменные, кирпичные. Железные, с оружием в руках. Или неприметные, с внимательными глазами...
   Трущиеся пластины брони шумят, почти лязгают друг о друга, не звонко, но отчетливо. С этим характерным звуком солдаты рассекли зал и взгромоздились железными вонючими (от них разило потом и кожей) насекомыми за столы - в ресторане, стоящем рядом с дорогой, останавливались люди из разных земель, потому скамьи и высокие столы здесь были нормой - и, грубо перебрасываясь короткими фразами, принялись за еду.
   Цепкий взгляд офицера прошелся по сидящим вокруг. И по лицу Ляна.
   Захотелось незаметно встать и выйти. Но... пересилил себя. "Почему не среагировал? Не узнал? Нет портрета? Или не похож?.." Это надо было знать. Знать точно. И это знание оправдывал даже риск драки в заведении. Другой опасности не было - уйти успевал. Достаточно перепрыгнуть через перила на улицу, приземлиться на головы устроившихся под стенами заведения и нырнуть в суматошную толпу.
   Игроки, до того увлеченно стучавшие камнями по доске, ушли. Соседство военных вспугнуло.
   - Эй ты! Играешь? - офицер, утолив голод и жажду, развернулся к полному господину за соседним столом. Просто потому, что тот оказался ближе всех.
   - Нет, извините, господин, - заискивающе поклонился мужчина и встал, попятился, - простите, мне надо идти.
   Офицер вздохнул и перевел взгляд на другого соседа.
   - А ты?
   - Был бы счастлив, господин, - извиняясь, ответил тот и с поклоном договорил. - Я очень плохо играю. - Заметил досаду на лице собеседника. - Сожалею, но не смогу доставить вам удовольствия игрой...
   - Я играю, - вызвался от дальнего столика грубый голос. - Я играю, уважаемый господин офицер.
   Владелец голоса встал и уверенно подошел к столу. Серый, поношенный халат, подпоясанный кушаком, грязный платок на узле волос, сапоги, видавшие лучшие времена. Плотное телосложение подошло бы грузчику, но одежда не соответствовала. Руки... Руки с крупными костяшками и тонкими запястьями принадлежали бойцу, тут сомневаться не приходилось.
   Офицер кивнул.
   - Садись, - указал на стул за игровым столиком. Железным крабом устроился напротив. Открыл ближнюю чашку с камнями, традиционно демонстрируя камни одного цвета. В этот раз - белого. Представился коротко:
   - Десятник гвардейской стражи У Дай.
   Соперник оскалился весело и с вызовом.
   - Бянь Гу, по прозвищу Лосось.
   "Не откажется теперь от игры," - понял Лян. Прозвище при имени меньше должности, если не на слуху, и даже такой поединок давал возможность прославиться. А упускать шанс люди вроде Лосося были не приучены.
   Игроки бросили жребий. Офицеру достался черный цвет и право первого хода. Камень звонко ударил о доску. Взгляды посетителей устремились на доску. "Скоро соберутся вокруг стола", - понял Лян. И позволил себе отвлечься на воспоминания.
   
   Меч он отправился искать накануне утром, когда население дома еще спало, но на кухне уже вовсю копошился повар, да звучали голоса проснувшихся девочек. Спустился из каморки, занятой на правах приятеля достопочтенного господина Тана, и в которую намеревался вечером переселить и принцессу (но так и не переселил - побоялся беспокоить ее сон, когда вернулся затемно). Потоптался перед входом, не решаясь войти на женскую половину - его тянуло туда, но... страх застать принцессу за переодеванием пугал еще больше...
   Даже вспоминая то утро, Лян не отдавал себе отчета, насколько он оказался зависим от этой девушки. Она оказалась единственным якорем реальности во взбаламученном вокруг него мире, единственной ценностью, единственным критерием для... осознания самого себя... Чувства его по отношению к принцессе находились в опасной близости от влюбленности, до того еще не испытанной им (погибшая ХуаньХуа была для него скорее отдушиной, пристанищем спокойствия в трудном мире взаимообязанностей, он не был ей должен и потому... любил ее).
   И когда девушка, вынырнув из-за занавеса, оказалась перед ним, Лян растерялся. Он не заметил платья служанки, не видел потемневшей от загара переносицы, голых ног. Он видел только огромные карие глаза, первый испуг в которых сменился узнаванием и радостью. Девочка по инерции шагнула вперед и уперлась в него своим телом, успев только прижать к груди ладошки.
   - Лян...
   Вспоминая этот момент он покраснел. В тот же момент у него перехватило дыхание. И он смог только раскрыть и закрыть рот, даже не думая от ответе.
   Глаза девушки просили. Безмолвно, но оглушительно, просили близости. Искали в его глазах...
   - Хайко, Томоэ! - окликнул ее девичий голос из-за занавеса. И тут же показалась его хозяйка - кухонная служанка. Ойкнула, сунулась было обратно, но окрик старого повара выгнал ее обратно.
   - Микако! Томоэ!.. Шли бы вы, молодой господин, отсюда...
   И Лян не нашел что ответить. И тогда, и сейчас... Да и что увидела в его зрачках принцесса он тоже не знал... И прогнал это мучительно острое воспоминание, растерев лицо...
   Лаз, которым воспользовалась принцесса, чтобы выбраться из подземелий наружу, оказался узкой и глубокой промоиной. Настолько узкой, что вначале Лян пропустил ее в своих поисках, как заведомо не подходящую. Лишь обойдя ближайшие закоулки еще не раз, вернулся сюда, к этой норе.
   И подобрав на остром камне клок ниток из одежды, удостоверился: здесь. А еще понял, что находка эта бессмысленна - спуститься вниз мог только ребенок. Которому нельзя доверять Меч... На то, чтобы найти реликвию иным способом нужны были время... и люди. Оставалось только надеяться, что промоина сохранит драгоценность и дальше. Если бы ее еще засы?пать...
   Он зашарил глазами по стенам улочки в поисках подходящих камней. И моргнул, уколовшись о металлический блик в забитой каменной крошкой щели.
   Темная бронза под пылью, толстые витки угловатых спиралей древнего орнамента - навершие рукояти. Остальное оказалось за каменной и глиняной крошкой, о которую Лян едва не ободрал руки, выкапывая, нет, открывая Меч. Миру. Словно помогая родиться.
   Очистил и замер, не решаясь прикоснуться к реликвии. Застыл, не замечая ничего вокруг. Не думая об опасности быть застигнутым случайным прохожим. Меч рождал ощущение присутствия. Громадного. Грозного. Могучего. И живого...
   
   Повар Бань.
   Он смел мусор в деревянный ковш совка и ссыпал его в оранжевый зев печи. Крякнул разгибаясь - последнее время спина все же стала болеть, а ведь обходился без этого до сих пор, что ж старость она старость и есть - и вышел во дворик. Сел на низкую скамью. Присмотрелся к развешивающим белье девушкам. Те споро делали свое дело, увлеченные совместным трудом, и хотя Микако все еще руководила, Хайко-Золушка уже не отставала от нее. Три дня взяли свое. Стерли синяки и ссадины, закрасили болезненную бледность неровным загаром, убрали безвольную кукольную маску с ее лица.
   - Хайко! - окликнул старик.
   Та, ловко перекинув тяжелое мокрое полотно через веревку, обернулась и подбежала к Баню. Встала молча, глядя внимательными, сторожкими глазами.
   Труд лечит почти все. Тело, разум. Отвлекает от горя, усталостью прогоняет дурные желания. Труд вместе с другим не дает потеряться в одиночестве. Но чтобы изгнать страх смерти, пережитый ужас, нужен труд особый. И такого Бань придумать не мог. Тут нужно было иное лекарство...
   - Натаскай воды в котел. Микако сама справится.
   Девочка осталась стоять неподвижно.
   - Ах да, совсем старый стал. Ведра возьми на кухне. Те что справа от печи. Потом туда же и поставь...
   Хайко опустила голову, уперлась взглядом в пыльную землю. Прикусила губу.
   "Наконец-то," - усмехнулся про себя Бань.
   - У меня плечи болят, - выдавила девочка. И сердито вздернула подбородок, глянула свысока: - Мы утром уже носили. Не буду.
   Старик вздохнул.
   - Садись, - кивнул на лавку рядом. И увидев изумление в глазах Томоэ, поторопил: - Ну.
   Она села, сжалась, свела колени, глянула искоса. Но увидела только узловатые стариковские руки на костистых коленях - старик смотрел в сторону от нее. Потом встал тяжело и ушел в кухню. Вышел оттуда, уже перекинув через шею грубую перевязь, соединявшую оба ведра. Поковылял к бочке с питьевой водой считая, на каком шагу девчонки отберут ношу.
   Сзади зашлепали торопливые шаги.
   - Отдайте, - голос девушки оказался жарким от обуревавших ее смущения и гнева. Она забежала вперед и уцепилась за сбрую на его плечах, - Отдайте, пожалуйста.
   В глаза она не смотрела. Нырнула под перевязь и чуть придерживая ведра, чтоб не стучали по ногам засеменила к бочке.
   Бань усмехнулся и развернулся к кухне, погрозив пальцем зазевавшейся Микако...
   Чуть позже, когда последнее ведро воды оказалось в котле, он окликнул Хайко:
   - Подойди сюда...
   Девушка подошла, глянула исподлобья. Загоревшие щеки снизу подкрасились румянцем то ли от работы, то ли от смущения.
   Старик молча потянулся к полкам и достал плошку. Сунул ее девушке.
   - Держи на двоих. Сладкие бобы в соусе. Потом, когда разнесете чистое белье дам денег - сходите послушать шошуды.
   - ?
   - Иди, иди...
   Девушка замялась. Заглянула в плошку. Сверкнула глазами и убежала, прикусив губу.
   "Все правильно," - усмехнулся про себя старый повар.
   
   Лян.
   Сейчас меч покоился в плетеном чехле корзины, втиснутом между осыпающимися стенами кухни и забора. И думать стоило не о нем. И даже не о принцессе, которую этим утром Лян застал еще спящей в обнимку со служанкой. Сейчас надо было сосредоточиться на возможной опасности общественного заведения, наверняка приютившего кого-то из "хранящих покой государства".
   Лян опять присмотрелся к игрокам, вокруг которых редкой еще группой замерли солдаты.
   А "рыбный молодец" выигрывал. Тяжело. Не много. Но выигрывал.
   Десятник вытащил камень из чаши. Замер. И просто уронил камень обратно. Тот глухо стукнул о другие камни.
   - Ты хорошо играешь, - заявил торжественно. С удовлетворением. - Очень хорошо. Похоже на стиль Великолепного Фу Жао.
   Хлопнул довольно по столу ладонью. И рявкнул, заставив вздрогнуть некоторых гостей:
   - Вина, достойному господину! Позвольте отблагодарить, - он коротко поклонился сопернику. - И... еще партию!
   Бянь-Лосось оскалился азартно.
   - С удовольствием, господин десятник!
   Зрители разразились довольными криками. Их стало больше, и наблюдать игру стало невозможно.
   Лян встал. Больше сидеть здесь смысла не было...
   Внезапно у ворот началась суета. Качнулась толпа от поста, расталкивая людей побежали солдаты отдыхающей смены. Раздался и пошел в рост многоголосый крик.
   Краем глаза Лян заметил встающих посетителей - зрелище привлекло внимание всех, прервав даже игру. Но не это было важно. Важно было иное - гвардейцы у ворот отсекли от толпы девушку. Которая ростом и телосложением походила на принцессу.
   Лян смотрел. Смотрел вместе с большинством посетителей ресторана. Смотрел, отмечая каждую деталь происходящего ареста. Видел, как девочку почти на руках отнесли вглубь поста. Видел, как под напором откатившейся массы людей застопорилось движение армейской колонны через ворота. Видел, как буксовали в людском море вышедшие из ресторана гвардейцы. Видел, как солдаты выдернули из толпы несколько человек и ударами ножен заставили лечь или сесть у стены. Он многое видел. Только не заметил, как давешний молодец-игрок профессионально переглянулся с одним из посетителей и коротко мотнул подбородком в его сторону...
   
   Томоэ - Хайко.
   Белье они поменяли. Теперь сидели в тенечке перед грудой грязного и ели просяную кашу - привычная Микако быстро и жадно, уставщая Томоэ - едва ковыряя. Вкуса она не чувствовала - думала. О чем? Сама не знала. Сначала об усталости.
   Устала. До... До... Она так и не смогла найти подходящего сравнения. Ей доводилось уставать физически во время уроков фехтования и верховой езды. Случалось выматываться до одури во время нагоняющих тоску обрядов. Усталость испытанная ею во время блужданий по подземельям была иной, и вспоминать ее не хотелось. И не получалось... Ближе всего была, наверное, усталость после урока музицирования на цине, когда от монотонных движений отнималась рука и ныла кисть сжимавшая пластинку плектра - струны цина обычно перебирают пальцами, но кто позволит принцессе натирать мозоли?
   Она посмотрела на пальцы - кожа с тыльной стороны покраснела. Еще позавчера, стертая мокрым бельем. А подушечки загрубели... Томоэ сжала кулаки до боли.
   - Ах, горной сливы юный цвет
   Сияет он своей красой.
   Во всех краях среди цветов
   Его изящней нет...
   Микако прекратила жевать, подперла подбородок кулачками.
   - Ах, горной сливы юный цвет
   Склон Илу в розовый одел.
   Во всех краях среди цветов
   Его нежнее нет.
   Подошел Бань, сложид руки за спину. Прислушался.
   - Ах, горной сливы юный цвет
   Тебе цвести всего три дня.
   Во всех краях среди цветов
   Его печальней нет.
   Томоэ спрятала лицо в ладонях... Микако осторожно тронула ее плечо.
   - Кхм, - Бань шаркнул ногой, привлекая к себе внимание. - Вы сегодня справились раньше, можете пойти послушать рассказчика...
   Микако поймала брошенную дедом монету и едва не подпрыгнула, издав победный визг.
   - Рассказчика?
   - Шошуды, - кивнул Бань и потопал к кухне. - Больше на эти деньги ничего не купить...
   Микако в это время отплясывала какой-то варварский танец, подвывая себе восторженно...
   
   Лян.
   Лян заметил слежку через квартал от ворот. Узнал головную повязку и лицо. Понял - подцепил еще в ресторане и, несмотря на жару, почувствовал озноб. Едва удержался от паники - накопившееся за последние дни напряжение дало о себе знать. Теперь спасти могла только трезвая злость, раж.
   Вычислить напарника топтуна не получилось. Быстро не получилось. В том, что его лицо мелькнет среди прохожих, сомневаться не приходилось - хвост держался на большом удалении, периодически пропадая из виду в людных местах. Так можно работать только в группе. И даже не вдвоем.
   От группы оторваться тяжело. Особенно не зная преследователей в лицо. Обычно, они сменяясь шли впереди и позади жертвы, чутко реагируя на смену направления и изменение скорости ее движения. Только в толчее перекрестка можно было запутать их. Но до него надо было еще дойти. И Лян шел, затаив дыхание. Все ждал - вот сейчас, по незаметному сигналу топтуна ринется на перехват группа захвата. Или выстроится синей линией оцепление... Но преследователи не спешили задерживать его. Им, похоже, нужны были и сообщники. "Что же у вас там творится, если меня одного не достаточно?"
   До рядов с тканями - потускневших на время продовольственного кризиса (дорогие ткани убрали с прилавков) Ляна так никто и не тронул. А там... В тесноте торговых рядов нужно было только нырнуть под свисающие полотна. Возмущенному продавцу сунул горсть монет вместе с сорванным с головы платком, да так чтоб не все попало в руки, но рассыпалось по земле. Дернул узел волос на затылке, распуская и сразу разбирая пряди в три жгута. Быстро сплел неровную косицу, поглядывая на щель между полотнами - его маневр должны были заметить, что предпримут в ответ? Поймал изумленный взгляд продавца и понял - тот почуял неладное и побежит сообщать квартальному. "Только дождется когда из глаз скроюсь. Ну и правильно, и хорошо. Это только помешает слежке." Гвардия или полиция своим вмешательством всегда вносили сумятицу в такие операции, срывая самые тщательные планы.
   Лян подмигнул побледневшему торговцу и ринулся через заднюю часть лавки на другую сторону торгового ряда. Скинул халат на прилавок с верхним платьем, поменяв его на другой - дешевый серый. Сутулясь и подпоясываясь на ходу, влился в толпу. Неторопливо зашагал вместе с потоком людей в сторону Реки, по проспекту на юг.
   Напарников "рыбного молодца" он таки увидел - те искали, обмениваясь жестами-знаками, и тем выдавая себя с головой. Но мгновенно растворились в толпе, стоило раздаться свисткам и окрикам полицейских, вызванных давешним торговцем.
   
   Микако и Томоэ - Хайко.
   Это походило на подготовку какого-то странного и очень важного ритуала. Участники его - люди, облаченные в столь же непрезентабельные наряды, что и две служанки из "зеленого дома" - тихо и чинно занимали места на пыльной площадке под навесом из выцветшего грубого полотна, натянутого между осыпающейся глиняной стеной и узловатыми ветвями каштана. Они рассаживались на камнях, на принесенных откуда-то чурбаках, кивали друг другу, обменивались тихими приветствиями с торжественностью, достойной Зала Великого Предела. Но не занимали центр площадки, где возвышались одинокий стол, низкий табурет, сидение которого было покрыто красноватым лаком, и две скамьи, как раз напротив стола.
   Загорелый дочерна мужчина в прожженной местами и закопченной куртке, принес ведро воды и равномерно разбрызгал ее по площадке бамбуковым веником. Сразу стало свежее.
   Мужчина подмигнул Микако:
   - Поклон уважаемому Баню. - Улыбнулся и кивнул на Томоэ: - Как тебя зовут, младшенькая?
   - Хайко, - шустро ответила Микако. - Золушка.
   Рядом засмеялись.
   - Твоя родственница, Бэй...
   - Тише вы, - оборвал веселье пожилой человек в лохмотьях, сидящий ближе всех к скамьям на удобной чурке. Глянул на девочек сурово, но больше ничего не сказал.
   Микако оттащила подружку за рукав из-под навеса почти к краю площадки, чуть сбоку, так, что сидящие не загораживали стол, но вместо них оказалась неизвестно кем и зачем выкопанная яма с обсыпавшимися краями. Устроились прямо на теплых камнях за ямой, и Микако тут же пихнула Томоэ в бок, прошептала:
   - Это Большой Ду...
   - Большой? - переспросила Золушка отрывисто, она была напряжена как струна с момента, когда они вышли со двора.
   - Тише! Дедушка Бань говорил, раньше он был Плешивым Ду, но когда стал квартальным старшиной в клане нищих, то из Плешивого превратился в Большого. Это было еще до моего появления здесь.
   Томоэ кивнула почти бездумено. Спросила о другом:
   - А почему меня назвали родственницей Бэя?
   Микако фыркнула:
   - У него прозвище - Угольный... О, смотри, красный зонт пожаловал...
   По улочке к балагану шел шаркающей походкой старик в поношенном, но дорогом когда-то платье. За ним, держа в вытянутых руках зонт, шел мальчишка в серой робе. Тень от зонта падала на голову старика, тогда как лицо слуги блестело потом на солнце.
   - Бывший чжиши Шо, - так же шепотом прокомментировала Микако. И Хайко опять кивнула.
   Отставной чжиши, меж тем, старательно обойдя Большого Ду, прошел к первой лавке и уселся, закрыв глаза. Слуга его сложил зонт и, ловко проскакав по краю ямы, уселся рядом с Микако.
   - Привет Безголосая, - мальчишка ухмыльнулся, растянув рот почти до ушей.
   - Привет, лягушка, - огрызнулась девочка. А Томоэ вздрогнула и изумленно распахнула глаза.
   - Гы, - парнишка ухмыльнулся еще шире (хотя представить возможность этого было трудно), и обратил свой взор на вторую девушку. Следующую реплику остановило только появление новых лиц - полного невысокого мужчины средних лет в мятом зеленом халате и паренька с чайником и набором чашек в руках. Среди присутствующих прошел шорох, даже старик на скамье открыл глаза и кивнул вновь прибывшему мужчине, пока тот усаживался за единственный стол.
   - Шошуды пришел, - прошептала Микако. - Лу Яо-лан.
   - Твоя подруга, что, не знает самого знаменитого рассказчика в Чанани? - сунулся было паренек, но Микако его осекла:
   - Тише, ты... Она вообще не из столицы. Вот.
   - А, провинциалка... - облил парень снисхождением. - Хотя она красивше тебя...
   - Тише ты!.. Скажи лучше, что сегодня будет?
   - Рассказ про то, как Лу Юй прогнал войска Пэнь Као из под Сици. - Хэйко при этих словах изумленно приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать. А мальчик, между тем продолжил: - Господин Лу вчера объявил, что будет повествование про подвиг его однофамильца.
   - Так и сказал?!
   - Ага, как же, - ухмыльнулся паренек. - Все, скоро начнет...
   Он обернулся к столу рассказчика, вокруг которого на скамьях уже расселись последние слушатели - степенные пожилые дядьки в добротных платьях, пришедшие вслед за шошуды. Над площадкой повисла тишина.
   
   Лян.
   - Где она?
   Старик поднял голову от стола.
   - Там, - махнул рукой равнодушно.
   "Убью," - Лян попытался ухватить деда за ворот, но тот потянулся назад за пучком зелени, и рука сцапала только воздух.
   - Где она? Ее же ищут, - прошипел он сквозь зубы.
   Старик только хмыкнул неопределенно.
   - Ты... старый... понимаешь, что будет?.. - парень шагнул вплотную к повару. И вдруг наткнулся животом на что-то. Опустил глаза и замер - клин тусклой стали уперся в одежду на уровне желудка...
   - А ты понимаешь, теленок? - старик уверенным движением убрал нож. - Через сколько дней до нас доберется стража в парчовых халатах?.. Найти человека в столице не долго, если знать, кого искать. Четыре дня? Семь? Вряд ли больше. Так ведь?
   Лян стиснул зубы. Слова впечатывались в память, а сознание ставило вопросы и отвечало на них. "Убить? Нельзя. Возможно позже. Что ему надо? Нет ответа. Торговаться. Слушать. Кто он? Нет ответа. Смотреть, думать". Память услужливо воскресила первую встречу. А чувства остро воспринимали каждое движение старика, отмечая каждое несоответствие...
   Бань меж тем продолжал.
   - Вы-то сбежать успеете. Небось, способ нашел уже? Или не нашел? - отвернулся, бросил листья на доску, - Не нашел. Так даже... - опять взял нож и точными размеренными движениями начал рубить зелень в мелкую крошку, - А о тех, кто в этом доме живет, подумал? О дуре-хозяйке, которая вас приютила. О певичках. Что с ними будет? Или решил уже?..
   Дед обернулся, пытливо глянул на Ляна. - Не решил и этого, значит? Телок и есть.
   "Он же все видит," - мелькнуло и отозвалось изумленным уважением. Лян шагнул назад и оперся спиной о стену. Вздохнул. В голове стало пусто - мысли ушли, оставив место вниманию.
   - Они рассказчика слушают. Пусть просвещаются. Девчонке нужно жить, а не сходить с ума от страха... Что делать то думаешь?
   "Это ты чего думаешь делать, старый пень?"
   Во дворе хлопнула калитка.
   - Эй! Братец Лян! Братишка Лян! Радостная новость!
   
   Курьерское агентство "Пятнистый гусь".
   В любой нормальной (не берем в счет варваров) столице, напичканной государственными службами и торговыми домами, всегда есть за кем следить, и для этого очень нужны сметливые и зоркие люди, прекрасно знающие каждую улочку и каждый проход. А коль скоро работа эта не постоянна, то на государственной службе таких людей не так уж и много. Даже совсем мало. Но...
   В большом городе очень важно быстро доставлять сообщения, и потому, в нем много курьерских контор, в которых всегда есть люди, хорошо знающие дорогу к любому месту в пределах городских стен. Именно там находят постоянное пропитание те, в чьих услугах временно не нуждаются государственные службы. Именно там находят надежную крышу и те, кто о благе государства не заботится ни в каком виде...
   - Мы его потеряли.
   - Где и как? - спрашивающий сидит на циновке в явно привычной позе - на пятках, внешность его неприметна, настолько насколько может быть неприметна внешность средней руки приказчика или мелкого купца, но взгляд настолько тяжел, что сидящий перед ним на такой же циновке, курьер потеет и беспокойно перебирает пальцами на толстых коленях.
   - На перекрестке... - курьер в двух словах описал обстоятельства дела, четко указав и место, и способ отрыва, и вероятную причину провала слежки. - Скорее всего узнал кого-то из нас - четыре человека всего было, кто-то да примелькался. А то и в гостинице запомнился...
   - Свободен. Да! Выполнена только половина работы, имей в виду...
   - Да, господин, - с облегчением отозвался неудачливый филер и, не вставая с колен, попятился и выскользнул из каморки.
   Приказчик дождался, когда стихнут его шаги, и кашлянул. С шорохом отодвинулась решетчатая сдвижная стенка, и сидевший за ней худощавый мужчина с лицом до подбородка скрытым соломенной шляпой, спросил:
   - Итак?
   Приказчик заговорил быстро и размеренно, демонстрируя продуманность сказанного:
   - Оставить смотрящих около каждых ворот не отвлекаясь более на гостиницы. И закончить прочесывание кварталов. Другого варианта не вижу...
   Он сделал паузу.
   - Впрочем... Остался только один квартал.
   Гость кивнул утвердительно.
   - В случае обнаружения взять район в осаду. На контакт не выходить, - повторил приказчик слова прежнего приказа и закончил:
   - А этих обормотов придется держать подальше...
   - Лучше они побудут при мне, - неожиданно ответил гость...
   
   Сычжунши Отдела Общих Дел Цзиньивэй.
   - Оставьте их мне, - вздохнул хозяин кабинета. Докладчики один за другим сложили на его столе тетради докладов и, пятясь, покинули помещение.
   Господин Сычжунши Отдела Общих Дел Цзиньивэй потер отекшее от недосыпа лицо и, отодвинув тушечницу, стал сортировать бумаги, раскладывая их неравными стопками. По числу кварталов в восточной части левобережья и в сторону все остальное. Потом подпер бороду сложенными ладонями и задумался.
   Два прошедших дня. Всего два дня. Целых два дня. Десятки задержанных безрезультатно. Время разменянное на строчки докладов. Без коих найти искомое можно только надеясь на волю Неба, которая, как известно... Свершается, только, когда человек свершает свой путь. В том смысле, что надеяться не на что.
   "Сразу на двух мостах встречу не назначишь". Поговорка знакомая с детства. Мудрая. И безжалостная. Все, везде и всегда проконтролировать НЕЛЬЗЯ. Нельзя, потому, что людей, которые могут исполнять приказы тысячи, людей которые могут отдавать - сотни, решающих - десятки, а тех кому можно доверять... то что можно доверять - единицы. И любой из них может ошибаться, лгать, действовать против. А еще им нужно спать, есть, договариваться с другими людьми исполняющими то же дело. А значит, надежно контролировать можно только десятки связей, даже не сотни. Десятки из тысяч!
   Просто на каждом НУЖНОМ мосту надо быть - ВОВРЕМЯ!.. Оттого и ценятся так в Цзиньивэй люди умеющие оказаться вовремя в нужном месте... Оставалось надеяться - умение это ему еще не изменило.
   Чиновник вздохнул, подвинул к себе самую толстую стопку. И, раскрыв, переменился в лице - с тщательно прорисованного портрета на него смотрел очень знакомый господин Девятый Цензор, погибший в ночь мятежа при пожаре в своем доме. А ниже...
   - Ведомство городской полиции, значит, затянуло прохождение дела... Ах как неосторожно...
   Сычжунши торопливо пролистнул описание места двух убийств (нет! как минимум еще и преступления против государства), отчеты агентов в двух гостиницах, гражданские списки жильцов всех публичных заведений, список "дядюшек" контролирующих преступность квартала, отчет о наличии в квартале лиц причастных к заговору "желтых"...
   Резко отодвинул стопку и замер, закрыв глаза. Пальцы отбили на столе четкий ритм.
   Глава нэйшисы не мог рисковать без причины - укрывательство такого рода стоит головы. Если только начальник городской полиции не решил играть на повышение, отыскав пропавшего бесследно члена императорской фамилии... Чтобы первым представить его правителю. Или... Вариантов было множество. Зато способов решения не так уж и много - полиция не использовала портрет для тотального розыска. Но портрет был сделан. Значит... возможно, искали не легально. Проверяя известные явки и публичные места поблизости... Такую активность скрыть невозможно. Только выдать за работу соответствующих ведомств. Но, при сорванных масках, найти исполнителей не сложно. И опередить их... А дальше будет видно, предстоит еще делать доклад об этом инциденте.
   Господин сычжунши придвинул к себе тушечницу - писать предстояло много. И еще больше думать. Мимоходом отметил для себя: "Начинать трясти публичные дома надо с соседних кварталов. Искать обоих, и девушку и мужчину. Как только будут готовы списки жильцов... Хотя можно и без них...".

+3

15

РРррррр!
Саш, ну ты же знаешь моё отношение к этому вопросу.
Надеюсь, ты не обидишься, что я заткнул фонтан?

Отредактировано WAK (22-10-2008 10:39:17)

0

16

Принято :) Там все это было скорее провокацией :) Ибо инфы не добавило :)
А посланник должен был появиться позже, опоздав еще на день-два

0

17

к концу недели, надеюсь, получится кинуть окончание главы - там еще три сценки набежало.

0

18

Прибылов написал(а):

Там все это было скорее провокацией

В жабер вылезай.
И вообще, провокация - огонь на поражение.
Я ж, кажется, просил так не делать. По русски!

А проды - ждём-с. В том числе и сырой. Ибо, в отличие от некоторых, мы сливом не грешим-с.

0

19

WAK написал(а):

В жабер вылезай.
И вообще, провокация - огонь на поражение.
Я ж, кажется, просил так не делать. По русски!

Ну просто шифрограмма.  http://gardenia.my1.ru/smile/smile.gif

0

20

mrachniy написал(а):

Ну просто шифрограмма.

Имянно.

0


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Внутреннего дворика » Цветок Алмазного Совершенства