Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Хиты Конкурса соискателей » Сталинский сокол.


Сталинский сокол.

Сообщений 1 страница 10 из 157

1

Советские летчики истребители! Сталинские соколы! Они были элитой ВВС РККА и кумирами миллионов мальчишек страны Советов! Данное произведение посвящаеться им и будет основано на реальных фактах их биографий. сразу хочу сказать спасибо сайту Борисоглебского авиационного училища. откуда подчерпнул немало интересного и зараннее попросить прощения у будущих читателей и критиков -я не летчик и не писатель.

+1

2

Часть 1.               
           Все выше и выше, стремим мы полет наших птиц.

Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля,
Просыпается с рассветом
Вся Советская земля.

Захрипел репродуктор над головой. Я сладко потянулся и открыл глаза - «Доброе утро, курсант Красильников! Какой к черту курсант, лейтенант! Я – лейтенант ВВС РККА! Лейтенант Сергей Красильников!»» Лейтенант…лейтенант» - я покатал это «сладкое» слово на языке. Из находящегося над головой окна, били прямые солнечные лучи, хотя был уже ноябрь. Я чуть скосил глаза налево, у спинки койки стоял деревянный стул, на котором висел темно-синий  френч ВВС, лежали сложенные брюки и поверх них летная фуражка. Солнечные зайчики  гуляли  по рубиновым «кубарям» в петлицах, те нежно переливались, меняя свой цвет от алого до темно-багряного. Летная «курица» на левом рукаве грозно топорщилась, блестя новенькой золотой канителью. Справа от моей кровати нежно сопел в две дырки  мой лучший дружок по школе, Юрка Логинов. На  его  лбу растрепалась белобрысая челка, лоб  во сне  недовольно морщился.
  -Наверное, бьется с  врагами революции! Надо ему помочь, - подумал я. Оперевшись правой рукой об пол, я наклонился к уху друга и гаркнул:
- Курсант Логинов! Подьём!
-Пошел к черту! Я после  вчерашнего аврала ни рук, ни ног поднять не могу! Чертов Махно, ну недолго ему жить осталась! - открывая глаза, пробормотал тот.
- Ты что обалдел!? Вместо войск, на каторгу захотел? - ужаснулся я.
-На…, на  какую каторгу? За что, за свинью!?- обиделся друг.
Теперь уже обалдел лейтенант Красильников:
           -За какую свинью?
- Я в прошлом году написал бабке Моте, чтобы она из нового опороса самого вредного поросенка  назвала Махно. Поэтому предлагаю в отпуске махнуть к бабке на Полтавщину, на    зимнюю рыбалку сходим, и этого гада заколбасим  за вчерашнее - ответил кровожадный лейтенант Логинов.
Вчера  перед ужином, в последний день перед выпуском, вреднючий  старшина эскадрильи,  по кличке « Махно», закатил речугу:
- Товарыщы мои дорогы! Это завтра вы будыте лэйтенанты, средние командиры РККА! А сегодня вы ещё курсанты, то есть бойцы славной Красной Армии. А как сказал великий Сталин, воин нашей ридной армии должен любить чистоту и порядок. А поэтому до завтра нужно полы в казарме оттереть добела и намаститичь!!!
Услышав имя великого Сталина, эскадрилья удрученно поняла, что от хозработ не отвертеться и поэтому    будущие лейтенанты, вооружившись стеклышками, скоблили деревянный пол до полуночи. 
Я, уже закрывая снова глаза, прокряхтел:
-  Он точно наймит мировой буржуазии, хотел уморить будущий цвет советских ВВС.
В голове, сквозь дремоту, медленно потекли воспоминания о начале учебы.

                                                           ***

...В один из осенних дней 1936 года в нашу школу пришел представитель Ленинградского аэроклуба Вахитов, стройный военный с голубыми петлицами,  провел беседу  с учениками старших классов, рассказал о реальной возможности овладения сказочной летной профессией. Неудивительно, что все пацаны нашего 9 класса записались у него. Пошли на медицинскую комиссию. Медкомиссию прошли, однако, лишь несколько учеников, а остались учиться в аэроклубе только двое — я  и мой сосед по парте, хулиганистый Марселька Хайруллин. Остальные не смогли преодолеть родительского вето, профессия эта в то время казалась крайне опасной, и мальчишек из благополучных, по тем временам зажиточных семей, в авиацию шло немного.
Марселька жил в нашем доме и был сыном  дворника дяди Фарида, здоровенного мужика с бритым черепом и буденовскими усами. У Марселя были ещё две симпатичные  сестренки- двойняшки, на четыре года младше его, и замечательная мама Гульсина-апа, которая пекла вкусные пирожки с картошкой и мясом. Фарид-абы   во время Гражданской воевал в бригаде Котовского и имел от комбрига за храбрость  золотые часы с гравировкой, а от белых сабельный шрам через правую щеку. Он запросто крестился двухпудовой гирей, а окрестная шпана боялась его, как огня. Марсельку же он гонял как сидорову козу, приговаривая при этом: - «У  шайтан малай!»
В общем, мы с ним были два сапога пара: я из приличной профессорской семьи (жил с дедом и бабкой, они были петербуржцами ещё старой закваски), мой кореш – голимый   пролетариат.
Куда пойти учиться после школы? Вот ведь вопрос! Да, счастливчики те, кто уже с рождения знал, кем он будет и пронес свою детскую мечту твердо и последовательно. Но много ли таких? Ведь у большинства юношей совсем не так. Куда только не заводит детское воображение. После просмотра “Джульбарса” многим хотелось стать пограничниками, после “Истребителей” - летчиками , после “Трактористов” - танкистами, с прочтением каждой увлекательной книги воображаешь себя то геологом, то врачом, то…  Да мало ли кем! Ну, а уж в красивой командирской форме! Кто бы этого не хотел - я не знаю. Страна еще помнила героев Гражданской войны, и боевой дух юношей, воинственный настрой не подверглись влиянию пацифистских настроений. А в небе появляются новые типы самолетов – истребители, бомбардировщики! Они уже внешне не похожи на старые этажерки, носы “тупорылые”, крылья короткие, но какие скорости! На журнальных фотографиях в дни авиационных парадов в воздухе “сталинские соколы”. Дух захватывает!

Лично я мечтал стать летчиком лет с шести, с тех пор, как увидел самолет, севший на вынужденную посадку в 5 — 6 км от нашего дачного поселка. Дело было зимой, самолет приземлился на лыжах. А два летчика в меховых комбинезонах, унтах и летных шлемах с очками окончательно потрясли мое воображение. Живя в Ленинграде, где был военный аэродром, я нередко любовался, как летают самолеты, во все глаза смотрел на встречавшихся на улицах летчиков, бывших в моем представлении полубогами. Поэтому при первой возможности мы с Марселем и другими ребятами с нашего двора пришли к инструктору Осоавиахима, и тот был искренне удивлен таким массовым наплывом желающих попасть в авиамодельный кружок.
...Первые наши модели, взлетевшие в ленинградское небо, пробудили у нас неуемную тягу к самосовершенствованию, к изучению законов аэродинамики. Мы на время как бы забыли о себе и перенесли все думы, все стремления наши на легкокрылые модели самолетов и планеров. Каждый из нас мечтал о модели необыкновенной, чтобы поднялась она высоко-высоко в небо и пролетела  как можно дальше. И, видимо, настолько сильно было у всех нас стремление стать первым, что в скором времени мы, соревнуясь друг с другом, догнали своего инструктора. Модели наши стали летать так же далеко и высоко, как и у него. Труды наши и старания были замечены осоавиахимовским руководством. Нескольких авиамоделистов, в том числе и меня, направили на областные соревнования. Правда, там мы показали весьма посредственные результаты. Вернее, мы показали все, чего достигли, но достижения эти были незначительны по сравнению с успехами наших сверстников. И все же, как бы там ни было, соревнования и сборы авиамоделистов дали нам многое: мы получили хорошую практику в строительстве моделей, научились производить необходимые расчеты.
Кроме авиамоделизма, я стал увлекаться еще и стрелковым спортом. Через некоторое время сдал нормы на значок "Юный Ворошиловский стрелок", а затем — и снайперские нормы. Мы с другом были просто влюблены в спорт, с удовольствием бегали зимой на лыжах, играли в футбол и волейбол с ребятами из соседнего двора. Крутили «солнышко» и делали выход силой

+1

3

на водопроводной трубе, отполированной нашими руками. Правда Марселька записался ещё в секцию штанги, а я гимнастики  и самбо, так что свободного времени практически не было.
В то время, в 1935 — 1937 годах, был провозглашен призыв: дать стране 150 тысяч летчиков, наш Ленинский комсомол взял шефство над авиацией.
Поэтому днем мы учились в школе, а вечером в  4-й объединенном аэроклубе  на проспекте Карла Маркса, у Самсониевской церкви, уж очень нам хотелось стать летчиками.  Учеба мне давалась легко, давала знать о себе знать наследственность, а в аэроклубе занимался только на «отлично», а дружок мой из-за своего непоседливого  характера перебивался с «хор» на  «посредственно», и только взаимовыручка и кожаный ремень дяди Фарида добавляли ему здорового  энтузиазма в окучивании древа знаний.
Но вот пришла в Ленинград весна 1936 года. Голубым и глубоким стало небо. Ночью где-то, поближе к звездам, курлычат журавли. Почему-то тревожно бьется сердце. Да ведь это небо зовет! Комсомольцы на самолет!
В начале июня мы выезжаем в лагерь аэроклуба, который расположен на живописном берегу реки Волхов. В сотне метров от берега белеют ряды брезентовых палаток, чуть в стороне — деревянное здание столовой. Аэродром совсем рядом — около километра. Там по шнурочку выстроились самолеты У-2. На одном из них и мне предстоит совершить свой первый полет.
Каждый, кто хотел в то время стать летчиком, свои первые шаги начинал с самолета У-2. Как летать на нем, мы теоретически, конечно, знали. Теперь предстояло овладеть искусством полетов на практике. Инструктором в нашей группе оказался замечательный пилот  дядя Сережа Цыпленков, умевший не только разжечь воображение, но и как-то просто объяснить самое непонятное.
— Ну, ребята, начнем нашу практику с воздушного крещения. Я покажу, как самолет пилотируют в зоне, а потом постепенно ознакомимся с вывозной программой. Мы сгорали от нетерпения.
Вот  я  и в самолете. Сердце колотится в груди, противно дрожат руки. Взлетели. Наставник сидит в задней кабине. Я не вижу его, однако чувствую, что он здесь и помогает управлять самолетом.
— Спокойно, Сергей, — слышу голос из переговорного шланга, — резко работаешь рулями.
Я успокаиваюсь и набираю высоту. Чувствую, что инструктор бросил управление, и самолет я веду сам. Легкий наклон ручки влево — и самолет выполняет мое желание. Даю ручку вправо — самолет накреняется в правую сторону. Но вот машина зарывается в левый крен, начинает раскачиваться из стороны в сторону. Волнуюсь все больше, не знаю, что делать дальше. А инструктор молчит и ждет.
Небольшими перемещениями ручки парирую крены, и вдруг раскачка прекращается — я нашел то самое равновесие движений, которое точно балансирует самолет.
— Вот так и продолжай, — слышу голос инструктора.
Самолет идет на посадку. Ощущаю, что движения становятся более слаженными. Даже не чувствую, что посадку делаю не я, а инструктор.
Ребята шумно поздравляют с первым облетом, инструктор понимающе улыбается, а я краснею от неловкости, но уверенность в своих силах уже обретена.
После меня полетел Марсель, после посадки я подошел к другу и спросил:
-Ну как?
- . Совсем не якши! Скорость при взлете  очень большой, земля из задней кабины совсем не  видна, стрелки приборов в воздухе тряслись, посадка очень длинная, а после посадки, из-за биения «костыля» о землю, казалось, что хвост самолета савсем отвалится!
В следующий раз мы приступили к ознакомительным полетам по кругу и в зону. Подошел и мой черед лететь. Самолет стоит на линии предварительного старта, мотор не выключается. Инструктор сидит в передней кабине самолета, как только освободилась кабина от предыдущего учлета, а это был радостный и улыбающийся учлет Хайруллин, я стараюсь побыстрее и аккуратнее занять свое место в задней кабине, пристегиваюсь ремнями и докладываю о готовности к полету. Между мной и инструктором есть переговорное устройство (СПУ): мне положено только принимать, а инструктору вести передачу — передавать команды, делать замечания, исправлять ошибки, ставить вводные и вести весь разговор с учлетом, который вызывается необходимостью в процессе полета.
Впоследствии мы поняли, что чем меньше инструктор ведет разговоров и делает замечаний, тем лучше. Значит, полет проходит нормально и можно  рассчитывать на хорошую оценку. Однако за время обучения учлеты (так нас именовали) могут наслушаться по СПУ всего: действенных замечаний, умных советов, необходимых указаний и даже того, от чего уши вянут. Все зависело от самого учлета, насколько удачно он совершит полет, и от настроения инструктора.
Ожидая взлета, инструктор отдавал какие-то распоряжения механику. Мне пришлось немножко поволноваться — хотя это был не первый мой полет, но сейчас я был в качестве учлета и на меня возлагались определенные обязанности. От того, как удачно они будут выполнены, зависел мой успех.
И вот инструктор двигает вперед сектор газа, стартер поднял белый флажок — взлет разрешен, обороты мотора увеличиваются до максимальных, самолет пошел на взлет, разбегаясь по полосе. Невольно почувствовал взгляд инструктора, обратив внимание на  зеркало, укрепленное слева на стойке крыла. Цыпленков, глядя в это зеркало, следил за моими действиями, изучая меня в воздухе как будущего пилота.
В иной раз он мне скажет: «На взлете близко смотришь на землю, нужно бросать взгляд вперед, метров на тридцать от самолета» или «На развороте держи «шарик» в центре» — это означало, что нужно координировать движения ручки управления и ножных педалей, задавая отклонение руля поворота и элеронов.
Ветер гудит в лентах расчалок, ровно гудит мотор, под плоскостями самолета бежит земля, остаются позади деревья и постройки... Распахнулись невиданные дали, невероятно расширились просторы воздушного пространства, только сейчас можно оценить красоту земли: вот зеленые поля и леса, деревянные избы, вот идет ровная полоска железной дороги, а самолеты на аэродроме превратились в небольшие крестики, ярко блестевшие на солнце.
Так я не заметил, как мы набрали высоту, и пришли в зону пилотажа, инструктор выполнил ряд виражей, сделал петлю и горку, скольжение, и мы направились на аэродром для посадки. И здесь неожиданно Сергей Анатольевич приказал мне взять управление и вести самолет. Осторожно берусь за рычаги управления. Из прошлых занятий я помнил, что для того, чтобы самолет шел по горизонтали без набора и потери высоты, нужно удерживать в одной линии капот мотора самолета с горизонтом, там, где «небо опирается на землю», и отрегулировать обороты мотора в соответствии со скоростью. Это у меня получилось; потом я попытался войти по касательной в круг, построить «коробочку» с разворотом под девяносто и не без помощи инструктора сделать четвертый разворот и пойти на посадку. Первый полет завершен, ощущения прекрасные, появилась уверенность в себе. Несколько полетов — и ты приобретаешь сноровку, допустишь ошибку и тут же сам ее исправишь. Самолет становится послушным твоей воле и желаниям.
Бывали и неприятности. То на посадке подпрыгнешь, то направление не выдержишь при взлете. И это на виду у всех курсантов. Тогда держись — в стенгазете тебя так пропесочат за «козла», что  лицо всё красное и спина мокрая!!
Бывало и так, что шумные дискуссии и дружеские «советы» приводили к плачевным результатам. Инструктора бы спросить. А мы хотели до всего дойти сами. Отчасти это хорошо: ничто так прочно не фиксируется в человеческой памяти как то, что ты своим умом постигаешь. Пусть даже с шишкой на лбу. Правильно говорят, что человек учится на своих ошибках.
— Как же это случилось? — недоумевает в таких случаях инструктор.
Выясняется, что виновник происшествия не дослушал его указаний, не все понял, а «проконсультировался» у автора того или иного «кульбита».
Но вообще-то это так интересно! Особенно, когда мы уже научились делать фигуры высшего пилотажа: виражи, перевороты через крыло, бочки, петли Нестерова и даже штопор.

+2

4

После тренировочных полетов были полеты с инструктором на имитацию отказа мотора с посадкой вне аэродрома на ограниченную площадку, контрольные и самостоятельные полеты в зону на выполнение пилотажа и заканчивалась летная программа маршрутными полетами. Тем временем закончился и летный период. Настали осенние дни, а вместе с ними неустойчивая погода и выпускные экзамены
— А знаете, ребята, я бы каждый день летал, и не надоело бы, — сказал я однажды Марселю.
— Это зов неба! — задрав руки вверх, высокопарно произнес тот.
-Болтун ты!- отмахнулся я от него:- это-мечта!
— А что! — зашумели ребята, — выпустим стенгазету  с названием «Рождение мечты».
На том и порешили. Стенная газета вышла в тот же день, когда к нам пожаловали военные летчики во главе со старшим лейтенантом. Им предстояло проверить, кого же подготовил аэроклуб Осоавиахима для военной авиации? Для приема государственных экзаменов по летной практике прибыл военный летчик из Борисоглебской военной школы пилотов — командир звена старший лейтенант Голубов А. Е. Он проверял нашу технику пилотирования, ставил оценки за экзаменационный полет и определял перспективу дальнейшей пригодности в военной авиации, особенно это касалось парней. Как потом мы узнали, в его задачу входил отбор кандидатов для поступления в военную школу летчиков-истребителей.
Ранним октябрьским утром, наша группа нервно маялась возле стартового пункта. Вчера наш наставник сказал мне, что как лучший в группе я полечу первым. Поэтому мгновенно слопав  « Ворошиловский завтрак», включавший в себя бутерброд с маслом, и  стакан какао, я стал приставать к другу:
- Марсик! Ну, отдай мне свою порцию, мне нужно хорошо питаться. Я когда нервничаю, всегда очень кушать хочу!
-Хрен тебе по всей роже, Сирожа! На голодный  желудок переживать лучше!:- сказал мой боевой товарищ, слизывая масло с пальцев.
Взбодренный напутственным словом друга, я потрусил к полотняному «коню». Взобравшись в заднюю кабину  в самолете У-2 ,  я мысленно готовлюсь к экзаменационному полету, пристегиваюсь ремнями и докладываю проверяющему, который находится в передней инструкторской кабине самолета: 
— Товарищ старший лейтенант, учлет Красильников к экзаменационному полету  готов!
Посмотрел в зеркальце, вижу приятное, веселое лицо военного летчика с голубыми петлицами... В то же время слышу его приветливый голос, который четко поставил задачу на полет по  СПУ:
— Полет в зону, высота шестьсот, два мелких, два глубоких виража — по одному в каждую сторону, петля, боевой разворот, штопор два витка, скольжение в обе стороны, расчет на посадку, посадка!
Его исключительные простота и теплота, мягкость голоса, с которым он обратился ко мне и поставил задачу, произвели на меня настолько поразительное впечатление, что с моих плеч свалился тот тяжкий груз, который давил на меня все утро, куда-то исчезли скованность, волнение и напряжение, пришли спокойствие и уверенность в выполнении полетного задания. Да,  Голубов мог расположить к себе учлета. С этим чувством уверенности мы поднялись в воздух и, несмотря на некоторую сложность метеорологических условий, мне удалось выполнить весь комплекс полетного задания с особым подъемом. Мне казалось, что пилотаж как никогда у меня ладится, все получается, и даже на какое-то время я позабыл, что впереди меня находится поверяющий. Выполнив задание, снижаюсь, вхожу по касательной в общий круг к третьему развороту, захожу на посадку. Когда я выполнил четвертый разворот, то по СПУ проверяющий передал:
— А ну-ка, давай посадку на скорости!
Такие посадки мы никогда не практиковали, я смутился, но времени на раздумье не было. Я понял, что от меня требуется, но как это выполнить? Прижимаю самолет к земле, не убирая полностью газ,  выдерживаю его на повышенной скорости, затем в расчетной точке прикрываю газ, погасив скорость до посадочной, произвожу посадку, притирая, что называется, самолет у «т» на три точки. Чувствую, что посадка мне удалась. Видно было, что поверяющему военному летчику понравился мой полет. Когда мы зарулили на заправочную линию, выключили мотор, Голубов, выйдя из кабины самолета, сказал:
- Молодец, пилот! Отлично! Быть тебе истребителем!
Это и определило мою дальнейшую летную судьбу. На прощание Голубов  рекомендовал меня, Марселя и ещё троих ребят для поступления в военное авиационное училище летчиков-истребителей. Каждый начинающий пилот в этих условиях мог законно гордиться результатами экзаменационного полета и оценкой, поставленной военным летчиком.
Это было в декабре 1936 года. Группа бывших учлетов, окончивших Ленинградский аэроклуб, получив путевку в военное училище, направлялась по железной дороге в Борисоглебск, небольшой город в Воронежской области, знаменитый своим старейшим военным авиационным училищем.
Трое суток в дороге — это было здорово для нас! Все уже в поезде знали, что едут летчики. Ну, не летчики, конечно, а только еще пока курсанты авиашколы и то — будущие. Но все равно, мы не возражали и поправок не вносили, когда нас называли летчиками. Ехали дружно, весело. У нас была гитара и гармонь, на которой лихо наяривал Марселька, и мы под них устраивали во время остановок пляски на перроне. Надев тюбетейку набекрень, он, перебирая руками лады, выдавал зажигательные коленца, рядом я то перебирая струны, то изображая дробь, помогал ему.  Сразу же толпа вокруг. Развлечение.
  Поезд оставил своих пассажиров на перроне городского вокзала; тут же нас встретил представитель летной школы: - Лейтенант Малкин!- представился он. Собрав еще таких, как мы, человек десять-двенадцать, он построил нас в колонну по два, скомандовал: «Шагом марш!», и мы зашагали через вокзальную площадь к стоящей возле ларька полуторке, прямо скажем, разношерстной компанией: и одеты-то были кое-как, и в руках несли бог весть что, и шагали-то — кто в лес, а кто по дрова. Наш неказистый автомобиль,  взметая за собой зимнюю поземку, через положенное время въехал в зеленые ворота с красными звездами  и выбросил нас возле КПП. От КПП нестройной толпой, так как от холода ноги еле двигались, дошли до общежития.  Идя по дороге, смотрел на окружающее с удивлением: здесь все было по-военному. Строгое здание казармы  и учебных классов, подтянутые бравые курсанты в строю. Чеканя по-уставному шаг, они отдают честь старшим по званию. Во дворе школы в темно-синих шинелях и островерхих, с красными звездами, шлемах-буденовках, один к одному проходят ладные парни. Они только что окончили курс обучения и уже лейтенанты Военно-Воздушных сил. Мы же,  юнцы, стоим во дворе в штатской одежде и с завистью смотрим на настоящих военных летчиков. Я уже знал, как по нашивкам на рукавах, по треугольникам, кубам и шпалам отличать младших командиров от старших. Сколько еще нужно будет учиться, чтобы стать вот такими бравыми командирами? Закрадывается мысль: хватит ли сил преодолеть все трудности?  О-хо-хо! Вот это доми-и-на! Громадное здание, множество окон. Здесь нам жить. Авиашкола! Не верится. А может, это сон? Подхожу, как к святыне, трогаю стену рукой. Шершавая, холодная. Моя мечта! Вот она — школа! Я буду любить тебя всей душой! Все перенесу, все перетерплю, но летчиком стану!
Малкин ведет нас на  верхний этаж. Крутые марши лестниц с цементными ступенями. На площадках дневальные. Привлеченные топотом наших ног, открывают двери, смотрят: «А-а-а, новенькие! Будущие летчики!»
Взобрались. Толкаем дверь. Входим. Громадное помещение с подпорными колоннами уставлено рядами железных коек: три ряда слева, три ряда справа. Между койками — тумбочки. Койки голые — одно железо, от которого веет холодом.
— Ну вот, тут жить будете! — сказал Малкин. —  Кладите вещички, и пошли в каптерку, получать постельное белье.
Спустились вниз, в каптерку, получили по матрасному мешку, наволочки для подушки, простыню и одеяло. Все пока, на первый случай!

+1

5

Вышли во двор. Стог соломы — громадный, под белой шапкой, и от него по снегу — золотистая тропинка. Набили, поплотней «пуховики», поволокли на верхотуру. Зашили, размяли, застелили простыней, одеялом. Чу-удно! Матрасы — как бочки. Перестарались, наверное, пожадничали. Что же делать — расшивать? 
— Ничего, — сказал Малкин. — Все правильно, не огорчайтесь. Поспите — умнете. Через недельку будет самый раз. Я-то уж знаю.
С верхнего этажа, сквозь мерзлое стекло открывается панорама: река, занесенная снегом, деревья в сказочном украшении, из-за них выглядывают крыши домов и над ними — дым столбами. Над  всей школой, как шпиль  Адмиралтейства, торчит многометровая парашютная вышка. 
Умываться надо было идти вниз. Я взял  алюминиевый чайник с крышкой на проволоке, полотенце, мыло, зубной порошок и щетку, распихал, что можно, по карманам, побрел к выходу.
Разминая одеревеневшие мышцы, с великим трудом спустился на этаж ниже. Подумал: «Если так буду спускаться, эдак я до следующего утра не доберусь...» А на площадке  кто-то воду разлил по ступенькам, и она заледенела. Думая о потустороннем, я поскользнулся и по ступням моим будто кто сзади с маху ударил. Ноги взбрыкнулись, как у молодого коня, и я, выпустив чайник, лихо помчался вниз на спине. Чайник, бренча привязанной крышкой, с ужасным грохотом скакал впереди. На промежуточной площадке мой железный ведомый, закрутившись, сделал несколько прыжков и снова ринулся вниз, а я за ним. Так мы скакали вплоть до первого этажа. Тут нас поймали. Подняли, отряхнули, а заодно и посмеялись. И если бы не проклятый чайник с крышкой, никто бы и не знал о моем полете. А так на меня после этого долго показывали пальцами и говорили с усмешкой: «Вон тот парень, пикировал с верхнего этажа, и сел на бреющем  после серии « козлов» на первом».
Конечно, они здорово привирали, а что с них возьмешь?
Хотя место, которым на табуретку садишься, неделю синим было.
Вот так я прославился с  верхнего этажа по нижний.
. С прибытием в школу мы   оказались на положении карантина, не имея возможности выйти за ее пределы.  Резкое непонятное слово «карантин» всех немного волновало. Однако, после сытного ужина «по-летному» в уютной курсантской столовой жизнь нам показалось более привлекательной. К этому времени сюда уже съехалось много таких же, как мы, парней, окончивших другие аэроклубы страны. По летной подготовке все были примерно одного уровня, за исключением небольшого числа инструкторов аэроклубов, имевших больший опыт и значительный налет на учебных самолетах. В основном же это были разношерстные группы людей, имевших желание стать военными летчиками, — рабочие, служащие, учащиеся, колхозники, бывшие красноармейцы и краснофлотцы. Утром подъем по распорядку дня, завтрак без перекура и — строем на медкомиссию.
До санчасти маленький, рыжий старшина несколько раз останавливал вас, пытаясь заставить петь строевую песню. Мало кто знал строевые  песни, поэтому начавший было запевать  худощавый, похожий на прибалта, парень, поддержки не получил. Тогда этот старшина, которого тут же окрестили «рыжим чертом», остановил строй и предупредил: кто не будет петь, тот к медкомиссии не будет допущен. И вот начали с шага на месте под громкую команду старшины: «Рррясь, рррясь, рррясь, а-а, три-ии... и ррясь, а-а, три-ии... Запевай!» Шагаем на месте, в строю твердого шага нет, потому что один в ботинках, другой в сапогах, а третий в штиблетах. Стоявший в середине строя,  тот же парень, не выдержав, запел « Вихри враждебные». Эту песню знали практически все (впоследствии она стала самой любимой), и подхватили ее во всю глотку: никому не хотелось «самоустраняться» от медкомиссии.    Но сейчас нам жарко. Уже битых  полчаса мы идем до санчасти.
Возле двери с надписью «Санчасть» толпились парни. Я еще и сообразить, как следует, не успел, что к чему, а  наш старшина уже принялся командовать:
— Ну, шо сгрудились?! Разобраться по парядку! Хто за хем! Становитесь вот здесь — вдоль стены. Быстро-быстро!
Беспорядочная толпа, словно только и ждала этой команды, сразу переформировалась, расплылась, растянулась вдоль стены. Старшина довольно грубо схватил меня за плечо и, ткнув в очередь прямо возле двери, начальственным тоном сказал:
— Чекайте тут, я сейчас! — и скрылся за дверью. Минут через десять дверь открылась, и рыжая девушка в белом халате, кокетливо тряхнув пышным ореолом волос, сказала нараспев:
— Вхо-о-ди-ите. По десять человек.
Мы вошли. Большая светлая комната с цементным полом, справа — письменный стол, толстый, лысый доктор в белом халате, весы, ростомер, шкафы с медицинскими инструментами. Слева, возле входа — столик, за столиком девица:
— Фамилия? Имя? Отчество? Год рождения? Раздевайтесь.
Ребята тотчас же принялись раздеваться, а я уставился на красочные медицинские плакаты, развешанные на стенах:
«Требования для комплектования курсантов в школы летчиков».
У меня от почтения даже дух захватило, словно я ненароком заглянул в святая святых.
Читаю дальше:
«Нормальная ступня... плоская ступня...»
«Интересно, а какая у меня ступня: нормальная или ненормальная?»
— Раздевайтесь! Живо! А ты чего рот разинул? — налетел на меня доктор, сверкнув устрашающе большими очками. — Для тебя что, особая команда нужна?! Раздевайсь!
Покосившись на девицу, я принялся торопливо разуваться. Рядом маялся Марсель с мокрыми носками с протертыми пятками.
-Слышь, Серега, куда их девать?- шепотом спросил он.
-Засунь их в ботинки, а то ты сейчас здесь всех удушишь!- прошептал я в ответ.
  Запихав их торопливо в ботинки, он встал босыми ногами на леденяще холодный пол рядом со мной.
Только что осмотренная группа, щелкая от холода  зубами, одевалась. Белобрысый парень из нашей группы, посмотрел на меня, подмигнул. Он уже был одет, но уходить не торопился. Девица с равнодушным видом стояла у весов, и мне нужно было к ней подойти. Срамотища какая, ведь голый же! А другие ничего, некоторые даже фыркали, и доктор на них покрикивал:
— А ну цыц! Чего разоржались, как жеребцы?!
Я измерился и взвесился: рост 182, вес 67 килограммов. Ноги мои совсем окоченели, хоть дыши на них.
Доктор, грубо хватая за плечи цепкими руками очередного пациента, повелительно командовал:
— Высунь язык! Нагнись! Разогнись! — И девице: — Годен. Следующий!
Я подошел.
— Высунь язык!
Высунул. И тут же удивился: доктора передо мной не было!
— Нагнись! — раздалась откуда-то сзади команда.
Я послушно нагнулся.
— Разогнись! — И возмущенно: — Убери язык!
Я, громко щелкнув зубами, быстро захлопнул рот.
Доктор, еле одернув палец, сердито сверкнул очками:
— Балуй у меня! Не кормят вас что ли!? А ну — зубы! Та-ак, хорошо! — и желтыми от табака пальцами полез мне в глаза, больно задрал ресницы. — Гм!.. Гм!..
Повернулся к девице, сказал ей что-то по латыни, вроде: «Оптимус». Отпустил ресницы, повернул меня бесцеремонно, толкнул в спину:
—  Годен. Следующий!
День ушел на хождение по врачам. К вечеру все страхи остались позади, а ряды наши значительно поредели. Среди летчиков всех возрастов бытует масса анекдотов и юмористических рассказов о том, кто и как в разные годы проходил медицинскую комиссию. Мы

+1

6

не оказались исключением, и ночью многие «счастливчики» тайно делились друг с другом, как «провели» докторов.
Потянулись томительные дни ожидания — мы ждали мандатную  комиссию, слушали беседы более опытных летчиков, занимались спортом.
Постепенно, по мере формирования учебных групп и подразделений, в карантине оставалось все меньше и меньше людей. Так пришел и мой черед в один из первых дней января 1937 года. Меня вызвали последним на мандатную комиссию. Это было уже в двенадцать часов ночи. Я решил предложенную мне задачу на подобие треугольников, ответил на вопросы, касающиеся аэродинамики, объяснил кривую Лилиенталя.
Председатель комиссии, посмотрев  на мою крепкую фигуру, спросил:
-Спортсмен?
-Да!
-В семье военные были?
-Отец, дядя, два кузена.
-Два кого!?
-Братья двоюродные.
-Шутник, однако, иди, жди решения!

Итак, кто же эти счастливчики? Кто из нас, пройдя строгую медицинскую комиссию, пройдет не менее придирчивую мандатную комиссию и станет военным летчиком, причем летчиком-истребителем? С каким нетерпением все мы ждали того дня, когда зачитают список курсантов, отобранных для службы в военной авиации! Говоря "все мы", я нисколько не ошибаюсь. Мы действительно все горели желанием стать летчиками-истребителями.

Наконец укомплектована наша группа. 5 января 1937 года нам был объявлен приказ о зачислении нас курсантами военной школы летчиков и распределении по подразделениям. Мы с Марселем попали  в 1-ое звено 3-го отряда 2-й эскадрильи, которой командовал капитан Погребной Алексей Валентинович (чья жена была самой красивой во всем гарнизоне). Затем нам было объявлено распределение по  летным группам.
Капитан Погребной, среднего  роста шатен, по словам старших товарищей умный и волевой человек, грамотный летчик. Стоя перед строем эскадрильи, в ладном синем френче со шпалами в петлицах, он сказал короткую речь:
-Товарищи курсанты! Вы все зачислены во "2-ю Краснознаменную военную школу летчиков имени Осоавиахима".     Первым начальником школы был славный красный летчик В. М. Ремезюк. Наша школа имеет славные традиции. Её закончил Валерий Павлович Чкалов. Выпускники  нашей школы  Рычагов,  Хользунов,  Шахт и другие были в рядах первых добровольцев, выехавших в августе 1936 года в Испанию на защиту республики. Рычагов и Шахт были удостоены звания Героя Советского Союза в прошлом декабре. Руками наших курсантов  построен замечательный клуб для летной школы. Есть стадион и площадка для танцев, наша футбольная команда - чемпион города и округа. Я думаю, освоитесь. А теперь передаю вас в заботливые и ласковые руки старшины эскадрильи.
На первый план вышел наш старый знакомый старшина, которого мы окрестили «рыжий черт». Дождавшись пока комэска зайдет за угол, он важно сказал:
— Я — старшина! Чи розумиете вы, шо я старшина?.. Командир эскадрыльы далэко од вас, а я завжды тута.  Фамилье моё Добрывечор…
-Какой к черту вечер, ранее утро на дворе!- услышал я шепот позади себя.
Мы стояли в строю по ранжиру, то есть по росту. Я с Марселем оказался на правом фланге, и перед нами прохаживался плотный, чуточку полноватый человек в военной форме с «пилой» на голубых петлицах, по фамилии Добрывечор. Под  его нахмуренными бровями гневом, гордостью и непобедимым упорством сверкали маленькие поросячьи глазки.
— Ото ж я и кажу — два раза нэ повторюю — буду наказуваты: як почнэтэ изучать уставы, то запамьятай права та обязанности старшины эскадрыльы!..
Это была пламенная речь — краткая и убедительная. Большой авторитет в области ораторского искусства, Альберт Беверидж полагал, что ни одно изречение не может считаться бессмертным, если в нем содержатся такие выражения, как «может быть, я ошибаюсь», «по моему скромному мнению», «насколько я могу судить». Великие ораторы всегда настолько уверены в себе, что заключительная часть их речи звучит как неотразимая истина. Старшина  Добрывечор, судя по всему, разделял мнение авторитета и свою речь закончил тогда достаточно неотразимо: «Ото усэ пока...»
Могло показаться, что для первого знакомства этого и в самом деле было вполне достаточно, но...
-Да, клычут мене Нестеру Иваныч! – качаясь с носка на носок, сказал он.
-Да он не просто» рыжий черт», он же Махно натуральный!- опять я услышал хихикающий шепот за собой.
Оказалось, что старшина «Махно» вовсе не собирался лишать нас своего благосклонного внимания. Мы пошли в баню, где он приказал раздеться всем догола, построиться в таком несколько непривычном для глаза виде — также по ранжиру! — и связать каждому свое гражданское платье в узел. Сбросив свою разношерстную гражданскую одежду, мы превратились в компактную группу обнаженных юношей.
— А дали, — сообщил «Махно», когда мы собрали свои вещи, — острижыть волосся под Котовського — та на помывку! Мыться на совисть, шоб усэ було чисто. А шо буде писля бани — скажу.
После этих исторических слов нашего бравого старшины, процесс прошел. В одну дверь входят ребята в разной одежде, с лихими прическами, а из другой пулей вылетают распаренные, наголо остриженные и уже в военном обмундировании курсанты, одетые в шикарную курсантскую форму — роскошные темно-синюю гимнастерку и брюки, кожаные сапоги и буденовку. Смотрим друг на друга и не узнаем — все стали такими одинаковыми, нас постригли наголо — и мы надолго распрощались с завидной мужской красотой. Но, переодевшись в военную курсантскую форму, мы неимоверно преобразились, стали непохожими на самих себя — воины, да и только! Оделись однообразно, и как-то вроде бы все потеряли свою индивидуальность. Это только на первый взгляд так казалось, а на самом-то деле индивидуальность не только осталась, но как-то даже подчеркнулась. Ну, например, всем же выдали одинаковое обмундирование, а вот сидит оно на каждом по-разному: на ком с шиком, а на ком как на палке! Смотреть тошно.
— Ну, Марсик, — говорю я своему приятелю. — Что ты нахохлился, как индюк? Выпрями спину-то! И буденовку поправь, — что она у тебя, как у  узбека, на затылке?
А он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи:
— А мне и так якши, тем более не как у узбека, а как у татарина! Ещё великий Ленин своим декретом разрешил татарам носить тюбетейки на затылке, чтобы мы от узбеков отличались! — Вот и все тут.
И ходить надо тоже с достоинством. Подтянись, держи голову высоко и ногу ставь твердо.
—  Марсик, ну ты же курсант, понимаешь? Будущий красный командир, так держи себя молодцевато, шагай ровно! А то ты как бай переваливаешься! 
— Отвали! — бурчит  он. — Мне и так якши. — Это у него отговорка такая была любимая.
   Перед построением на ужин любезный Нестор Иванович решил проверить наш внешний вид и построил эскадрилью перед казармой.  Нашу стрижку под ноль  просто и весело принял только Марсель, в детстве дядя Фарид практически всегда стриг его наголо. А вот меня и других ребят несколько шокировала такая форма  проведения гигиенических мероприятий, о чем старшина, видимо, догадывался и перед принятием пищи счел возможным внести по этому поводу некоторую ясность.
— Курсанты! — сказал он таким тоном, каким, вероятно, подольский городовой говорил: «Господа скубен-ты!» — Зараз вы ще не всэ понимаете, но колы изучите уставы, всэ поймете. А главное, запомьятайте, хто такый старшина Добрывечор! Поймете, усе будэ хорошо. Не поймете — плохо будэ. Жаль мне вас...

+1

7

-Да он просто Цицерон какой-то, что не слово, то перл!- профыркал белобрысый курсант, который стоял рядом с нами в шеренге.
-Это шо за разговорчики в строю!? Хто устав нарушает?  Не доходит через голову, дойдет через ноги - мгновенно  взъярился наш старшина.
После ужина началось вхождение в армейскую жизнь, в прямом смысле этого слова.
Старшина не дает передышки.  И конца этому не видно.
— Л-левой! л-левой! л-левой!
— Пр-равое плечо вперед!
— Хру-гомм!
Это "гомм" оглушает, как взрыв. Ну и голос у  старшины!
— Вольно! Укаждый  червонный курсант должон в савершенстве владеть строевой подготовкой! 
— Иначе самолет от земли не оторвется... — бурчит кто-то за моей спиной.
Мы улыбаемся. Это — ошибка. Комментировать науку вышестоящего начальника категорически не рекомендуется. Старшина на мгновение задумывается, словно решает сложнейшую воспитательную задачу, и внезапно взор его просветляется.
— На-пра-вo! Шагом — ар-ррш!
И снова, выкатив глаза, мы испытываем крепость  нашей обуви.
Красивый строй — это, прежде всего хороший дух, бодрое настроение. Это единство, спаянность, дружба, это локоть товарища, это подмога, опора и внутренняя гордость! (но очень долгая строевая подготовка сильно напрягает, так как это есть вынужденное насилие над личностью.)
И несколько десятков ног, обутых в сапоги, дружно, разом — по плацу: хррруп-хррруп! хррруп-хррруп! хррруп-хррруп!
  Старшина остался доволен.
Вечером ряд наиболее сознательных курсантов, в который входили и мы с Марселем, решили провести политико-воспитательную беседу с наиболее говорливым представителем нашего подразделения.
-Милейший! Можно вас на фюнф минет  в ватерклозет!?
Ласково оттеснив стоящую возле окна будущую жертву в уборную, передовой отряд советской молодежи решительно промаршировал вслед. Оглядев наши добродушные, с огнем в глазах лица и сделав последующие выводы, что возможно ему предстоит судьба адмирала Колчака, наш  пленный сделал жалобное лицо и сказал:
-Ну, все, пацаны, брэк!    Осознал свою вину, меру, степень, глубину! Виноват, потрындеть люблю, хлебом не корми!
-Хлебом не корми!- передразнил его я. - Из-за тебя ирода весь ужин куда-то  утрясся!
-Ну,  в знак примирения  предлагаю преломить хлеб, соль! С меня ситро и ириски, но потом. А сейчас предлагаю сухари и сало, у нас знаете, как сало солят! А вообще давайте знакомиться. Меня Юра зовут. Я с Казани,- сказал  этот хитрый субъект.
Я увидел, как у протянувшего руку Марселя, сделались большие глаза:- Где хорошо сало солят? В Казани!? У шайтан дунгыз!  От возмущения он перешел на родной язык.
- Не, сало полтавское, от бабушки! А сухари домашниеее…-  радостно пропел,  выскальзывая задом из туалета, от греха подальше наш новый товарищ.
Так нас стало трое, Марсик спал на койке слева от меня, Юрик справа.
   Наше стремительное вхождение в армейскую жизнь продолжалось сорок дней. Мы изучали уставы, старательно маршировали по учебному плацу, ели глазами начальство — старшина  «Махно», похоже, все больше становился нами доволен, под руководством помощника начальника школы по строевой подготовке Савельева занимаясь  изучением уставов и строевой подготовкой. Старший лейтенант Савельев гонял нас по плацу до седьмого пота. Мы возмущались: зачем это? Но у Савельева были свои аргументы:
- Военный человек должен иметь гордую осанку, - говорил он. - Особенно летчик.
Мы не могли и шагу ступить без строевой подготовки, начиная с подъема и до отбоя, с отведенных  часов для занятий по строевой подготовке и кончая всеми видами передвижений — в столовую, учебные классы и даже на прогулки.
Через две-три недели мы уже значительно преобразились — подтянулись, приобрели строевую выправку. Находясь в строю, по команде «Равняйсь!» видели грудь четвертого, животы подтянуты, плечи развернуты, шинели расправлены, пуговицы и сапоги начищены, воротнички белоснежные... Вот с этого и началась наша курсантская жизнь.

Старшиной  нашего звена был назначен бывший пограничник-старшина Кузнецов, знающий цену дисциплине и умеющий ее поддерживать. Он  быстро приучил нас к порядку. Досталась и мне должность старшины летной группы, на моих петлицах теперь красовались знаки различия — по два красных треугольника — командир отделения. Звенья в отряде комплектовали по росту курсантов: самые рослые были в первом звене, малыши — в четвертом. По такому же принципу назначали и старшин звеньев

Зимний период был отведен на теоретическую подготовку. Было приятно увидеть хорошие учебные классы и лаборатории, наглядные пособия — схемы, макеты, учебные моторы, самолеты, штурманское снаряжение. Самолетный класс, моторный класс, аэронавигации, теории авиации... Экспонаты, экспонаты, экспонаты: обнаженное крыло самолета — с лонжеронами, стрингерами, нервюрами. Системы рулей в сборе и в схеме. Фюзеляжи, ролики, троса... Разрезанный мотор, вдоль и поперек, такой конструкции и такой — от зари авиации до наших дней. Цилиндры, поршни, шатуны, системы смазки. Компас, карты, измерения углов. Силуэты самолетов: над морями, над горами, над пустынями. Небо, облака, трассы полетов...

В аэроклубе мы, конечно, всё это проходили, но тут  всё новое: материальная часть самолета-истребителя И-16 с мотором М-25, аэродинамика и теория полета, самолетовождение, тактика общая и ВВС, метеорология, инструкции и ряд других дисциплин.
И этот запах — авиационный...
Было от чего закружиться голове! Мы ходили как пьяные от счастья и от теплого затаенного сознания, что вот кто-то, чья-то ясная головушка, чьи-то добрые руки создали для нас все условия: учись, познавай, становись человеком, нужным для Родины.
На главной площади Борисоглебска в торжественной обстановке, при развернутом Почетном революционном знамени школы, в день девятнадцатой годовщины Красной Армии и Военно-морского флота мы принимали торжественное обещание.
"Я, сын трудового народа, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, принимаю на себя звание воина Рабочей и Крестьянской  Красной Армии.
Перед лицом трудящихся классов СССР и всего мира я обязуюсь носить это звание с честью, добросовестно изучать военное дело и как зеницу ока охранять народное и военное имущество от порчи.
Я обязуюсь строго и неуклонно соблюдать революционную дисциплину и беспрекословно выполнять все приказы командиров, приставленных властью Рабочего и Крестьянского правительства.
Я обязуюсь воздерживаться сам и удерживать товарищей от всяких поступков, порочащих и унижающих достоинство гражданина СССР, и все свои действия и мысли направлять к великой цели освобождения всех трудящихся.
Я обязуюсь по первому зову Рабочего и Крестьянского правительства выступить на защиту Союза Советских Социалистических Республик от всяких опасностей и покушений со стороны

+1

8

всех ее врагов и в борьбе за Союз Советских Социалистических Республик, за дело социализма и братства народов не щадить ни своих сил, ни самой жизни.
Если по злому умыслу отступлю от этого моего торжественного обещания, то да будет моим уделом всеобщее презрение и да покарает меня суровая рука революционного закона".

После принятия присяги, курсанты прошли торжественным маршем по площади. Принимал  парад начальник школы комбриг Сорокин. Ко мне  на присягу приехал дядя Георгий, брат матери. Он стоял на трибуне рядом с начальником школы, в новенькой форме со знаками различия комбрига погранвойск.
Вечером, после отбоя, лёжа в кровати, Юрка меня спросил:
- Серега, а дядька то у тебя в больших чинах! Он у тебя где?
-На Дальнем Востоке служит, у нас в роду все военные были. Дядя Георгий с отцом  одно юнкерское училище закончили, потом, молодыми поручиками в лейб-гвардии Измайловском полку воевали. В 18-ом отец на матери  женился, его сестре. Всю  гражданскую вместе с дядькой они провоевали.
- Так ты из …?
-Да, из благородных, белая кость, голубая кровь!
- То-то я смотрю, словечки у тебя, «милейший, любезный». И что, проблем из-за происхождения не было?
-Ты не поверишь, практически не было. Дядя с отцом, как-то всю войну рядом со Сталиным провоевали, сначала на Западном фронте, потом в составе сводной дивизии на Южный перебросили.   У отца с дядькой  за гражданскую по Красному Знамени было,   и по именному «маузеру» от Сталина за оборону Царицына.
- А родители твои сейчас где?
- Отец в Средней Азии служил, в начале тридцатых из отпуска возвращались, басмачи в ущелье зажали, банда Аббас-хана, помощь поздно подоспела, родители живыми не дались…
- А ты?
- А я в Ленинграде учился, у деда с бабкой, они у меня оба профессоры. Дед военной истории, он ещё в царской  академии Генерального штаба, будучи генералом, преподавал, Ленина хорошо знал. Бабушка - языки, поэтому я и шпрехаю, спикаю,  ну и парле. А  если нужда заставит так и пару фраз на какой-нибудь тарабарщине вспомню.
-Сочувствую, Серега! Так дядька у тебя орденоносец!?
-Дважды!!! Второе Знамя у него за КВЖД! И за империалистическую три ордена, он вообще геройский мужик. Я ж тебе говорю, у нас  в роду все военные, у дяди Жоры два сына, братаны мои двоюродные, Сашка и Пашка, балбесы ещё те. Сашка  на румынской границе год как после училища шпионов ловит, Пашка в этом году у вас в Казани танковое училище заканчивает.

Мы скрупулезно сидели в классах около трех месяцев  и изучали теорию, а потом сдавали зачеты по пройденным дисциплинам.
Был получен тот минимум теоретических знаний, который необходим для того, чтобы перейти к летной практике. Непосредственной подготовкой к полетам займутся летчики-инструкторы, которых курсанты с нетерпением ждут.
Старшина звена  Кузнецов подал своим громким голосом команду:
— Выходи строиться для объявления боевого расчета отделений!
Построились в казарме. Пришел командир звена старший лейтенант Орлов, а с ним летчики-инструкторы. Все одеты в костюмы темно-синего цвета с такими же галстуками при белой сорочке, с золотыми вышитыми эмблемами военного летчика. От одного вида их формы приходишь в восторг — трепетно загорелись наши глаза. Вот бы нам такую! Мы как вкопанные стояли в строю, внимательно наблюдали и изучали наших воздушных учителей. Орлов объявил:
— Сейчас познакомитесь со своими летчиками-инструкторами, которые будут вас обучать летному делу, - и зачитал список:
— Летчик-инструктор лейтенант Макеев! К нему в экипаж: старшина летной группы Красильников,  курсанты Логинов, Орлов, Паткин, Серов, Хайруллин  ...
Так были названы все инструкторы, старшины групп и курсанты, входящие в каждую летную группу. Лейтенант Макеев, невысокого роста, коренастый, крепко сбитый, белокурый и подвижный, приглашает нас садиться, знакомится и разговаривает с каждым из нас. Инструктор — это бог, овеянный романтикой воздушного простора, на него можно и поглазеть. Разговор у нас начался по-простому.
— Ну, как живете?
— Ничего живем.
— Теорию кончили?
— Кончили теорию.
-Ну что, начнем летать!?
-Конечно, начнем!
В это время взрыв смеха в соседней группе: инструктор Пантелеев чем-то рассмешил своих. 

Было, похоже, что наш инструктор уже знает нас по личным делам, в курсе дела наших летных качеств, что мы из себя представляем, однако поинтересовался об аэроклубовской летной программе.
. Наконец нас решили опробовать в воздухе, проверить, чему же мы научились в аэроклубе. С этой целью устроили первый, так называемый, контрольный летный день. Подготовили матчасть и объявили:
— Завтра будем летать на самолете У-2.
Выезжаем на верхний аэродром. Рядами выстроены самолеты, возле каждого техники. Внимательно слушаем предполетные указания. Полеты начались. Дошла очередь и до меня. Вместе с инструктором усаживаемся в самолет. Взлетаем, набираем высоту. Под крылом во всей своей весенней красоте расстилается земля.
— Курсант Красильников, — слышится из резинового шланга голос инструктора, — показывайте, чему научились в аэроклубе.
Боязно: как-никак, а прошло уже порядочно времени после аэроклубовских полетов, да и навыки были не ахти какими и, наверняка, порядком поистерлись в памяти: Двенадцать налетанных часов, не так уж много.
Но инструктор все же видит, насколько у каждого из нас утрачено чувство воздуха и какова степень летной  выучки. В соответствии с этим он определил, кому и какую программу необходимо выполнить, чтобы уверенно двигаться дальше.
Сделали по два полета в зону, потом приступили к полетам по кругу. Наконец, инструктор выпустил меня в самостоятельный полет. На всю жизнь запомнился мне этот первый полет на  нашем верхнем аэродроме.
Я очень обрадовался, когда Михаил Иванович сказал:
— Сейчас полетишь самостоятельно:
Вылетал я в группе первым. Хотелось взлететь хорошо, сделать круг и сесть возле посадочного «Т» на три точки. Так, чтобы инструктор похвалил, и ребятам было приятно. После моей посадки, в самолет взобрался товарищ Логинов.

+1

9

Руководство полётами в тот день осуществлялось с СКП, руководитель полетов – капитан Погребной. В состав стартового наряда, в комплекте с наблюдающим за шасси, входил наблюдающий за входящими в круг самолётами. В обязанности последнего вменялось следить за заходящим на посадку самолетом за при снижении самолёта с заданного эшелона до высоты круга на участке от 4-го к 1-ому развороту показывать этот самолёт вытянутой рукой.
     Располагались оба наблюдающих рядом с СКП. А вдоль всей ВПП, буквально в 10 метрах от СКП, стояли две лавки, столик, на котором возвышался бачок с питьевой водой  Естественно, весь состав стартового наряда, включая и РП, в процессе полётов сидели на этих лавках и шелкали семечки. В тот день наблюдать за шасси назначили меня, а наблюдать за входящими в круг самолётами – Марселя
Юрка взлетает. Сделан первый разворот. Самолет летит по прямой. На реке Хопер начался паводок. Кое-где пластами лежит ещё снег, и земля кажется камуфлированной. Делает второй разворот. На прямой к третьему, должен держать курс в сторону аэродрома. Все вроде правильно: летит параллельно линии старта с курсом, обратным взлету. И вот в районе третьего разворота неожиданно все перепуталось. В этот момент, когда Погребной  отвлекся  на выковыриванием из зубов шелухи, я заметил, что самолет стал болтаться в воздухе. Похоже, пилот потерял посадочное «Т» и направление посадки. Я смотрю и  понимаю, что он не видит флажков, обозначающих взлетно-посадочную полосу. Планирует вроде на аэродром, но куда?
Вдруг воздушный аппарат резко повернул на обозначенный  флажками квадрат. На скамьях сидят курсанты.
       - Что ты делаешь?! В стоянку врежешься! - гремит на все  поле  багровый  от  волнения  и стыда  инструктор  Макеев,  точно  Логинов  может  его  услышать.   -   Да поворачивай же! Правой ногой! Правой держи!
     Логинов и впрямь "услышал" -   развернул  самолет чуть правее  и  теперь  уже точно помчался на "квадрат", на нас. Хватая  табуретки  и  скамейки,  свалив  щиты
стартовки на землю, бросились и мы врассыпную. Аэроплан добавляет обороты мотору и низко  над землей, над головами курсантов уходит на второй круг.
Пилот пробует еще один заход, И на этот раз повторяется то же самое. Наконец, после пятого круга  Логинов зашел поперек старта, самолет плюхается, не долетая до «Т», уклоняясь влево под углом в сторону квадрата. Мы все,  разбегаемся в разные стороны. Самолет мчится за нами. Лейтенант Макеев, описывая великолепную кривую, бежит параллельно  самолету, машет Юрке кулаками и что-то кричит.
Полотняной тарантайке чудом удается отвернуть от скамеек, от  бачка с питьевой водой и автомашины. Всех разогнал и остановился у самого «квадрата». Я увалился возле  мачты с «колбасой»,    руки, ноги дрожат, в голове какая-то каша. Рядом судорожно дышит Марсель. Отдышавшись, немного успокоились и  помчались к самолету. После того, как  самолет окончательно остановили  за крылья и плавно подвернули в нужную сторону, последовала реакция со стороны Погребного. Юрик к этому моменту уже  успел вылезти из самолета и осознал свою промашку, поэтому ловко увернулся от пущенной Алексеем Валентиновичем железной кружки, из которой он пил воду. Следом за кружкой полетела тарелка, куда Погребной сплевывал шелуху от семечек, а потом – поток отборной брани, среди которой не матерными были только слова «иди сюда». Естественно, как человек умный, учлет Логинов, не выполнил этой команды, а наоборот отбежал на безопасное расстояние. Чуть на меньшее расстояние отбежал  и я и другие кандидаты в полет (на всякий случай).
      Разбор полёта. Среди прочего, немало нелестных слов выслушивает  товарищ Логинов и его инструктор. Затем Погребной подходит к Юре, берёт его за краешек воротника комбеза, и выводит из строя.
- Чья это бл...? - Моя…, - робким голосом отозвался летчик-инструктор лейтенант Макеев.   Далее комэска произносит заключительную фразу: - Макеев! Для того, чтобы он на всю жизнь запомнил, нах.. ориентировке на местности, сделай так. Прямо сейчас иди во-о-он  к тому столу, отыщи под ним жестяной рупор, затем засунь ему в задницу и пускай он в два голоса повторяет наставление по полетам!!! Отставить смех! Стать в строй!     После этого общее напряжение спало, и последующих репрессий со стороны комэска не последовало. Получивший вот такую большую клизму, следующий дальше по табелю по рангам инструктор таких «ласковых» слов наговорил горе-пилоту, что,  наверное, и извозчики бы покраснели…
— Ну что же ты, братец? Разве можно такие номера откалывать? — сердито заговорил Макеев. — Не цирк ведь! Что молчишь?
-Ну вот, ну…!- стал объяснять Юрик.
— Что за ну!? В чем дело, Логинов? Что с тобой случилось? — спрашивает, успокоившись, Макеев.
— Потерял посадочное «Т» и не знал, как зайти на посадку. Половодье, земля вся в плешинах, ничего понять не мог.
— Да, земля действительно сильно камуфлирована, — согласился Иваныч - Но впредь внимательней будь, сам убьешься и товарищей покалечишь. Самолет хрен с ним, людей не вернешь! 
Пока добирались до казармы, я попытался  всю эту ситуацию изложить в стихотворной форме, и вот что у меня получилось:
 
Весенний полет - красота!
Гуляет скорость, курс, высота!
Куда летишь, зачем летишь - не знаешь.
Но все, же ты летишь, и твердо помнишь:
Инструктор вспомнит бабушек и дедушек твоих.
И часто вспоминает матерь, бога.
Ну, что тебе - пускай кричит, ведь стенка за спиной.
А до земли у нас одна дорога!
На старте мы, порою, так и быть,
Слова ему прощали часто эти.
А может он и вправду хочет жить?
Ведь у него ещё жена и дети!
И пусть кричит.
А может он и прав:
За промахи ему всегда обидно.
И пусть кричит: "Смотри на горизонт!"
. ...Которого давно уже не видно!

Пацаны оценили!

На утро после полетов, эскадрилья следовала на завтрак. С моим соседом  Юркой  весело шагаем в строю в сторону курсантской столовой, по дороге любуясь только что выпавшим лёгким снежком. Форма одежды - повседневная зимняя (шинель, буденовка).
Во всех гарнизонах к моменту приема пищи к дверям  столовой подтягиваются местные бездомные собачки. Военные, как правило, собак любят, и всегда что-то вынесут. Одна из таких собачек породы "дворняга" дежурила недалеко от входа и в нашу столовую.
Я до сих пор не могу понять, почему Юра поступил, мягко говоря, "неадекватно". Он решил собачку напугать. Забегая вперёд, скажу, что это ему удалось на все сто. Проходя курсом параллельно собачки, он резко повернулся, и выполнил прыжок в её сторону, издав при этом громкий возглас "Га-А-В!!!". Всё бы хорошо, но, как боец ещё молодой и не имеющий достаточного жизненного опыта, он не учел малый коэффициент трения между подошвами грубых армейских сапог и припорошенной снежком плохо убранной территорией (замерзшая лужа). Результат: тело длиной 175 см внезапно теряет вертикальное положение и с боковым

+1

10

сносом громко хлопается о землю, одновременно по принципу домино валя идущую за ним колону. Мелькают взлетевшие выше голов ноги, а в сторону собачки угрожающе летит синяя буденовка.
Достаточно повидавшая на своём веку многоопытная собачка от людей ожидала всякого, но такого… Обуявший собачку ужас не позволил ей убежать сразу: задние лапы под ней проскальзывали как колёса буксующего автомобиля, доставая практически до ушей, в наполненных ужасом глазах читался немой вопрос: не собираюсь ли и я вытворить что-нибудь подобное. Через пару секунд собачка всё же  сумела набрать нужную скорость, и в следующее мгновение скрылась за углом столовой (с такой скоростью бегают только "русские гончие").
Наш возмущенный старшина, выкатывая глаза, кричит:
-Этаж не курсанты, это просто махновцы какие-то!
После этих слов легла вся эскадрилья.
После того, как  наша куча мала, стала слегка походить на воинское подразделение, Нестор Иванович, махая перед Юркиным лицом двумя растопыренными пальцами, стал плеваться словами:
-Дыва, дыва наряда на кухню, курсант Логинов! Бильше правов не маю, меньше не могу!
Вся эскадрилья получила два часа строевой, чтобы нагулять здоровый сон, на территории школы собачку не видели месяц.

                                            ***

После пробной обкатки Макеев ознакомил нас с предстоящей летной работой, с программой и самолетами, на которых мы будем летать. Приятным сюрпризом оказалось то, что наш отряд согласно приказа НКО №040 стал экспериментальным подразделением подготовки летчиков по сокращенной программе, минуя переходную учебную машину. Раньше обучение летному делу начинали с У-2, самого простого в управлении самолета, на котором разрешалось летать без парашюта. Теперь же наш отряд и наша летная группа сразу начнет полеты на учебно-тренировочном УТИ-4 — варианте боевого истребителя И-16 с двойным управлением. Обе эти машины по тому времени считались скоростными и строгими самолетами.

На следующий день наша группа в составе десяти человек включилась в непосредственную подготовку к летной работе. Мы изучали теорию и технику пилотирования на самолете И-16, наставление по производству полетов. Начались тренировки в кабине самолета по безошибочному знанию в первую очередь расположения навигационных приборов и приборов контроля работы двигателя. Затем совершили объезд аэродрома и составление кроков аэродрома.
В середине апреля приступили к изучению учебно-тренировочного истребителя.
— Перед тем, как сесть на боевой истребитель, вы должны хорошенько освоить эту машину, — сказал нам  Макеев, кивнув головой в сторону самолета с ободранными крыльями.
Мы с недоумением посмотрели на жалкую машину. Кто-то засмеялся.
— Напрасно хохочете, — недовольно сказал инструктор. — Этот самолет по технике пилотирования куда сложнее всех предыдущих! Он не прощает не только грубых ошибок, но и малейших неточностей в движениях при управлении. Допустил ошибку — в лучшем случае отделаешься поломкой. Поэтому обращаться с ним надо повежливее.
— Так на нем же нe взлетишь! — послышался чей-то голос.
— А мы и не собираемся на нем летать. Сначала «побегаем» по земле. Для того и обшивка снята с крыльев.
И мы начали «бегать». После тебя, без выключения мотора, садится в кабину следующий курсант. Так мы упражняемся до тех пор, пока не выработается горючее. Во время пробежек мотор работает на средних оборотах — дальше не пускает защелка-ограничитель. Но их достаточно для того, чтобы разбежаться до скорости в сто километров. Вот мы и носимся по аэродрому вдоль красных флажков, как на автомобиле, привыкаем и с увлечением рулим и «взлетаем» без взлета. Поначалу почти каждый, начав разбег в одну сторону, заканчивал его в обратную. Бывали и случаи капотирования — когда самолет переворачивался через крыло и оказывался вверх колесами. Это происходило при соответствующей ошибке и у бывалых летчиков на боевых самолетах. Тогда шутники говорили: «Перевернули вверх колесами для просушки», а несведущие новички верили.
  И вот нас начали обучать полетам. 
После этого перешли к вывозной программе. Мы вышли на полеты на центральном аэродроме училища в один из весенних дней, когда земля еще была  покрыта снегом, и держались легкие морозы. На учебно-тренировочном истребителе УТИ-4 вместо колес стояли лыжи. Полеты на нем проводились с парашютом, поэтому предварительно пришлось изучить материальную часть парашюта, его укладку, технику выполнения вынужденного прыжка.

Итак, я в кабине учебно-боевого, строгого самолета. Сзади — инструктор. Выруливаю на старт. Взмахивает флажком стартер. Даю полный газ. Заревел мотор, самолет набрал скорость... Как был сделан первый полет, так и не понял. Времени не хватило собраться с мыслями, осмотреться. Не успел взлететь, как вот уже и посадка.
Только с третьего или четвертого полета начал постепенно осваиваться и привыкать к обстановке. Смотрю на самолет, удивляюсь: крылья совсем маленькие, лоб широкий, закрывает значительную часть горизонта.
Но постепенно все пришло к норме. Стало хватать времени и внимания на все. Полетели с инструктором в зону. Он показал, какие эволюции, возможно выполнять на И-16: глубокие виражи, снижение, пикирование, боевые развороты, бочки, штопор.
И вот тут-то я почувствовал, каким послушным может быть самолет в руках опытного пилота.
Вообще каждый летчик, впервые совершающий самостоятельный полет на новом самолете, стремится сделать его чище. Обычно говорят, что когда курсант летит  впервые, он делает «инструкторский полет», или, как его еще некоторые называют, «эталонный». Да оно, пожалуй, так и есть: по сути дела ты еще боишься оторваться от заученного, но уже на восьмом-десятом полете почти у каждого появляется что-то свое, новое. С этим «своим», как правило, и возникают ошибки, неточности. На посадке происходят взмывания, «козлы», перелеты и недолеты. Тогда говорят: «Летчик начинает летать сам».
В конце концов, каждый находит нечто среднее между инструкторским и своим полетом.
. Так получалось и у нас. Пока выполняли «инструкторские» полеты, все шло как по маслу. Но начались «свои», «курсантские» — и дело ухудшилось! Однако не беда! Каждый нашел самого себя и постепенно начал совершенствовать свои навыки, за которыми и открывался путь к летному мастерству. Последний вывозной полет. И вот я у самолета. Я думаю, все, кто мечтал о военной авиации, не могли воспринять первый полет на учебно-боевом истребителе иначе, чем с тревогой и волнением. Не мешкая, чтобы не вызвать недовольства инструктора, надеваю парашют и занимаю место в задней кабине УТИ-4. Тревожусь — сумею ли я справиться с первым полетом, каким я предстану перед инструктором, ведь от этого полета будет зависеть мое будущее! Бросил взгляд на приборную доску, проверил рукоятки управления.
Инструктор по переговорному устройству дал задание:
— Полет выполняем вместе. Взлет, высота четыреста метров, полет по «коробочке», после третьего разворота — расчет на посадку, снижение, посадка. Управление не зажимать, держать свободно, движения плавные и мелкие. Самолет очень чувствительный и хорошо слушается рулей, на взлете и на посадке выдерживать направление мелкими движениями ножных педалей!
Все это знакомо мне по рулежке, по предварительным занятиям при подготовке к полетам, поэтому я воспринял поставленную задачу в обычном порядке. Инструктор плавно подает сектор газа вперед, обороты мотора постепенно увеличиваются до максимальных, самолет трогается с места и бежит по взлетной полосе. Движения рулями мелкие и точные, направление выдерживается, как по струнке.

+1


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Хиты Конкурса соискателей » Сталинский сокол.