Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Мир Гаора

Сообщений 1 страница 10 из 948

1

ЕЩЁ ОДИН МИР
Третий по срокам возникновения
Надеюсь, что не последний

Ещё один мир!
Земля? Вряд ли. Но почему-то земные мелкие реалии вроде "кофе" не хочется заменять выдуманными терминами. Оставим, как получается.
Время? А чёрт его знает! Параллельное, перпендикулярное, касательное, аналогичное... не все ли равно.
Просто сегодня под утро 14 марта 2002 года я вошла в этот мир. И с пробуждением сон не разрушился мелкими невоспроизводимыми осколками, а остался, и весь день я жила в этом мире. Да будет так!

Господин профессор Зигмунд Фрейд, что же это за мир, в котором снятся такие сны.

И назовём этот мир… Аналогичный? Уже есть. Альтернативный? Но это уже общепринятый термин для обозначения вариантов развития Земли. Может быть, перпендикулярный? Или просто по имени главного героя.
И как в Аналогичном мире вместо глав – тетради, то в этом мире будут сны.

+1

2

СОН ПЕРВЫЙ
...когда-то и где-то...
*       *       *
Любое несчастье – несчастье, но если оно внезапно и необратимо... Хотя... что толку теперь негодовать, возмущаться, даже просто... Необратимо и неотвратимо... Неотвратимо и необратимо...
Он лежал навзничь, бессильно бросив руки вдоль тела и глядя в темноту над собой. А в голове обрывки мыслей и эти два страшных слова. Он попробовал сосредоточиться, подумать о чём-то другом, всё равно о чём, только бы вышло связно и последовательно. Не получилось. Странно, но он не чувствует ни голода, хотя его сегодняшняя еда ограничилась утренней кружкой кофе, ни холода, хотя лежит на каменном, вернее, цементном полу в одной тонкой рубашке и штатских брюках – ботинки, носки и бельё отобрали – ни боли, хотя избили его мастерски, без синяков и членовредительства, но с болью. Странное онемение в теле. И в мыслях...
...Отец появился в его жизни внезапно. До... да, до тех злосчастных пяти лет он не слышал о нём. Жил с матерью как множество детей их посёлка. Отцы были редкостью, а уж родные... да кто с этим считался?! Мужчина приходит, не каждый день, но достаточно часто, приносит еду, или деньги, или что-то из вещей, значит, муж и отец. Слушайся, не попадайся под пьяную руку, не мешай его ночным занятиям с матерью, называй... как получится, ну и получишь чего-нибудь, побои за шалость или монетку на леденец...
…Как здесь тихо. Мёртвая тишина. Похоронен заживо. Как заголовок... избито. Даже не вторично, а десятерично. Кервин бы забраковал сразу. У Кервина чутьё на любую фальшь, любую банальность. Будем надеяться, газета не погибнет. Остались ребята, они смогут, будем надеяться... Мысли опять разбежались. Мысли холодные, как осколки стекла. Странно, ни злобы, ни отчаяния. Хотя... он мертвец, с бьющимся сердцем, работающими лёгкими, пульсирующей кровью в онемевших от наручников кистях – странно, до сих пор не отошло, раньше быстрей восстанавливался – мертвец. Для мира, того мира, своего мира, он умер. И будет теперь жить мертвецом. Он что, пытается пожалеть себя? Да нет, никаких чувств нет. Даже хорошо, эмоции ему теперь совсем не нужны. А вот мысли надо бы собрать.
Я мыслю, следовательно, я существую. Чьи слова?...
... – Гуманитарная чепуха! Пойми же, нелепо вытаскивать замшелые изречения и пытаться им следовать. Всему своё время! Согласен, когда-то это было открытием, но когда? Сколько веков прошло, всё изменилось, а ты...
...Каким же самовлюбленным напыщенным петухом он был. Пыжился, хлопал крыльями, кукарекал срывающимся голосом... пока его не клюнул другой петух, жареный. Тогда поумнел. Ненамного. Да, теперь видно, что не намного. А сейчас... Полковник оказался человеком, разрешил позвонить Кервину. Не ожидал. Хотя, один звонок ему положен по закону. Всё строго по закону. С самого начала... с появления отца. С ним всегда поступали по закону, это он пытался его нарушать, а они – нет. Законники…
...Военная, похожая на кубик на колёсах, тёмно-зеленая машина влетела в их проулок. Так что ребятня еле успела прыснуть во все стороны, а мяч раздавили. Мужчины, кто был на улице или верандах жалких домишек, предусмотрительно мгновенно исчезли: с военными не спорят, а что у них на уме, иди угадай. Пристрелят, потом ни хрена ты никому не докажешь. Против ожидания машина не проехала дальше, как уже бывало на его памяти, давя нерасторопных кур, брошенные игрушки и всё, что попадётся, а остановилась. Тут и они бросились по домам. А ему бежать было некуда. Потому что машина стояла у его дома. И он остановился в растерянности.
Из машины вышли два автоматчика и встали, взяв под прицел улицу, а за ними ещё один, в нашивках, одна у сержанта, а тут столько... Военный из-под надвинутого на правую бровь чёрного берета спецвойск смотрел на него. И под его взглядом он застыл, не смея шевельнуться и надеясь... на чудо? На мать? Мать выбежала из дома и стояла на их крыльце, тоже неподвижная и испуганная. Военный повернулся к ней, осмотрел и удовлетворённо кивнул.
– Ему пять лет?
Странно – удивился он – а голос у него человеческий.
Мать кивнула.
– Не слышу, – ещё не сердито бросил военный.
Мать съёжилась и тихо сказала.
– Да.
– Ты всё помнишь?
– Да.
– Я забираю его.
Мать качнулась вперёд, и стволы автоматчиков сразу повернулись к ней. Её убьют? За что? Женщин военные не убивают. Иногда они забирают их, для использования, но это молодых, бездетных, а мама уже старая. Он открыл рот, чтобы крикнуть это, но военный посмотрел на него, и он не посмел даже пискнуть. А военный снова смотрел на мать.
– Всё по закону. Матери дают пять лет, а потом решает отец. Я решил. Держи.
Военный достал из нагрудного кармана красную карточку, подумал, достал из другого кармана несколько купюр, обернул ими карточку и бросил матери. Она не подняла рук, даже не попыталась, карточка и деньги ударились о её грудь и упали на землю.
– Как знаешь, – пожал плечами военный, – но ты теперь свободна, у тебя нет обязанностей передо мной. Живи.
Отец? Решает отец? Это его отец?! Но... он смотрел на мать и не заметил, как рядом с ним оказался солдат, схватил его и понёс к машине. И тут он закричал, стал выворачиваться. Но военный, а за ним солдаты только засмеялись...
…Его засунули в машину, на заднее сиденье и увезли. Больше матери он не видел. И посёлка тоже. Потому что не знал его официального названия. И это было по закону. Древнему, применяемому редко, но не отменённому. Закон суров, но это закон. Еще одно изречение. Тоже древнее и... не утратившее силы.
В машине ударом по губам ему запретили кричать, а вторым – уже по щеке – плакать. И он не посмел ослушаться, оцепенев от ужаса и непоправимости содеянного с ним. Мысленно возражать отцу он научился гораздо позже, а вслух... рискнул, только вернувшись из страшного Чёрного Ущелья, уверенный, что после виденного и пережитого может уже ничего не бояться. Он выжил там, где никто не выживал! И был уверен, что рассчитался с отцом, что его медали «За личную храбрость» и «Отвагу в бою», нашивки за ранения и успешные бои, представление к «Пурпуровой звезде с мечами» сполна оплатили годы военного училища и прочие «благодеяния». Молодой наивный дурак. Был и остался таким. Поверил, что свободен и может жить по собственному разумению, выплачивая отцу положенную долю из заработков...
...Почему отец сделал это? Слишком маленький доход? Но заработки вольного журналиста в оппозиционной газете невелики. Да, он брался за любую подработку, но... но слишком много оказалось выживших безработных, умеющих только убивать и умирать, и гораздо лучшего, чем у него, происхождения. Они получали работу первыми. По закону. А ему оставалось... Но отец ни разу ничего не сказал ему, не потребовал, чтобы он нашел себе денежную работу, ушёл из газеты. И вдруг... Или всё дело в Братце? Как ему не намекнул, нет, в открытую сказал полковник. За что этот мозгляк ненавидел его? Он бы понял презрение, даже зависть, но ненависть... Они с самого начала играли не на равных. Законный наследник и бастард. Ни отцу, ни его адъютантам, ни прислуге, ни сослуживцам отца и его самого, его друзьям, девушкам Братца,– никому в голову не приходило рассматривать их... как соперников. За что?
...Кажется, с разбродом в мыслях удалось справиться, воспоминания стали более последовательными, мысли не такие обрывочные. Я мыслю, следовательно, существую. Уцепимся за это. Больше не за что.
Через пол он ощутил приближающиеся тяжёлые шаги. Остановились. Скрип, лязг. Значит, открыли окошко в двери. Что надзиратель может разглядеть в такой темноте? Или это тоже… для воздействия? Снова лязг, скрип, удаляющиеся шаги. Ни окрика, ни... значит, нарушений не обнаружено. Уже легче. Чем? Даже если он убедит их в своём послушании, то ничего не изменится. Решения необратимы. Убьют чуть позже. Или дадут умереть. Хотя нет. Отцу он нужен живым. Во всяком случае, на то время, пока он не отработает затребованную сумму. Чёрт, как Братец ухитрился столько растратить? Конечно, игра азартна. Но не до такого. Братец никогда не знал удержу, ни в чём. И не ему было его останавливать. Несколько раз отец посылал его с Братцем как телохранителя, и он тогда нагляделся. Но почему он сразу видел шулеров, а Братец нет? Или не хотел видеть? Отцу он о них докладывал. И потому, что положено, и искренне надеясь хоть так остановить Братца. Отец кивал, иногда названные им исчезали, но появлялись другие, и всё продолжалось. И... и неминуемый логичный конец. Его конец...
...Он жил рядом с отцом, вернее ему позволили жить. Отец приставил к нему старого сержанта, который и подготовил его к военному училищу. Боялся ли он отца? Трудно назвать то оцепенение, почти ступор страхом. Сержанта он боялся. Тот был безжалостен, приучая его к новым порядкам и требуя, прежде всего дисциплины. Но и похвала сержанта – за удачно выполненный приём, за попадание в мишень, за правильный ответ – его радовала. Это была награда. Избежать наказания и получить награду – цель любого солдата. Отец не наказывал его. И не награждал. Отец ни разу не ударил его, это правда. И ни разу не похвалил. Тоже, правда. Так что, он с самого начала был нужен отцу только... на этот случай. Ему было... да, почти шесть, когда он увидел Братца, наследника, единственного наследника, и он уже знал, что такое бастард. Бастард – официально, полукровка – нейтрально и ублюдок – точно. Чёрт, а ведь и впрямь холодно. Простудиться, что ли назло отцу и Братцу, чтобы подохнуть поскорее и без пользы для них? Но у отца может найтись ещё такой же бедолага-бастард, а он уже точно будет мёртвым. А для солдата главное что? Выжить!
Он осторожно попытался напрячь мышцы. Резким движением можно вызвать спазм и боль. Он это помнит по ночным дозорам, когда нельзя шевелиться, но нельзя и застудить мышцы. Как это? Да, статическая гимнастика. Вот и начнём её понемногу. Раз в голове прояснело…
...Утро в редакции самое суматошное время: суета со вчерашним но¬мером, разгар работы с сегодняшним и начало великого ора по завтрашнему. Во рту горечь от выпитого и выкуренного накануне, в глазах мелькание букв и лиц, в ушах звон.
– Мне когда-нибудь заплатят?
– Когда-нибудь.
– Мне тоже не платят!
– Энтузиазм...!
– Пошли вы со своим энтузиазмом! Меня уже выселяют, а Нирса вот-вот родит!
– Поздравляем!
– С чем?!
– Шеф, видел?
– А что там?
– Штраф!
– Тоже новость!
– За что?
– Не всё ли равно, платить нечем.
– А наш меценат?
Он сидит у стола Кервина, пристроив на колене листок, и пишет очередную заметку.
– Полегче, Гаор, – бросает ему Кервин, – нас закроют.
– Ты же ещё не читал, – огрызается он, не отрываясь от текста.
– Я тебя знаю. За твою прошлую статью...
– Меня отблагодарили, – гордо перебивает он.
– Интересно, кто? – вмешивается Арпан.
– Читатели!
Наступает заинтересованная тишина, и он начинает рассказывать.
– Я встретил ребят из седьмого стрелкового полка, как раз того самого. И они сказали, что я прав и так сволочам и надо!
– Это с ними ты так надрызгался?
– Да поймите, они читают нас! Чи-та-ют!
– Цензура тоже читает, – вздыхает Кервин. – Тебя напоили, а я заплатил штраф!
И за общим шумом никто не услышал, как подъехала машина, и простучало по  лестнице множество тяжёлых ботинок. Только внезапно распахнулась дверь, и стало тесно от чёрных тел в глухих капюшонах-масках с автоматами и просторно от поваленных на пол сотрудников. Молча – все приказания отдавались ударами – его подняли, заломили ему руки за спину, надели наручники и поволокли к выходу. Он успел заметить, что ни один листок не упал со столов, и понял, что мишень – не редакция, а он, лично. Правда, это он додумал уже в машине, в тесном железном ящике для перевозки арестованных, куда его по-прежнему молча запихнули. Били немного, только «для вразумления», как любили говорить в училище капралы – сержанты-воспитатели. Но он и не сопротивлялся, гадая, какая же из его статей и заметок могла вызвать такое.
Доехали быстро. Значит не Центральное Политуправление, оно же Тихая Контора. Уже легче. Но непонятнее. Машина остановилась, его вытащили из ящика, быстро – он ничего не успел разглядеть – натянули ему на голову глухой без прорезей мешок и потащили, он еле успевал перебирать ногами, чтобы не волокли по полу, что, как он помнил ещё по отправкам в училищный карцер, намного больнее. Проходы, лестницы, а это, похоже, лифт, значит – не тюрьма, а что? Еще переход, сильный тычок в спину, от которого он упал лицом вниз, сдёргивают мешок, снимают наручники, и равнодушно спокойный голос над ним.
– Можете встать.
Он с трудом подобрал под себя руки, опёрся на ладони и колени и медленно, чтоб не догадались о его подлинном состоянии, встал.
Просторный казённый кабинет с отлично натёртым паркетом, большим окном, закрытым светлой, но глухой шторой, вдоль стены шкафы, глухие и застеклённые, но стёкла изнутри затянуты такими же шторками, большой письменный стол с умеренно богатым письменным прибором под портретом Главы и Национальным Флагом, и за столом полковник с нашивками... что за ведомство? Юстиция? Это законник? Совсем интересно. Законов он не нарушал. Кое-какие инструкции, неписанные запреты и предписания – это да, но до статьи не доходил. Греши, но не до Храма, нарушай, но не до Трибунала!
– Бастард Юрденала?

Отредактировано Зубатка (16-04-2010 13:36:00)

+1

3

Зубатка написал(а):

Хотя... что толку теперь негодовать, возмущаться, даже просто... необратимо и неотвратимо... неотвратимо и необратимо...

Как-то не стыкуется выделенное с предыдущим... Может, сделать отдельным предложением?

Зубатка написал(а):

вернее, цементном полу в одной тонкой рубашке и штатских брюках, ботинки, носки и бельё отобрали, ни боли, хотя избили его мастерски,

Лучше выделить тире или скобками.

Зубатка написал(а):

Отцы были редкостью, а уж родные... да кто с этим считался.

В конце - ?.. или ?!

Зубатка написал(а):

Полковник оказался человеком, разрешил позвонить Кервину, не ожидал.

Лучше в отдельное предложение.

Зубатка написал(а):

а за ними ещё один, в нашивках, он ещё плохо разбирался в них, одна у сержанта, а столько...

Кто - он? Который весь в нашивках?

Зубатка написал(а):

машине. И тут он закричал, стал выворачиваться. Но военный, а за ним сол¬даты только засмеялись...

Хммм?

Зубатка написал(а):

официального названия. И это было по закону. Древнему, применяемому редко, но неотменённому.

Раздельно.

Зубатка написал(а):

Никому, ни отцу, ни его адъютантам, ни

Лучше - тире после.

Зубатка написал(а):

Тот был безжалостно требователен, приучая его к новым порядкам и требуя, прежде всего дисциплины.

Хммм?

Зубатка написал(а):

Но и похвала сержанта, за удачно выполненный приём, за попадание в мишень, за правильный ответ, его радовала.

Выделить тире.

Зубатка написал(а):

Простудиться, что ли назло отцу и Братцу, чтобы подохнуть поскорее и без пользы для них.

В конце - вопросительный.

......................
Дальше не смотрел.
Сыро.

0

4

Uksus
Извините, я ошиблась, хотела поблагодарить и щёлкнула не туда. А как исправить - не знаю.
А за замечания - спасибо. Уже исправила.

0

5

Зубатка
Самый простой способ - найти другой пост и плюсануть там.

0

6

Рысенок
Спасибо. Пойду искать.

0

7

Зубатка написал(а):

Извините, я ошиблась, хотела поблагодарить и щёлкнула не туда. А как исправить - не знаю.

Бывает...  Сам не без греха...  http://gardenia.my1.ru/smile/guffaw.gif

0

8

– Бастард Юрденала?
От удивления он онемел, и полковник кивнул. И заговорил. Спокойно, не меняя интонации, делая правильные паузы. И от этого его слова были особенно весомы. И страшны.
– Поступило заявление от Яржанга Юрденала в соответствии с законом о приоритете крови от двадцать первого года часть третья о праве главы рода при наступлении стеснённых материальных обстоятельств, угрожающих благополучию рода, обратить в состояние  несамостоятельности принадлежащего ему бастарда и передать вышеупомянутого бастарда в свободную продажу с торгов  с целью получения вырученной от первоначального торга суммы с последующим отчислением процентов от использования вышеупомянутого бастарда по усмотрению владельцев. По полной выплате заявленной суммы Яржанг Юрденал отказывается от своих прав на вышеупомянутого бастарда, владелец которого освобождается от каких-либо выплат и приобретает полные права собственности. В случае смерти проданного бастарда до выплаты суммы, владелец оного не несет ответственности в случае доказанности отсутствия умысла с его стороны или небрежения в содержании бастарда. Не усмотрев в заявлении Яржанга Юрденала противоречий и несоответствий и установив, что размер и характер совершённых младшим Юрденалом растрат угрожает чести и благополучию рода, а также наличие у Яржанга Юрденала официально признанного и соответствующим образом оформленного половозрелого бастарда, Комиссия по разбору заявлений Ведомства Юстиции постановила: заявление Яржанга Юрденала удовлетворить в полном объеме, бастарда Юрденала изъять и после надлежащего оформления передать в Ведомство Учёта Несамостоятельного Контингента для реализации в соответствии с законом о собственности на несамостоятельный элемент населения от одиннадцатого года, часть первая, статья сто двадцать шестая…
Полковник говорил, а он слушал и, к своему ужасу, понимал. Строго по закону, не дотронувшись до него и пальцем, отец с Братцем убивали его. Превращали в ничто, в пыль, в раба.
Закончив свою речь, полковник по-прежнему равнодушно сказал.
– Вы можете ознакомиться с документами, – и сделал приглашающий жест к маленькому столику в углу, на котором лежала папка в тёмно-красной, цвета запёкшейся крови, обложке и стопка книг, а рядом стоял простой жёсткий стул.
И подчиняясь этому жесту, он подошел к столу и сел. Открыл папку.
Заявление отца, справки, запросы, подтверждения, ссылки.
Он читал. Лист за листом. Послушно следуя указаниям, открывал лежащие рядом тома законов, толкований и комментариев. И каждое слово, цифра, дата навечно отпечатывались в памяти. Вот чувств не было, никаких, и мыслей. Как автомат, читал, понимал, запоминал. Всё по закону. А если бы он был неграмотным? Ему бы прочитали всё это вслух? Наверное. Когда он прочитал всё до последнего листка и пояснения и выпрямился, полковник сказал.
– Вы имеете право на один телефонный звонок. Будете звонить?
– Да, полковник, – твёрдо ответил он онемевшими как от удара, но послушными губами.
– Можете звонить. – И вдруг человеческое: – Жене?
– Я не женат, – машинально ответил он и спохватился, что в редакцию могут и не разрешить.
Но полковник только кивнул.
– Разумно, – и показал на другой столик с телефоном.
Он перешёл к этому столу, набрал номер редакции. Трубку сняли сразу.
– Кервин? Это я.
– Гаор? Где ты?! Что с тобой?
– Я в Ведомстве юстиции. Молчи и слушай, – ему не сказали, что телефон прослушивается, но он и сам не такой дурак, сейчас главное – не подставить ребят, даже ненароком. – Возьми Большой Кодекс, Кервин. Пятый том, – и стал называть намертво впечатавшиеся в мозг номера, годы и статьи. – Кервин, успеваешь?
– Гаор, они давно устарели.
– Они не отменены. Всё строго по закону.
– Гаор... подожди... сейчас, мы скинемся, объявим подписку, сбор...
– В свободной газете работают только свободные люди, – отчеканил он.
Кервин молчал, и он слышал его тяжёлое дыхание. Что же сказать напоследок? Чтобы поняли.
– Кервин, ты не воевал и не знаешь. Когда прямое попадание, то не остаётся ничего. А остальные встают и идут дальше. Меня больше нет, это прямое попадание. Всё. Всем привет и... – он почувствовал, что сейчас сорвётся, и положил, почти бросил трубку на рычаг.
Когда он обернулся к полковнику, тот сидел в прежней позе, и на его аккуратно выбритом лице было прежнее выражение равнодушного спокойствия. Так же спокойно полковник нажал кнопку звонка.
– Вы хорошо держитесь, – вдруг услышал он тихие и почти человеческие интонации. – Я читал ваши статьи, Гаор, мне жаль, что их больше не будет. Я обещаю вам, что всё будет строго по закону.
Он не успел ответить. В кабинет вошли двое в форме законников, но без знаков различия. На него надели наручники, и повели на предварительную обработку. Будущего раба надо подчинить, сломать его волю, подавить сами мысли о сопротивлении. Но, не нанося увечий. Потому что калека не нужен. Раздели догола, избили, вернули рубашку и брюки, снова избили, сфотографировали, избили, взяли отпечатки пальцев, избили, взяли кровь на анализ и пропустили через полный врачебный осмотр, избили. Однако до чего умелые ребята. Всё тело болит, шевельнуться страшно, а врач всегда подтвердит: практически здоров. И вот камера. Темнота, пустота, одиночество. Не отдых, а продолжение обработки. Сначала он старался не кричать, потом понял, что бесполезно, а с криком на выдохе легче терпеть. Молчать на допросе надо, а здесь хоть молчи, хоть кричи, хоть ругайся, хоть умоляй... не люди, а машины. Прикажут – забьют, прикажут – помилуют. Уж на что сержанты лютые попадались, да и... всякое бывало, но такого... машина. Государственная машина. Асфальтовый каток закона... Кервин забракует. Он вдруг почувствовал, что улыбается...
...Обработка длится от суток до недели, в зависимости от состояния обрабатываемого. Смещение суточного ритма входит в неё как средство ослабления воли. Скудная еда через неравные промежутки времени, то разгорающийся, то гаснущий свет. Интересно, а эту инструкцию, зачем ему дал прочитать полковник? На прогулку не выводили ни разу, еду всовывали в специальную щель под дверью, ни голоса, ни лица надзирательского. Прочувствуй, что ты никто и никому не нужен, и будь благодарен за глоток воды и кусок хлеба. Постоянный холод, вонь от параши в углу, три шага в длину, два в ширину, окна нет, лампочка над дверью в почти не выступающем над стеной колпаке, матовом от впаянной в стекло частой сетки. На щеках зудит отрастающая щетина. О бритье забудь навсегда. Волосатые дикари-рабы и гладкокожие господа избранной расы, полукровки – щетинистые. Да, за пятьсот с лишним лет все так перемешались, что бреются теперь поголовно. Кроме преступников и рабов. Всё по правилам. На торгах он будет смотреться настоящим рабом-полукровкой. Всё по правилам...
...Смешно, но он был даже рад, что отец не пришёл на его выпуск. Вручение удостоверений, речи «отца-командира», командиров и преподавателей, ответные речи от  выпускников обоих отделений держат отобранные и проверенные курсанты, хотя нет, они уже получили свои первые знаки младших лейтенантов на офицерском и аттестованных рядовых на солдатском – ну, для полукровок-бастардов это весьма неплохое и многообещающее начало, всё равно выше старшего сержанта ни один из них не поднимется, кровь не пустит – все эти речи можно не слушать, а многочасовое стояние в строю никого не смущает: привыкли. Он и не слушает. А родителей почти ни у кого на их курсе нет, те, что толпятся и сидят под навесами на скамьях и креслах, – это с офицерского отделения, где младшие сыновья, а то и наследники. Но выпуск общий – для демонстрации армейского товарищества, залога единства и прочей бодяги. В самом деле, у них были и общие занятия, особенно полевая практика, и кое-какие мероприятия, он многих знает в лицо, сумел не нажить врагов, друга, вот жаль, отчислили за месяц до выпуска и даже личную присягу аннулировали с вечным изгнанием из армии, говорят, попался с какой-то не той книжкой, ну и спёкся, жаль Жука...
...Говорят, воспоминания спасают. Интересно от чего? От холода или голода? Но время провести они позволяют, это точно. Когда больше нечем заняться, ни напиться, ни потрепаться, ни даже почитать... а вот об этом забудь намертво, тебе этого теперь никак и ни под каким видом не положено.
Он старался держаться: соблюдать какой-то режим, ходить по камере, делать себе по возможности массаж, чтобы не застыли суставы, карцер ему не в новинку, даже хлеб не заглатывал сразу, а разминал, размачивал в кружке с тёплой водой, чтобы получилась жидкая каша или густой суп, и уже тогда аккуратно пил через край, тщательно выбирая пальцами крошки, а заодно и руки согревались. Особого холода нет, заморозить его им не надо, но в темноте и на голодный желудок всегда кажется холоднее. И вспоминал. Старался не думать об отце и Братце, а о ком тогда? Да хотя бы о Сержанте, который, по сути, и вырастил его, готовя его в училище и занимаясь им на каникулах и в увольнительных. Он всегда называл его по званию: Сержант, и был уже на предпоследнем курсе, когда узнал и сообразил, и понял, но...

+2

9

...Между окончанием курса и летними лагерями неделя отпуска. Ему некуда было идти, кроме отцовского дома, он даже не представлял, что может отправиться куда-то в другое место. Жук, смущаясь и поправляя очки, пригласил его в гости, он ответил, что постарается, если отпустит отец. Кто его отец, Жук, разумеется, знал и предложил.
– Может, мой отец позвонит твоему и договорится.
И тогда он не выдержал.
– А твой отец разрешит? Я же полукровка.
Они дружили уже два с лишним года, но об этом ни разу не разговаривали. Жук сверкнул очками, гордо вздёрнув голову.
– Мой отец современный человек. Он говорит, что всё должно быть разумно, а тупое следование замшелым традициям...
– Ты б в строю так голову держал, – перебил он Жука.
Они стояли в закутке за сваленными в кучу чучелами для штыкового боя, подслушать их здесь никто не мог, но рисковать не стоило. Жук понял, вздохнул и опустил голову.
– Ладно, – сказал он, – я попробую. Ты где будешь?
– Дома, конечно, – обрадовался Жук. – Приходи. Ведь целая неделя!
И по дороге домой он прикидывал, как уломать Сержанта – тот последнее время заметно подобрел, давно не рукоприкладствовал, да и не за что было – чтобы Сержант так доложил отцу, чтобы тот... цепочка по¬лучалась длинной, сложной, но впрямую обратиться к отцу с просьбой он боялся, а отец Жука, как он догадывался непонятно почему, для его отца совсем не авторитет, а может, и похуже. Но все планы полетели прахом, как только он вошёл в ворота Орртена – родового гнезда Юрденалов. Наружная охрана его знала и впустила сразу. И сразу как мешком по голове. Таким тяжёленьким набитым песком мешком для отработки рукопашного боя.
– Приказано по прибытии явиться в кабинет.
Он ошарашено, но по форме повторил приказание и как был, с вещевым сундучком, положенным курсанту в отпуске, пошёл в кабинет к отцу, ожидая чего угодно...
...Да, чего угодно.  Что отец полный хозяин  жизни,  имущества  и свободы бастарда, он всегда знал. Что его отец способен вполне хладнокровно сделать что угодно и с кем угодно – тоже, но... но наивный дурак, полагал, что если не нарываться, нарушать по маленькой и, главное, не попадаться, то отец оценит и... тогда ему и объяснили, какова может быть эта награда. Не понял тогда, дурак. И остался дураком...
...Отцовский адъютант впустил его сразу. Он от двери, как положено, строевым шагом подошёл ровно на положенное расстояние и доложил по форме. Отец кивнул и слегка прихлопнул ладонью по зеленому сукну стола. Он понял и, шагнув вперед, достал, положил перед отцом свой табель и вернулся на положенную дистанцию. Отец, не касаясь, но внимательно прочитал его отметки и годовую характеристику, снова кивнул.
– Комната та же. Режим общий. Выход свободный с восьми до двадцати двух. Доклад по вызову.
Он затаил дыхание, боясь поверить такому счастью. А тут ещё...
– Возьми, – отец небрежным жестом кладёт поверх табеля несколько купюр. – На неделю. Отчёт по требованию.
Он забрал табель и деньги.
– Ступай.
Разумеется, никаких вопросов или высказываний не полагалось. Он чётко развернулся и вышел из кабинета. Каким-то образом, но все в доме всегда знали о всех приказах отца, и никто ни о чём его не спросил, когда он шёл в маленькую комнатушку под одной из лестниц, в которой жил Сержант, ну и он. Комната убрана, на кровати свежее бельё, окно, выходящее на один из хозяйственных дворов, протёрто, но почему кровать одна? Ему что, на полу спать? И где Сержант? Почему на комоде нет его фотографий и шкатулки-сундучка, где Сержант хранил какие-то свои сокровища? И совсем нет запаха табака, а Сержант любил курить крепкий «морской» табак.
– И чего стоишь? – прозвучало насмешливо за спиной.
Он обернулся. Вертушка! Служанка-полукровка, с ней можно по-простому.
– Сержанта жду.
Она насмешливо фыркнула.
– Не дождёшься!
– Умер? – удивился он.
В прошлый его приезд, ну да, два месяца назад, он был в суточном увольнении, и Сержант ещё учил его армейскому «очку», что суровее тюремного, и был здоров, только что курил больше обычного.
– Умер? – повторил он.
Вертушка снова фыркнула.
– Как же, в богадельню его сдали. Ветеранскую.
Он всё молчал, глядя на нее, и Вертушка, страшно довольная, что опередила всех, стала рассказывать.
– Ну не нужен он теперь на хрен никому. Ты-то вырос, вон какой вымахал, а больше его ни к чему не пристроишь. И генеральша дыма не любит,  и всё один к одному, месяц как отправили его.
Он кивнул.
– Сама и отправила?
– Вот ещё! Сам генерал.
– Ладно, понял.
Говорить ничего Вертушке он не стал, хотя решение принял сразу. Вертушка немного постояла, глазея на него, как он разбирает свой сундучок и раскладывает вещи, и болтая о всяких новостях, кто из слуг с кем переспал, кого наказали, кого... и не договорив ойкнула и убежала. А в дверях возник Таур – дворецкий, начальник над слугами.
– Прибыл, значит.
С Тауром ссориться нельзя: чистокровный, и даже не бастард, так что... Он выпрямился и повернулся к нему лицом.
– Да.
– Надолго?
– На неделю.
Таур кивнул.
– Будешь есть в его смене.
Он понял, что Таур говорит о Сержанте, и решил уточнить слова Вертушки.
– Где он? В инвалидке?
И сдержанно чёткий ответ.
– Отставной сержант Яшен Юрд помещён в Северный госпиталь-интернат.
Таур знает всё, обо всём и обо всех. Если бы информация была закрытой, ему бы ничего не сказали. Ответ Таура означал, что ему разрешают навестить Сержанта. И он искренне поблагодарил Таура. Новый кивок, и Таур ушёл. Он закрыл за ним дверь и огляделся. Неужели у него теперь будет своя комната? И он наконец-то будет один. Здорово! Почти как у Жука, а Жук не просто чистокровный, а сын младшего. Интересно, зачем Жука отправили в военное училище, ведь военный из него – никудышный. В теории Жук ещё туда-сюда, а на практике... а в строевой вааще! И ничем Жука не проймёшь. Даже на личную муштровку под него, рядового, да ещё бастарда ставили, другой бы со стыда сгорел, в струнку бы вытянулся, лишь бы среди своих остаться, а Жуку хоть бы хны. А здорово, что выход свободный, можно будет сходить к Жуку, не спрашиваясь и не докладываясь. Думая об этом, и даже не обратив внимания на впервые названное ему полное имя Сержанта, на то, что у них одна фамилия, он осмотрел комнату ещё раз, убедился, что из вещей Сержанта ничего не осталось. В комоде бельё и рубашки только его размера, а в шкафу спортивный костюм, комбинезон для работы в саду, расхожие брюки, и тоже явно для него, ну да, форма для выхода в город, а так её незачем трепать. Мимо Таура ни одна мелочь не пройдёт, всё всегда на уровне. И он решительно разделся и убрал форму в шкаф. Душ у Сержанта раньше был свой, если кабинку не убрали, значит, ему можно ею пользоваться и не ходить в общий с другими слугами. Он попробовал дверь в углу за комодом. Так, унитаз, раковина, душ – всё на месте. Висит полотенце и лежит простое мыло для тела. Во здорово!...
...А после выпуска он нашёл в шкафу штатский дешёвый «приличный» костюм, в карманах зажигалка, «городской» складной ножик со штопором, пивной открывалкой и лезвием-вилкой для  закуски  и  рекламный проспект городских борделей.  Будто он сам не знал, где что искать и как найти. И денег тогда отец ему дал больше, а на комоде лежал конверт с его месячным содержанием. Последним. Потому что через положенный месяц отпуска он поступил на службу, и из его денежного довольствия пошли положенные выплаты отцу – сорок пять процентов. И больше отец ему денег не давал. Всё по закону – до совершеннолетия отец содержит бастарда, оплачивая его обучение и так далее, а потом бастард всю жизнь платит отцу. Всё по закону. Нажитое бастардом принадлежит отцу. Отец никогда не требовал с него больше тех сорока пяти официальных процентов, а когда он после дембеля зажил отдельно изредка вызывал для разовых поручений,  пока...
Гаор досадливо тряхнул головой, и неожиданно быстро отросшие волосы щекотно упали на лоб. Что ж к этому тоже надо привыкнуть, полукровки щетинистые и лохматые. Да, как там было с Сержантом?...
...До обеда он обживал свою теперь комнату, обошёл хозяйственный двор, поговорил со знакомцами и приятелями из слуг – были у него и такие, всё же не чужой он здесь, а сын, хоть и бастард. В саду, как он помнил, в это время гулял Братец, и он туда предусмотрительно не совался. Пообедал со старшими слугами и рядовыми из охраны, привычно помалкивая и только отвечая на вопросы. Но едой его не обделили, спрашивали об учёбе довольно дружелюбно. Двое новеньких из охраны сами только в прошлом году окончили училище, хоть и другое, но нашлось о чём поговорить. А после обеда он переоделся у себя в комнате и ушёл в город. На воротах его ни о чем не спросили. Не спросил и он. Найдёт он Северный госпиталь-интернат без них. Что он, города не знает? У них уже целый цикл занятий по уличным боям прошёл.
Северный госпиталь был на окраине, с неизменным высоким глухим забором с общевойсковой эмблемой на воротах и будочкой пропусков. Он предъявил выданную в училище увольнительную и назвал к кому.
– Отставной сержант Яшен Юрд.
– Седьмой отсек, – ответили ему, выдавая разовый пропуск на час.
Обсаженная живой изгородью в рост человека прямая аллея, у перекрытых калитками проходов в отсеки таблички с номерами. Вот и седьмой. Он толкнул незапертую калитку. Та же, покрытая казарменно красным толчёным кирпичом дорожка, упирающаяся в низкое широкое здание, но с боков газон, клумбы, скамейки у клумб и под деревьями. На скамейках старики в военной форме, многие с наградами, нашивками за ранения, за бои, но... да все не выше старшего сержанта. В первый момент они показались ему одинаковыми, и он растерянно остановился. Но его почти сразу же окликнули.
– Ты?! – и неуверенно, – Гаор?
Сержант впервые назвал его по имени.
–Так точно! – гаркнул он, разворачиваясь на голос и по-уставному бросая ладонь к козырьку. – Курсант Гаор Юрд прибыл в отпуск.
Под раскидистым деревом четыре скамейки составлены правильным квадратом, посередине раскладной столик, на нём развернутая клетчатая доска, кости, цветные фишки, обернувшиеся к нему старики и медленно встающий Сержант.
– Вольно, курсант.
– Твой?
– А ничего, Яшен, держит выправку.
– Похож!
– Поздравляем, Яшен.
– Игра, значит, побоку?
– Да, спасибо, племянник, дальше без меня, – ответил всем сразу Сержант, бросая зажатые в кулаке фишки и выбираясь из-за стола.
И это брошенное мимоходом: «племянник», – подтвердило то, о чём он стал догадываться и раньше, да что там, что знали все, но никогда не говорили вслух. Сержант – брат его отца, бастард его деда, и...
– Ну, здравствуй!
Чудеса продолжались: Сержант обнял его!
– Пойдём, поговорим.
Они нашли маленькую – на двоих – пустую скамеечку, сели рядом. Он достал и протянул Сержанту свой табель. И тот с удовольствием стал его читать, комментируя каждую отметку.
– Молодец, – вернул ему табель Сержант, – а с черчением, что за проблемы?
Он вздохнул и признался.
– Мы ему мух в тушечницу натолкали, он и не стал разбираться, всем снизил.
– Карцер тоже все получили? – усмехнулся Сержант. – Или сдали зачинщика?
– Все, – ответил он.
И к его удивлению, Сержант кивнул.
– Ну и правильно.
Сержант настолько не походил на себя прежнего, что он не удержался.
– Сержант, что...?
Он не договорил, но Сержант его понял.
– Кончилась моя служба, понимаешь? Дембель я теперь. И жизнь кончилась. Вот, доживаем мы здесь, а... не сержант я уже, только нашивка осталась.
Он кивнул, не так понимая, как догадываясь. А Сержант продолжал.
– Что мог, я сделал, а чего не мог, того и не смог. Клятву я выполнил, а дальше не моя воля.
– Какая клятва? – удивился он. – Присяга?
– Присяга само собой,  а клятву я отцу давал.
Сержант говорил, глядя не на него, а перед собой, и от этого его слова становились особенно весомыми.
– Я уже служил, до младшего сержанта дослужился, когда отец нас созвал. Всех. По его вызову мне без звука всё оформили, я и приехал, явился, как положено. Собрались в его спальне. Он лежал, не вставал уже. Как раз ему на операцию надо было ложиться, он и не стал ждать, как там обернётся, операция сложная, и созвал нас. Наследник – Яонгайжанг, рядом стоит, младшие, все трое на одном колене, и мы, бастарды, все шестеро на коленях, всё как положено, по древним обычаям и законам. И дали клятву, что ни старшие младших, ни младшие старших не бросят и не подставят никогда.
Сержант замолчал. И он молчал, переваривая услышанное. Но... но отца зовут Яржанг, а Сержант назвал наследником другое имя, длинное, как и положено, а у отца имя короче, значит, отец не старший, второй сын... и он никогда не слышал, чтобы у отца были младшие братья, они-то куда делись? И остальные бастарды? И словно, услышав непроизнесённое, Сержант продолжил.
– Ну, поклялись мы. А пока отец на операции был, Яонгайжанг в аварию попал, как раз женился и на Медовый остров полетел, самого младшего, Янгара, с собой взял, дружили они крепко, и что-то там с самолётом. И остальные все за полтора года… Отец не встал уже, а наследником уже Яржанг, и когда тебя забрал, то и вызвал меня, чтобы я тобой занимался. Я в училище работал, и в учебках, знал всё, он и уверен был, что не подведу его. Так и сказал мне: «Доведи до выпуска и отпущу».
– Мне до выпуска ещё год, – севшим вдруг голосом напомнил он.
– Ты уже сделанный, – отмахнулся Сержант. – Ни черта с тобой не станется. Думаешь, я не знаю, как вы с десантниками дрались и от патрулей драпали? А ты главным заводилой и командиром! – и довольно засмеялся над его изумлением.
– Откуда...?! – наконец выдохнул он.
– Оттуда! Зря, что ли у тебя отец в спецвойсках заправляет. Это комендатура чухается. Пока пьяного на заборе казарменном не подберёт, то и в упор ни хрена не видит. А тут свои каналы. Сразу доложили. Он меня вызвал, дал прочитать, – Сержант вздохнул, – я и понял, что кончилась моя служба. Так что...
Он молчал, потрясённый услышанным. И спросил, вопрос сам собой выскочил.
– А третий где?
Сержант снова вздохнул.
– Никого не осталось. А были Юрденалы большим родом...
...Гаор остановился у стены и стал отжиматься в стойке. От голода и усталости кружилась голова, но это надо перетерпеть. И хватит, пожалуй, думать о прошлом, его не воротишь и не исправишь. Надо думать о бу¬дущем. Что он знает о рабах? Жить-то ему теперь среди них, а в любом полку свои порядки, а в роте прибамбасы, а у взводного заскоки, а у отделенного тараканы в голове. Только Устав на всех один. Нет, рабского Устава он совсем не знает, ни писаного, ни неписаного. Неоткуда ему было об этом узнать.

0

10

Закончив отжиматься, он аккуратно, чтобы не наткнуться на стену или парашу, прошёлся по камере и лёг. Итак, о чём думал? О рабах. Древнюю историю о приобщении дикарей к цивилизации побоку. Что сейчас? Официально – «Несамостоятельный контингент». И ведомство полностью – Ведомство Учёта Несамостоятельного Контингента. Но все говорят – рабы. Рабские посёлки на шахтах, при больших заводах и в сельской глуши. Рабы по рождению и по приговору. Вот об этом слышал. Что полукровок за всякие уголовные художества могут приговорить к рабству, как это, да «для возмещения причинённого вреда». И приговаривают. Вместо пожизненного заключения. И обратного хода нет. Из тюрьмы можно выйти по амнистии или отбыв срок, а из рабства нет. Дети рабов – всегда рабы. Невесело. А чего ты ждал?
Конечно, ему случалось встречать лохматых небритых с кожаными ошейниками, но он всегда суеверно, будто предчувствуя, отводил сразу взгляд и теперь, пытаясь вспомнить, видел только неясные как через не протёртые окуляры бинокля фигуры. И от него будут так же отводить глаза. Или наоборот, смотреть в упор, дерзко и насмешливо, провоцируя. Как мальчишки с офицерского отделения в училище. Как старослужащие в части. Как они сами тогда, в Чёрном Ущелье, пятеро уцелевших из всей роты смотрели на пришедших им на смену. Грязные, закопчённые, небритые, в порванной до лохмотьев форме на чистеньких и отутюженных как с плакатов молоденьких новобранцев во главе с таким же чистеньким лейтенантом. И положение спас – а то бы быть беде: так напыжился лейтенантик – старослужащий сержант, против всех уставов скомандовавший отдать им честь. Лейтенант, а за ним его рота вздрогнули, вытянулись, взяли «на караул», и они тоже подтянулись и прошли к машине строем, чеканя шаг и отдавая честь смене. Интересно, из той роты хоть кто-нибудь уцелел, или их всех перещёлкали в первом же бою? А сержанты, они службу знают, получше любого офицера. Недаром, «на сержантах армия держится». Это им ещё в училище внушалось. Теми же сержантами, что гоняли их на плацу и стрельбах, и следили за их самоподготовкой по теории, и ловили на нарушениях распорядка, уча нарушать, не попадаясь. К выпускному курсу они становились союзниками и на прощальную пьянку звали их, не офицеров, конечно. Он и своего Сержанта хотел позвать. На выпуск и пьянку. Специально взял увольнительную за месяц до выпуска, короткую, на три часа, и, не заходя домой, сразу отправился в богадельню...
...Шёл дождь, и все сидели на маленькой тесной веранде. Сержант встал и подошёл к нему, как только он показался в дверях.
– Случилось что?
В голосе Сержанта было искреннее волнение, вокруг стояли, сидели, прохаживались, и он ответил, недовольно оглядываясь.
– Нет, всё в порядке.
– Чего тогда прискакал? – сурово спросил Сержант.
– Вот, – протянул он ему купленную по дороге пачку трубочного табака.
– Зря тратился, курить запрещено, забыл что ли, я ж тебе ещё в тот раз говорил, – рассердился Сержант, быстро оглядываясь, не видит ли кто.
– Обёртку возьми, – нашёлся он, – нюхать будешь. И пойдем куда.
– В дождь выходить запрещено, – хмыкнул Сержант, – чтоб не болели, – и, предупреждая его вопрос, – и в палату нельзя. Мы не лежачие. Ну, так что?
– У меня выпуск.
– Знаю.
– Придёшь?
Сержант вздохнул.
– Я уж думал.  Но...  не выпустят меня. Ты ж не сын мне. Вот если отец твой вызов мне сделает...
Сержант не договорил, безнадёжно махнув рукой, и он угрюмо кивнул. Обращаться к отцу с такой просьбой бессмысленно. Он вообще никогда отца ни о чём не просил, ему это и в голову не приходило.  Сержант ещё раз огляделся, быстро и ловко содрал с пачки обёртку и спрятал её в рукав заношенного мундира, а пачку сунул ему в карман.
– Продай. Как это тебя на проходной с ней не замели.
– Я её не в руках нёс, – огрызнулся он, чувствуя, что может это себе позволить, и перепрятывая пачку под мундир. – Я её стрельбищному капралу отдам, он тоже трубку курит.
– Та-ак, – сразу посуровел Сержант. – Это ты что у него откупаешь? Чтоб он в твоей мишени дырок навертел?!
Он невольно рассмеялся. Как раз здесь у него полный порядок.
– Нет, он нас в свободное время пускает, обещал водный рикошет показать.
– Дело, – кивнул Сержант. – Слышал я о таком. Ладно, беги, а то опоздаешь. А выпуск... Придёшь потом, расскажешь, – и подмигнул ему, – когда проспишься...
...Он так и сделал. А что Сержант сказал: «твой отец», а не «мой брат» тогда как-то прошло мимо сознания. Это был третий раз. Да, тот, первый, потом после летних лагерей, перед выпускным, этот не в счет, в третий раз после выпуска, а в четвёртый, когда ему дали отпуск перед отправкой в Чёрное Ущелье. Конечно, им не сказали, куда их отправят, но и так было ясно. Такие послабления и вольности только у смертников: из Чёрного Ущелья мало кто возвращался живым, а целым ни один...
...Его направили в девятый корпус. К лежачим. Сержант, какой-то маленький, ссохшийся, в седой редкой щетине, морщинистая тонкая шея жалко, как у новобранца торчала из широкого ворота больничной рубахи. Он бы не узнал его, если бы медсестра, встретившая его у входа в корпус, строго проверившая его пропуск, но охотно позволившая ему подшлёпнуть себя по упруго торчащему из-под халата задику, пока они шли по коридору, не провозгласила от порога.
– Яшен Юрд, к тебе!
На «ты» и без звания. Палата на десять коек, и он сразу увидел, как на третьей во втором ряду зашевелилось, высвобождая из-под одеяла руки... это Сержант?! Но он сразу справился с собой и лицом, шлепком развернул хихикнувшую медсестру к двери, взял стоявшую у стены табуретку, подошёл и сел. Сержант смотрел на него слезящимися глазами и улыбался беззубым ртом.
– Здравствуй, – сказал он. – Это я.
– Вижу, не слепой ещё, – ответил Сержант. – Получил ещё нашивку?
– Получил, – кивнул он.
– А за что сняли?
– Не тому морду набил.
– И снова дали?
– Дали, – кивнул он, недоумевая, откуда Сержант всё знает. – Это тебе отец рассказал?
– Я сам вижу, – Сержант приподнял чуть подрагивающую руку, указывая на его воротник. – Пришил, спорол и снова пришил. А отец твой не приходил, нет…
…И снова «твой отец», а не «мой брат». И снова он не понял. И сейчас не понимает, а вспомнил и почувствовал: неспроста. Но тогда не задумался, и сейчас не до этого…
…– Давно?
– Ни разу.
Сержант сказал это так спокойно, что он на мгновение растерялся.
– К нам никто не приходит, – вдруг сказал лежавший на соседней кровати старик, до жути похожий на Сержанта, – мы никому не нужны.
– А ко мне пришли, – возразил Сержант.
– Ему просто больше не к кому идти, – возразил старик. – Смотри и запоминай,  молодой. Если не погибнешь в бою, умрёшь здесь.
– Тьфу на тебя! – Сержант даже попытался плюнуть в сторону соседа. – Не слушай его. Ты куда теперь?
– Куда прикажут, – отшутился он, – вот, я конфет принёс. Они мягкие.
Сержант ухмыльнулся.
– Под подушку положи. На проходной сколько отсыпал?
Он подмигнул в ответ.
– Обошлось.
– Не оставит тебя отец в городе? – тихо спросил Сержант. – Можно же в учебку пристроить. Ты ж через бои уже прошёл, аттестат хороший, я помню. А то и в свою охрану мог взять.
Он молча мотнул в ответ головой.
– Куда всё-таки? – совсем тихо спросил Сержант. – Неужто...
– Нам водки вчера выдали, – так же тихо ответил он, – строевой, считай что, нет, и увольнительная свободно, девок прямо в казарму приводим.
– И ничего?
– Ничего, – угрюмо кивнул он.
– Значит, туда, – вздохнул Сержант и закрыл глаза, полежал так, с сочащимися из-под ресниц слезами.
Он молчал, сидя рядом. В палате слабо стонали, кряхтели, шуршали чем-то.
– Ты аккуратнее, – попросил, не открывая глаз, Сержант, – по дури не лезь.
– Не буду, – кивнул он.
– Я помню, как привезли тебя. Грязный был, тощий.
– Я и сейчас не жирный, – попытался он пошутить.
– Я помню, – продолжал своё Сержант, – а я поглядел, ну думаю, в этом кровь наша, нашего он рода. Ты выживи. Самое главное на войне не победить, а выжить. Кто выжил, тот и победил...
...Кто выжил, тот и победил. Попробуем, по-твоему, Сержант. Свет гаснет, ночь ему устраивают, а поесть перед темнотой не дали. На кого-то это, может, и действует, а на него... Постараемся, чтоб не подействовало.
А после дембеля он к Сержанту на кладбище пришел. Армейское кладбище там же, при госпитале-интернате. Зелёное поле, аккуратные ряды гипсовых, под камень, табличек. Звание, имя, фамилия, год рождения, год смерти. Таблички так тесно, что понятно: под ними не саркофаги, а простые урны с пеплом, а то и вовсе ничего. Уборщик показал ему нужный ряд... Уборщик… спутанные волосы закрывают лоб, неоровная щетина на подбородке и щеках, в растянутый ворот старого свитера виден ошейник... Раб. Ошибся ты, старик на соседней койке, не лежать мне в этой богадельне и на этом кладбище. Где рабов хоронят, и хоронят ли вообще, никто не знает. А кто знает, то не говорит...

+1