Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Мир Гаора

Сообщений 11 страница 20 из 948

11

...На столе вперемешку переполненная пепельница, чашки и кружки из-под чая и кофе, тарелки с бутербродами и вяленой рыбой, пивные бутылки, растерзанные на отдельные листы газеты, исчерканные листы рукописей.
– Пойми, суть не в том, чтобы отыскать жареное! Даже горячее. Как кто-то кому-то набил морду в фешенебельном кабаке! Или с кем спит очередная пассия очередной высокопоставленной сволочи!
– Кервин!
– Извини, Мийра, но...
– Но дети слышат.
– Детям пора спать. Гаор, понимаешь, есть вещи, о которых все знают, или догадываются, но о которых не говорят. Вот это вытащить на свет, обнародовать...
– И пойти по политической статье?
– Смотря как подать.
Он сидит верхом на стуле и курит, а Кервин быстро роется в бумажном хламе, отыскивая что-то, какой-то очередной аргумент.
– Нет, Гаор, если аккуратно, аргументировано...
– Знаешь, какой аргумент в тюрьме? – перебивает он Кервина.
– А ты знаешь? Ты же не сидел.
– В тюрьме нет, – уточняет он. – А на гауптвахте приходилось. Так что знаю.
В приоткрытую дверь снова заглядывает миловидная женщина. Кем она приходится Кервину, не совсем понятно, но она ведёт его дом, воспитывает детей, Кервин зовёт её по имени и позволяет всякие вольности, например, вмешиваться в их разговор.
– Иду, – сразу кивает ей Кервин, и ему: – Я сейчас.
Кервин выходит, а он берёт свою бутылку с остатком пива. Хороший парень Кервин, но жареный петух его не клевал...
...Гаор медленно аккуратно потянулся, проверяя мышцы. Чёрт, с этим сдвинутым режимом совсем чувство времени потерял. Интересно, сколько он здесь? Кервин ему ничего не должен, оплата шла по факту опубликования, так что с Кервина ничего отец с Братцем не содрали. На квартире у него... кое-какие вещи, но это всё пустяки. Вот только... комплект парадной формы с наградами и нашивками. Это жалко. Все-таки кровью, и своей кровью заработано. По закону отец – полный владелец имущества бастарда. Так что вещи, остаток от аванса за квартиру и что ещё? Да, с ним должны были расплатиться в «Ветеране», он как раз сдал в журнал очередной кусок о боях за Малое Поле. Значит, ещё и это – всё передадут отцу. Странно, что его печатали в «Ветеране», хотя там он не безобразничал и не резвился, просто зарисовки «глазами очевидца». И сколько набирается? А не всё ли равно, расплатится он за год или десять лет, или не расплатится вообще, потому, как успеет помереть? Ничего это не изменит. И даже если бы он не демобилизовался по праву ветерана, а остался на контракте, ничего бы это не изменило, приехали бы за ним не в редакцию, а в казарму, и никто бы не заступился. Против власти не попрёшь – тут уже не Ведомство Юстиции, а Политическое Управление – самая серьёзная организация, или, как все называют, Тихая Контора, взятые туда исчезают без следа, и желающих поинтересоваться нет, говорили, что исчезают целыми семьями. Но рабами, как он слышал, Политуправление не занимается, уже лучше. Хотя кто теперь скажет, что лучше, а что хуже? Ладно, думал о рабах, значит, не отвлекайся.
Но мысли непослушно уходили в сторону, всё-таки воспоминаний накопилось... есть в чём покопаться...
...Адрес Жука он знал, и нашёл быстро, но чего-то медлил, стоя на углу и рассматривая большой многоквартирный дом. Здесь он никогда не был. В этом квартале, в таком доме, вообще в чужом доме. Отцовский дом и училище – вот и всё. Ну и куда их возили от училища. Наконец он решился, ещё раз обдёрнул и оправил форму и, чуть ли не чеканя шаг, пересёк улицу и подошёл к сияющей протёртым стеклом двери. Рядом с дверью коробка внутреннего телефона. Как и рассказывал ему Жук, он нажал кнопку, подождал, пока вспыхнет зеленая лампочка, и тогда набрал номер квартиры Жука. Трижды пискнул сигнал и женский голос спросил.
– Вам кого?
– Жу...– чуть не ляпнул он и тут же поправился, вовремя вспомнив имя Жука, – Стига Файрона, пожалуйста.
– Малыш, к тебе, – приглушенно позвала женщина.
И тут же радостный почти вопль Жука.
– Гаор, ты? Поднимайся!
Он даже ответить не успел, как лампочка погасла, и щёлкнул, открываясь, замок...
...Был Жук доверчивым щенком, ничто его ничему не учило, таким видно и за Огнём останется...
...Жук жил на пятом этаже и ждал его у открытой двери. Он сразу увидел, что Жук по-домашнему, в штатских брюках и майке с тигриной мордой во всю грудь, очки блестят и даже отливают радугой, рот расплылся в улыбке.
– Молодец, что пришёл! – встретил его Жук. – Заходи! Я знал, что ты придёшь! Тебя на сколько отпустили? До вечера?! Вот здорово! Мама, отец, это Гаор, я говорил о нём, Сажен, смотри, кто пришел, Сай, Силни, правда, здорово! Тётя, это Гаор!
Его сразу окружило столько людей, веселых, смеющихся, о чем-то спрашивающих его, что он не сразу разобрался, кто кем приходится Жуку, а Жук шумел как первокурсник, хотя они уже на третьем. Наконец, разобрались. И тут открытия посыпались одно за другим. Ну, отец Жука, понятно, но почему его представили матери, а Сай и Силни – сёстры Жука, а тётя... мать Сажена и Силни, так Сажен – бастард? А что он здесь делает? И почему женщины говорят на равных? Женщине вообще положено помалкивать, даже бастард выше законной дочери, потому что он мужчина, а она женщина. А Сай... Мать Сай... нет, у Сай уже свой ребёнок, и Жук гордо хвастается своим племянником. Сын дочери-бастарда – племянник законного сына?!
– Понимаешь, то я был самым младшим, а теперь, – радуется Жук, – теперь я дядя! Представляешь?!
– Да не трещи ты, – смеётся Сажен, высокий очень похожий на отца Жука, парень лет двадцати с небольшим в форме спасателя. – Ты ж ему продыху не даёшь.
Это бастард так разговаривает с законным?! Ну, понятно, почему Жук такой. А чудеса продолжаются.
– Не тушуйся, парень, – одобряюще улыбается ему старик, которого все называют дедушкой, и который тоже оказывается бастардом, а отцу Жука приходится дядей.
Но после смерти отца бастард свободен. Или и здесь клятва? Спросить он не успевает, потому что его сажают за общий стол, рядом с Жуком и начинается шумный весёлый и немного бестолковый не то обед, не то второй завтрак. И женщины сидят тут же, и все на равных.
– Ешьте, ребята, – наперебой подкладывают им на тарелки мать и тётя, Сай и Силни.
– Давайте, давайте, – кивает дедушка, – голоднее курсанта только курсант в отпуске.
– Точно, дед! – хохочет Сажен.
Отец Жука поправляет очки, в такой же оправе, но стекла заметно толще, чем у Жука, и расспрашивает его об училищной библиотеке. Общий ли доступ, или у разных отделений разные фонды. И у него вырывается.
– Мне Жук с офицерского таскает.
– Жук? – удивляется мать, подкладывая ему запеканки.
– Это меня так прозвали, – объясняет Жук. – Гаор придумал.
– А почему? – спрашивают в один голос Сай и Силни.
И он, густо покраснев: к нему так отнеслись, а он... но всё же объясняет.
– Из-за очков.  Они как глаза у стрекозы, когда он в подшлемнике.
– А что? – смеётся Сажен, – похоже.
Все смеются,  и он переводит дыхание. Кажется, обошлось...
...И Кервин такой же. Чистокровный, не желающий заноситься перед полукровкой. Или это норма, а Юрденалы – выродки? Жаль, угораздило родиться у Юрденала, и теперь ничего не изменишь. Надо думать о рабах, а не хочется. В ту неделю, и неделю перед выпускным курсом, он, считай, каждый день приходил к Жуку, переодевался в штатское, благо они с Жуком одного роста, чтобы дед мог их свободно провести в Центральный Музей, где работал реставратором. Или отец Жука водил их  на концерт, в театр, да, перед выпускным отец разрешил ему приходить после десяти вечера, и он смог попасть в театр. Или сидели в комнате Жука, смотрели книги, Силни хорошо играла на гитаре и пела. Когда приходил Сажен, они пели втроём. Жуку обычно велели молчать и не портить песню. Однажды Сай принесла своего малыша, и он, да, впервые увидел так близко младенца, а его и Жука учили пеленать и нянчить.
– Всё в жизни пригодится, – смеялась мать Жука.
И был как-то разговор с дедом. Ему всё-таки хотелось узнать и понять, как так получилось.
– Все люди разные, и семьи разные, – улыбнулся дед. – Дело прошлое.
– Вы дали клятву? – не выдержал он.
– Зачем? – удивился дед. – Просто детей много, содержание получилось маленькое. И хотели бы дать больше, да взять неоткуда. Вот в складчину и учили всех, одного за другим.
– Жука в военное, значит... – догадался он.
– Правильно, – кивнул дед. – На что другое большие деньги нужны.  А тут удалось, всё-таки старая семья, кое-какие связи сохранились.
– Но  Жук  не военный! – вырвалось у него.
Жук был тут же, но не обиделся, а кивнул, соглашаясь с очевидным, и очень серьёзно сказал.
– Общевойсковое даёт фундаментальную подготовку. Были бы мозги наполнены, а использование на моё усмотрение. Так, дед?
– Всё так, – кивнул дед и внимательно посмотрел на него. – Лишних знаний не бывает.
– А на законе божьем нам говорили, что многое знание умножает печаль, – рискнул он возразить.
– Там вера, – просто объяснил отец Жука, – а мы говорим о знаниях. Надо знать, чтобы иметь возможность выбора.
– И Сажен выбрал спасателей? Или вы так решили?
– Он сам решал. А выбор у него был.
Он уже пожалел, что упомянул Сажена: тот как раз тогда уехал на лесные пожары и третий день не звонил...
…Чёрт, бывают же нормальные семьи! Не то, что у него. Потом он, уже демобилизовавшись, посидел в библиотеке, почитал. Нашёл семью Жука – Файронтал – учёные, книжники, художники, а старший сержант-спасатель Сажен Файр погиб. Разбирая развалины, напоролся на бомбу, и тварюга сработала. Одна мясорубка...
Медленно разгорается свет, высветляя тускло-серые стены, такой же пол и потолок, даже параша под цвет. Быстро «ночь» прошла. Сейчас-то хоть дадут пожрать?
Медленно со скрипом и лязгом открылась дверь, и в глаза ему ударил ослепительно-жёлтый, яркий до белизны свет. Он невольно вскочил на ноги и зажмурился.
– Выходи.
Всё ещё зажмурившись, он шагнул вперёд и налетел на стену. С третьей попытки он попал в дверь.
– Руки за спину. Вперёд.
Ноги спотыкаются, вдруг онемевшие ступни цепляются за стыки между плитами, но слёзы уже не текут, и он осторожно приоткрывает глаза.
– Голову книзу, – равнодушно командуют сзади. – Направо.
Идти уже легче, но лестницу он может и не осилить.
– Стой.
Перед ним решетчатая дверь. Лифт?
– Заходи.
Тесная как шкаф-стояк клетка кабины ползёт вверх через освещённые полосы коридоров и тёмные почти такие же толстые полосы перекрытий. Значит, он был в подвале? Однако мощное сооружение. А снаружи таким Ведомство Юстиции не смотрится. «Если на клетке слона увидишь надпись – буйвол, не верь глазам своим». Лязгнув, кабина останавливается, дверь открывается как сама по себе.
– Выходи.
Надзиратель другой, а голос такой же.
– Вперёд.
Пол не бетонный, вернее покрыт блестящим, как линолеум материалом под паркет. Это хорошо, а то ноги стали мёрзнуть.
– Стой.
И пока надзиратель отпирает перед ним простую деревянную дверь, он видит себя в высоком узком зеркале рядом с дверью. Вернее, больше там отражаться некому. Это он. Высокий, худой, в расстёгнутой почти до пояса когда-то светло-клетчатой рубашке, мятых грязных брюках, сваливающихся с впалого живота, грязно-бурые спутанные волосы торчат во все стороны, падая до середины лба, вокруг воспалённо блестящих глаз тёмные круги, обмётанные белой коркой губы, короткая тёмная щетина вокруг рта. Хорошо же его обработали. Мастера.
– Заходи.
Небольшая, тесная от множества таких же оборванцев комната, три двери, четвертая за спиной.
– Лицом к стене. Не разговаривать.
Прямо перед глазами оклеенная обоями «под дерево» стена. Гладкая, матовая. И тишина.  Только дыхание множества людей, да шаги надзирателей.
Гаор осторожно скосил глаза. Кто соседи? Справа прыщавый мальчишка лет семнадцати: вместо щетины отдельные волоски на подбородке, похож на рыночного мелкого шулера, шпана. Слева...
Рассмотреть он не успел.  Потому что сзади щёлкнули, стягивая запястья, наручники, тяжелая жёсткая ладонь легла ему на плечо и развернула от стены. Молча, его толкнули к дальней двери. От толчка он пробежал эти несколько шагов и выбил бы дверь своим телом, но его придержали, открыли перед ним дверь и провели в неё, держа сзади повыше локтя.
В этой комнате было окно! И он сначала увидел его, ясно-синее небо, лёгкую, просвечивающую дымку небольшого облака и птицу, как специально именно сейчас взлетевшую и мгновенно прочертившую синеву своим полетом. Он не отводил глаз от окна и смотрел только туда, пока его, по-прежнему держа сзади, устанавливали на положенное место.
– Стоять. Не разговаривать.
Лопатками и затылком Гаор ощутил стену и очнулся. И огляделся.
Посередине длинный стол. На нём... его вещи. Он узнал купленный на дембельские «всесезонный» плащ, полученную на ветеранской раздаче старую кожаную куртку, костюм, что получил после выпуска – значит, и из отцовского дома все вещи привезли – аккуратно сложенную наградами наверх форму, наручные часы, бритвенный набор в коробке, купленную на распродажах какую-то посуду – это он пытался устроить себе хозяйство, даже не зная толком, как это делается, ещё что-то и... две пухлые небрежно перевязанные папки. Его записки, его рукописи. Их-то зачем?!
А потом он увидел людей.
Слева на небольшом возвышении за столом с разложенными бумагами полковника юстиции, кажется, того самого, справа сержанта юстиции у двери, и напротив сидящих вдоль стены под окном... зрителей? Свидетелей? Да нет. Вон отец, в полной форме, со всеми наградами, нашивками, звёздами. Награды не колодкой, в натуре. Если шевельнётся, зазвенит как праздничное дерево, но отец неподвижен, смотрит прямо перед собой. Рядом Братец, в «цивильном», дорогом переливчатом костюме, замшевые ботинки, в галстуке и запонках настоящие бриллианты, так же блестит гладко выбритая голова, даже брови подбриты в ниточку. Тоже пытается сидеть неподвижно, но не получается, ёрзает, кривит губы, брезгливо гримасничает. Ну, с ними понятно, а остальные кто?
И тут его как ударило. Он с трудом удержал лицо. Потому что узнал всех. Арпан и Моорна из редакции, ну да, женщине одной прийти нельзя, Арпан держит Моорну за руку, успокаивая и удерживая от необдуманной выходки, на которую Моорна вполне способна. Дальше трое в форме. Ветераны. Сало, Малыш и Вьюн, двое рядовых и младший сержант из его взвода, ещё по Чёрному Ущелью. Малыша посадили посередине, но если что, Салу и Вьюну его не удержать. Они-то чего, полюбоваться на своего старшего сержанта пришли, что ли? Не похоже на них. А узнали откуда? И... и самое страшное. Жук! Стиг Файрон. В строгом костюме, с умеренно вольнодумным ёжиком чёрных волос, начинающий, но талантливый, как он слышал, адвокат. Вытащил из портфеля и разложил на коленях бумаги, блокнот и карандаш наготове, очки воинственно блестят. Жук, очнись, ничего ты не сделаешь, не перешибить тебе генерала спецвойск, самого Юрденала, всё по закону, Жук, уйди, не надо тебе, не хочу я, уйдите, ребята, не добавляйте мне...! Всё это Гаор прокричал молча, про себя, не шевельнув ни одним мускулом, не показав, что не то что узнал, а что увидел их. Нет никого здесь, только небо за окном. Туда и смотрит, только это и видит.

+3

12

Примечание.
ИЕРАРХИЯ КРОВИ
(традиционная)
1. ВЫСОКОРОДНЫЕ
100 семей (родов) – главы родов, их дети и ближайшие кровные родичи, наследники и законные дети наследников.
2. РОДОВИТЫЕ
Потомки младших сыновей и боковые ветви со 2-го колена (потомки племянников и кузенов высокородных)
3. НИЗКОРОДНЫЕ
Потомки бастардов и боковых ветвей с 3-его колена
4. БЕЗРОДНЫЕ
Потерявшие свой род, потомки боковых ветвей после 7-го колена, боковые ветви угасшего или исчезнувшего рода, изгнанные из рода и не принятые в другой род.
5. РОДИЧ
Любой принадлежащий к роду без учёта степени родства

ЗАКОНЫ КРОВИ
(До модернизации)
Законы о наследовании (законы крови)

     Наследование имени  и  родового  имущества по старшинству среди законных  т.е. «чистокровных».
     Наследник – по праву  первородства  (старшинства)  только физически  полноценный.  Бездетный не наследует (бездетность = неполноценность).
      Племянники  не наследуют.
      При официальной бездетности  Наследником  можно  сделать бастарда,  если он не был раньше рабом,  или официально усыновить младшего брата или племянника,  если доказано  совместное проживание.
     Сын по статусу не может быть выше отца.
     Девочки имени не наследуют, но им выделяется приданое.
     Родовое принадлежит  роду, т.е. старшему в роду, главе рода,  нажитое тому,  кто нажил, кроме бастарда при живом отце.

      Законные дети:
     Отец обязан  выделить  содержание  из нажитого им младшим сыновьям и дочерям (сыновьям пожизненно или до окончания  обучения, дочерям до замужества) и выделить дочерям приданое.
     Фамилия младших усекается до двух слогов и наследуется их детьми без изменений. Так же сокращается и имя. Все дети одного поколения носят имена на одну букву.

      Бастарды:
     Бастарды в полной воле отца,  обязаны  помогать  законным братьям в размере,  установленном отцом. Имуществом бастарда и его свободой распоряжается только отец. «Племянник дядю и брат брата рабом не делает».  Родовая фамилия в 1 слог, наследуется детьми бастардов без изменений. У детей бастардов обязанностей перед родом нет.
     Отец обязан содержать до совершеннолетия официально признанного бастарда, по достижению им совершеннолетия может выделить ему часть из нажитого, но не содержание. Девочки-бастарды содержатся только при проживании в семье, приданое им не выделяется, но возможны подарки к совершеннолетию или замужеству.
      У непризнанного бастарда обязанностей перед отцом нет.
Бастарда:
     1) признают с рождения,  забирают к себе и растят в своей семье
     2) оставляют у матери,  но оплачивают  обучение  и  т.п., мать и ребенок считаются членами семьи, но могут жить отдельно
     3) отказываются до рождения, никаких взаимных прав и обязанностей
     4) до 5 лет растит мать,  потом забирают, и мать освобождается от обязанностей, никаких прав на ребенка она не имеет
     1 – 3  – неписаная, но общепринятая практика по выбору отца и(ли) по договору с матерью.
     4 – закон

      В армии  – бастард и его потомки не выше старшего сержанта,  младшие сыновья и их потомки (боковые ветви) не выше полковника, наследники – карьера  не ограничена. Поэтому бастарды, как правило,  занимаются другими сферами деятельности, где ограничений нет.

0

13

– Слушается дело о заявлении Яржанга Юрденала, – ровным монотонным голосом заговорил полковник юстиции.
Это он уже один раз слышал. Гаор смотрел на небо, и слова полковника скользили мимо сознания, отзываясь слабым эхом где-то внутри под черепом.
– Заседание открытое.
– Я протестую, – взвизгивает Гарвингжайгл.
– Отклонено.
Перечисление проигранных Гарвингжайглом Юрденалом, Наследником рода Юрденалов, родовых реликвий и ценностей в денежном исчислении на день проигрыша...
Мерно двигает челюстью, гоняя во рту незажжённую сигарету, Малыш. Почему полковник не остановит его? Это не нарушает порядка или не хочет связываться с высоченным соответствующей комплекции ветераном? Шутили, что в строю после Малыша надо ещё пятерых вставлять, для равномерности понижения строя.
Тёмные глаза Моорны не отрываются от исхудавшего застывшего лица Гаора, и только твёрдая тёплая рука Арпана удерживает её, чтобы не сорваться и не вцепиться ногтями в наглые глазёнки младшего Юрденала: эта гнида ещё смела ей подмигивать, когда они входили и рассаживались.
Перечисление статей и пунктов, на основании которых...
Шуршит по бумаге карандаш Стига. «Как же великолепно держится друг. Во что его превратили, похоже, всю неделю били, и несмотря ни на что держится.  Я специально предварительно посетил несколько подобных заседаний. Но там уголовники, по судебному решению. Убийца четырнадцати человек визжал и ползал на коленях, там бились в истерике, падали в обморок крепкие сильные мужчины, не боявшиеся ни крови, ни смерти... Гаор, друг, я сделаю всё, всё что смогу.»
Зачитывается решение...
Неподвижен генерал, привычно сохраняя идеальную выправку. «Чёрт бы побрал этого законника, превратил обыденную рутину в спектакль, теперь пойдут сплетни. Карьера и так встала, так ещё и это. Но другого выхода не было, Игровая Компания – не по зубам, её правление не ликвидируешь в случайной перестрелке, и связи там очень серьёзные. Вот же не повезло, хуже нет на такого буквоеда напороться.»
Поводов для кассации не усматривается, решение приводится в исполнение...
– Яржанг Юрденал, имущество бастарда является вашей собственностью. Ваше решение.
– Продавайте.
– Да, всё продать, всё!
«И большой тебе прибыток от моего шматья, Братец? Награды тоже продадут?»
И словно услышав его непроизнесённое, монотонный голос полковника продолжил:
– Награды и знаки различия продаже не подлежат и передаются для утилизации. Приступайте.
Сержант юстиции подходит к столу и ловко – явно ему не впервые – снимает награды, срезает нашивки и сбрасывает их в коричневый бумажный пакет.
– Есть ли желающие приобрести что-либо из вещей сейчас?
– Да, – твёрдый голос Арпана. – Желаю приобрести эти папки и их содержимое. Сколько?
– Нет, – столь же твёрдый голос генерала. – Это к утилизации.
– Приоритет решения за Яржангом Юрденалом. К исполнению.
Папки отправляются в пакет к нашивкам и наградам.
– Больше желающих нет? Приступаем к оформлению.
В комнату вошли трое в форме Ведомства Учёта Несамостоятельного Контингента – Рабского ведомства. Быстро и ловко усадили Гаора на принесённый с собой табурет и один, рядовой, встал за его спиной. Разворачивается специальный переносной столик, раскладываются инструменты, пузырьки, разматывается провод, и с мягким чмоканьем входит в розетку вилка. Лейтенант надева¬ет резиновые перчатки. Рядовой хватает Гаора за волосы надо лбом и за них запрокидывает ему голову, придерживая другой рукой за плечо.
– И что тут у нас? – весело спрашивает лейтенант.
– Звезда на пять лучей, – скучно отвечает полковник.
Лейтенант перебирает инструменты.
– Впервые понадобилось, – объясняет он заминку, – при мне ни разу не пользовались. Ага, вот она. Чистенькая, похоже, ни разу в деле не была, вот и обновим.
Он подсоединяет к нужному стержню провод.  Смачивает ватку и протирает ею покрытый каплями пота лоб приговорённого. Запахло спиртом.
«Не закричать, только не закричать... Это не больно, не больнее осколочного, и пулевого, и каменного мешка в завале...»
Странно, вроде Гаор окружён со всех сторон, но всем отлично видно, как на его лоб над бровями другой ваткой наносится синее пятно и к нему приближается соединённый с проводом стержень с рельефной пятилучевой звездой на торце.
Гаор не закрыл, не отвёл глаз. Он выдержит, должен выдержать, отступить – погибнуть, надо выжить, кто выжил, тот победил...
Лейтенант плотно прижал, почти воткнул стержень в синее пятно и щёлкнул выключателем. Раздалось тонкое жужжание как от электробритвы.
Гаор молчал, только от прокушенной нижней губы поползли по подбородку, застревая в щетине, две красные струйки.
Лейтенант выключил татуировочный штамп, стер спиртом остатки краски и полюбовался результатом. На покрасневшей коже чётко выделялись пять расходящихся из точки лучей. Гарвингжайгл вдруг шумно со сладострастным всхлипом сглотнул. На мгновение скосил на него глаза жующий свою сигарету Малыш, да еле заметно поморщился стоявший у двери сержант юстиции.
Лейтенант уступил своё место напарнику. Рядовой, по-прежнему удерживая голову Гаора за волосы, другой рукой сдёрнул с его плеч рубашку, практически оголив до пояса, и снова взял за плечо. Второй лейтенант взял со стола тёмную, шириной в полтора пальца полосу, помял её, проверяя упругость.
– Триста двадцать один дробь ноль ноль семнадцать шестьдесят три.
– Принято, – отозвался полковник, делая пометку в бумагах.
Полоса окружает основание шеи, концы накладываются друг на друга, вставляется шпилька, и специальные щипцы намертво скрепляют её. Ошейник надет.
Лейтенант повертел его, проверяя, как скользит по коже – достаточно плотно, чтобы не снять, и свободно, чтобы не мешал дышать и есть, – и кивнул рядовому. Тот отпустил голову и плечо новообращённого раба, поправил на нём рубашку, поднял и поставил, прислонив к стене. Потом они так же быстро и ловко собрали всё и ушли.
В комнате очень тихо. Вздымалась и опадала грудь Гаора, но его дыхания не было слышно. Так же неподвижно и молча сидели остальные, и стоял у двери сержант.
– Оформление закончено, – сказал полковник.
Но молчание продолжалось, никто не шевельнулся.
– Вот! – вдруг визгливо крикнул Гарвингжайгл.
Все вздрогнули и повернулись к нему.
– Вот, теперь ты на своём месте, грязный ублюдок! Полукровка вонючая!
Сидевший рядом генерал, чуть заметно покосился на него, и он замол¬чал, как подавился. Сержант юстиции посторонился и открыл дверь, кивком показал Гаору, что тот должен идти. Гаор, единственный, словно и не заметивший вопля Гарвингжайгла, оттолкнулся от стены скованными руками и шагнул к двери. Звонко щёлкнули каблуки: трое ветеранов вскочили и вытянулись в струнку, вскинув ладони к козырькам в прощальном салюте. Но Гаор был уже у двери и шагнул в неё, не обернувшись.
Полковник закрыл папку, и этот тихий щелчок окончательно разрушил тишину.  Быстро собирал свои бумаги Стиг Файрон, Арпан обнял тихо плачущую Моорну за плечи и мягко поставил её на ноги. Зазвенев наградами, встал Яржанг Юрденал, и тут Гарвингжайгла прорвало.
– Подумаешь, ветеран! – вдруг заорал он. – Сиделец из Чёрного Ущелья, отсиделся в пещере, хорёк норный! Вонючка армейская!
Раздалось громкое сопение, и Малыш, до этого оцепенело глядевший на закрывшуюся за Гаором дверь, развернулся и медленно пошёл на Гарвингжайгла. Вьюн и Сало с двух сторон повисли на нём гирями, что-то быстро шепча, но это явно не остановило бы его. Гарвингжайгл замолчал и попятился. У Арпана заблестели глаза, он отпустил Моорну и стал заходить сбоку, отрезая Гарвинжайгла от сержанта.
– Стой! – вдруг гаркнул Стиг.
Малыш недоумённо посмотрел на него.
– Рядовой, смирно! – тем же «строевым» голосом продолжил Стиг.
Малыш привычно вытянулся, открыл рот, но сказать ничего не успел.
– Вынь мозги из задницы! – приказал ему Стиг и добавил такое, что вся троица ветеранов широко ухмыльнулась и расслабилась.
Яржанг Юрденал с интересом посмотрел на «штафирку», столь виртуозно владеющего армейским жаргоном.
– Гарвингжайгл Юрденал, – вдруг раздался голос полковника, – в пределах моей компетенции я налагаю на вас штраф за высказывание неуважения к армии.  В виду вашего банкротства, выплата штрафа возлагается на вашего отца Яржанга Юрденала.  Стиг Файрон, на вас налагается штраф за употребление вульгарных выражений в присутственном месте.
Стиг повернулся к полковнику и вежливо склонил голову, блеснув очками.
– Разумеется, полковник. Приношу свои извинения.
Сержант подошёл к полковнику, взял штрафные квитанции и вручил их Яржангу и Стигу.
– Касса на первом этаже, – сказал полковник. – Сержант, готовьте следующее дело.
Юрденалы вышли первыми. Моорна непроизвольно брезгливым жестом подобрала юбку, когда они проходили мимо неё.
– Вы остаётесь на следующее слушание? – спросил сержант.
– Нет, благодарим вас, – ответил за всех Арпан. – Идём, Моорна.
За те несколько секунд, пока они говорили с сержантом, Юрденалы ушли к лифту, а они все вместе пошли в другую сторону, к лестнице, избегая даже случайного столкновения.
– Штраф большой впаяли? – спросил на лестнице между этажами Вьюн.
Лестница была пуста:  все предпочитали пользоваться  лифтами,  но Стиг ответил подчеркнуто официально.
– Строго в соответствии с законом.
– Понятно, – кивнул Сало.
Арпан и Моорна шли впереди, а они все четверо сзади. Вьюн переглянулся с товарищами и спросил.
– Ты где так загибать научился?
– В общевойсковом училище, – усмехнулся Стиг, – меня перед самым выпуском выгнали.
– Это ты... – Малыш перевел дыхание, – с ним?
– Да, – твёрдо кивнул Стиг. – Мы однокурсники. И друзья.
– Понятно, – повторил Сало. – Только он там, а ты...
– Там же где и вы, – огрызнулся Стиг, – его сослуживцы.
– Однополчане, – поправил его Вьюн.
– Тем более. Много мы ему поможем, если в соседней камере окажемся.
– А можно помочь? – порывисто обернулась к ним, едва не упав, Моорна.
Стиг вздохнул.
– Очень трудно.  Поводов для кассации нет.  Всё строго по закону. Официально... пока не вижу вариантов.
– А если выкупить, – вдруг предложил Малыш, – шумнём ребятам, скинемся. Наберём...
– И станешь его хозяином? – перебил его Сало. – Не дури, Малыш, ты ж его знаешь, он первый тебе морду за такое набьёт.
– Тебе можно набить морду? – весело удивился Арпан, стараясь разрядить обстановку и перевести разговор.
– Он может, – шумно вздохнул Малыш.
«Ему ты позволишь», – мысленно уточнил Стиг.
Они уже были на первом этаже,  и он стал прощаться.
– Мне ещё штраф платить.
– Если много, – начал Вьюн, – это ж ты из-за нас.
Стиг шёпотом – вокруг сновали посетители, служащие, охрана – объяснил ему, куда следует засовывать глупый язык, сказал Арпану, что непременно заглянет к ним в редакцию, и независимо помахивая портфелем, не спеша, пошёл платить штраф. Конечно, хотелось бы посмотреть, как платит штраф за высказанное сыном-банкротом неуважение к армии генерал спецвойск Яржанг Юрденал, но спецвойска не любят свидетелей – это раз, они все и так «засветились» в генеральских глазах – это два, и надо кое с кем переговорить из отдела утилизации по поводу рукописей Гаора – это три. Да, рукописи, безусловно, важнее зрелища генеральского унижения. И любой скандал сейчас только повредит Гаору – это четыре.

+3

14

Гаора провели через комнату ожидания приговора, опять по тому же коридору к лифту. Наручники не снимали, и боль в запястьях смешивалось с болью на лбу и шее.  Шёл он сам и даже не спотыкался, но его всё равно не так вели, как придерживали, молча, направляя на поворотах. Воспалённо горели глаза и горло, временами становилось трудно дышать, но сознания он не терял. Не дождутся они, чтобы он в обмороки падал!
Его втолкнули в клетку лифта и долго опускали вниз. Он следил глазами за проплывающими мимо полосами этажей, но даже не пытался считать. Это уже неважно. Куда надо, его отведут. Чёрт, как зудит лоб, и шея, и всё тело чешется, ну да, там же тоже отрастает. Гаор старался думать о чём-нибудь, лишь бы не вернуться в тупое оцепенение первых суток одиночки. Чтобы выжить, надо видеть на триста шестьдесят градусов, слышать, как по ту сторону фронта заряжают пушку, кожей чуять приближение бомбардировщика. Огонь любит только тех, кто любит себя. Помоги себе сам, тогда и Огонь поможет.
Лязгнув, остановился лифт, открылась дверь, и он сам перешагнул через порог в очередной казённо светлый и чистый коридор. Бледный, будто никогда не бывал на солнце, немолодой сержант с ярко-зелёными петлицами Рабского Ведомства достал из проволочного кармана на стене лифта листок, прочитал и молча, повернув Гаора за плечо, сверил номер на ошейнике с записью.
– Всё правильно. На отправку, – и подтолкнул его к стоящим вдоль стены людям,  скованным за наручники общей цепью.
– Ровно двадцать, – доложил рядовой, пристегнувший Гаора к общей цепи. – Комплект, сержант.
– Отправляй.
– Вперёд, марш.
Лязгая, задёргалась цепь. «Не в ногу идут», – сразу сообразил Гаор. Ладно, не его это дело, команды «Взять ногу!» – нет, так что... пойдем по-вольному. У него непроизвольно дрогнули в усмешке губы: так нелепы здесь эти обычные, памятные по училищу слова. И боль в прокушенной губе заставила очнуться. Перед ним высокий прихрамывающий на правую ногу мужчина в клетчатой, как и у него, дешёвой рубашке и мятых костюмных брюках, скованные руки сжаты в кулаки, на пальце татуировка – кольцо. Значит, уголовный, по приговору. Ну а других здесь быть и не может. Волосы у переднего чёрные как у чистокровного и короткие, то ли не успели отрасти, то ли не полукровка. Но разве чистокровных обращают?
– Стой.
Впереди лязгая, распахивается дверь.
– К отправке.
– Где сопроводилка?
– Держи.
– Ещё две ездки и сменяемся.
– Наконец-то.
– Минк, идем в пивную?
– Сегодня не могу.
– Чего так?
– Ну, как знаешь.
– Подай правее, мне не развернуться.
Они шли по подземному гаражу сквозь этот обычный рабочий шум мимо фургонов-перевозок. Шофёры, механики, охрана, чиновники, рядовые и сержанты, в форме и в штатском... Конвейер – вдруг понял Гаор. Это не отдельные случаи, а отработанный, отлаженный конвейер.
– Стой.
– Загружай.
– Пошёл.
Их отстёгивали от цепи, вталкивали в машину и рассаживали по скамейкам вдоль бортов, ловко пристёгивая специальными скобами за наручники. Гаор стоял последним и оказался у самой двери.
– Закрывай.
Захлопывается дверь.
– Поехали.
Глядя вверх, на затянутый решёткой, а поверх неё сеткой открытый люк в потолке, Гаор ждал.
Проехали под лампой, второй, остановка... на выезде, и вот оно – небо! Он вдохнул всей грудью, преодолевая боль, проталкивая внутрь стоявший в горле комок.
– Где едем? – спросил вдруг кто-то.
– А то не знаешь куда? – ответили ему.
Кто-то выругался, ещё кто-то всхлипнул и заплакал. Гаор молча смотрел в проплывающее небо, мутное, то ли от частой сетки, то ли от набежавших облаков. Но хорошо, что люк открыт, а то и задохнуться недолго. Но они нужны живыми, так что... Ехали быстро, и ветер бил его по лицу, трепал волосы, выдавливая и тут же высушивая слёзы.
– Я чистокровный, они не имели права...
– Раньше надо было права качать...
– Пошли вы...
Разговаривали привычно тихо, вполголоса. Битые. Но и рабство по приговору за кражу булки не дадут. Ну, всё, вот теперь всё. А Кервин не пришёл. Почему? Не захотел, побоялся? Интересно, парни откуда узнали? Известили? Кто? Наверняка, Кервин. И Жука он. Про Жука сам ему как-то рассказал, и Кервин загорелся, чтобы Жук у них по проблемам законности выступил. Обещал свести, да всё недосуг было. Теперь они без него. Ну, про Жука понятно, а парни... Обалдуи, вздумали ему прощальный салют отдавать. Как бы им за это солоно не пришлось, придерутся и, ну, не трибунал, а льготы ветеранские могут урезать. Тот же гадёныш вой подымет, а генерал не откажет. Он впервые про себя не назвал их отцом и братом. И поймав себя на этом, улыбнулся.
– Чего лыбишься? – спросил сосед.
– Тебя не спросил, – ответил Гаор, не поворачивая головы.
Ставить себя сразу надо, исправлять всегда трудно.
– Ты того... – сосед не договорил, угрожая не словами, а интонацией, что всегда действует лучше слов.
– Ты тоже не этого, – посоветовал он таким же намёком.
Машина мелко затряслась, как переезжая через рельсы. Если он ничего не путает, то уже недалеко. Рабское Ведомство за складами. Там и железная дорога, и шоссейки. На склады ему как-то приходилось ездить, ещё в училище. Он не пошёл в увольнительную, и каптенармус взял его с собой за амуницией. Его и ещё двоих, тоже оставшихся, нет, оставленных на выходной в казарме. И когда уже служил, тоже случалось. Он помнит: целый город. Вот и опять затрясло, в пятый раз. Пятая колея.
– Склады что ли?
– Они.
– Значит, скоро.
– Бывал уже?
– Или торопишься?
– Не бойсь, не опоздаем.
Кто-то даже рассмеялся, но тут же поперхнулся и закашлялся. И кашлял долго, надсадно, с хриплым бульканьем.
Под этот кашель они и доехали.
Выгружали их опять в подземном гараже. Отстегнули, вывели, поставили вдоль стены.
– Не оборачиваться. Не разговаривать.
У Гаора ощутимо мёрзли ноги, да и остальные потихоньку переминались на цементном полу. Вышел он первым и стоял с краю, но у надзирателей, видно, свои расчёты, потому что из строя выдёргивали не подряд, а по какому-то своему выбору. Наконец ткнули дубинкой в плечо и его.
– Ты. Пошёл.
У стола сержант с зелёными петлицами, на столе бумаги, рядом на полу корзина с наручниками. Сержант молча проверил номер на его ошейнике, приподнял ему волосы и долго разглядывал клеймо. Потом листал бумаги, что-то вычитывал. Он равнодушно ждал. Его ни о чём не спрашивали, а даже до училища, ещё Сержант ему объяснил, что лезть с пояснениями – это только себе вредить. Наконец сержант принял решение.
– В седьмую.
С него сняли наручники – руки сразу бессильно упали вдоль тела, отозвавшись болью в плечах – и скомандовали.
– Руки за спину. Вперёд.
Потом Гаор много раз думал, что заставило сержанта сделать этот выбор. Потому что долгое раздумье, листание справочников и списков и решение поместить его именно в седьмую камеру, спасло его. Если не сохранило жизнь, то от многих колотушек и неприятностей избавило. Чем бы ты ни руководствовался, старший сержант Рабского Ведомства на первичной сор¬тировке в Центральном Накопителе – Большом Отстойнике по-простому – сочувствием или трезвым расчётом, нежеланием портить товар перед продажей или солидарностью с ветераном – на мундире сержанта теснились нашивки за ранения и бои, но спасибо тебе. Но понял это Гаор потом, а оценил ещё позже.
Здесь лифтов не было. Его спустили на два пролёта по обычной лестнице, открылась решетчатая дверь, и перед ним неожиданно шумный, заполненный гулом множества голосов коридор.
– Вперёд.
Слева глухая стена, справа решетчатые стены камер. За решётками оборванные, лохматые, небритые, в ошейниках... Некоторые стоят у решёток, с интересом разглядывая проходящих, а многие и голов не поворачивают, занятые своими делами.
– Стой.
Надзиратель откатывает дверь.
– Заходи.
Он медлил, и ему помогли пинком в спину. За спиной лязгнул, отгораживая его от прежнего мира, замок.
– Ребя, новенький!
Его сразу окружили, и он инстинктивно прижался к решётке, пытаясь прикрыть спину, получил несильный, но ощутимый укол как от тока и невольно шагнул вперёд.
– Эй, паря, ты чего?
– Да он новик, лоб красный!
– Ребя, обращённый!
– Слон, обращённого сунули!
Что прирождённые не ладят с обращёнными, он узнал позже, а о причинах этой вражды не так узнал, как сам потом догадался, и в драках участвовал на стороне прирождённых. А тогда просто почуял грозящую опасность, и попытался поднять, прижать к груди сжатые кулаки, но онемевшие от наручников руки плохо слушались, а рабов было слишком много.
– Ща мы его...
– В параше купнём!
– Точно!
– Давай его сюда!
– Ребя, а рыжий он чего?
– Ублюдок всё равно...
– Ща мы тебя, тварь ублюдочная...
– Слон, клеймо ему посмотри, ворюга или мочила.
– Один хрен, в парашу его.
Стиснув зубы, он молча отбивался, но его скрутили, поставили на колени и, больно схватив за волосы надо лбом, запрокинули голову. И огромный, чуть ли не больше Малыша раб, которого остальные называли Слоном, сопя навис над ним. От боли и обиды – на колени его никогда не ставили – у него выступили слёзы, и он зажмурился, чтобы не показать их.
– Чегой-то не пойму, – прогудел над ним Слон.
– А ну  к свету поверни!
– Эй, ребя, кто такое видел?
– Ни хрена себе!
– Это чтой ж такое будет?
– Эй, Седого кликнете.
– Седой, глянь, чего такое?
– Ну-ка, – прозвучал над ним спокойный и чем-то отличный от других голос. – Действительно, странно, никогда не видел. Эй, парень, открой глаза.
Его по-прежнему держали, но, уже не причиняя боли, и он открыл глаза. И увидел продолговатое от худобы лицо с еле заметной короткой седой щетиной у рта и на подбородке, седой короткий ёжик, не закрывающий лоб, и на лбу посередине над бровями синюю татуировку клейма. Круг и в кругу звезда в три луча.
– Когда клеймили?
– Сегодня, – прохрипел он.
– Статья?
Он назвал намертво впечатавшийся в сознание номер.
– Не слышал, – пожал плечами Седой. – А словами.
– Я бастард.  Наследник проиграл родовые ценности, и меня продали в уплату долга.
Сказал и сам удивился, что удалось сказать так легко и внятно.
– Он проиграл, а тебя продали! – присвистнул кто-то.
– Седой, бывает такое?
– Я слышал о таком, – медленно кивнул Седой. – Но это было очень давно. Неужели этот закон не отменили?
Он промолчал.
Его отпустили, но он по-прежнему стоял на коленях, запрокинув голову.
– И что за семья? – спросил Седой.
– Юрденал.
– Яржанг Юрденал? Спецвойска?
– Да.
– И ты его бастард? – удивился Седой и кивнул. – О нём я слышал. Этот мог.
Седой повернулся к Слону и сказал несколько непонятных незнакомых слов. Все зашумели, но уже явно доброжелательно, а Слон кивнул.
– Ладноть.
– Вставай, – улыбнулся ему Седой. – Пойдём, определим тебе место.
Он встал и пошёл за Седым.
Нары в камере шли в два яруса вдоль дальней стены. Не помещавшиеся на нарах спали вдоль боковой стены прямо на полу. Третью стену, где располагались параша – углубление в полу с автоматическим стоком – и  в шаге от неё кран, из которого капала вода, собираясь в небольшой раковине, не занимали. У крана сыро, у параши – позорно. Четвёртая стена – решётка.
Седой подвёл его к нарам.
– Вот сюда. Подвиньтесь, ребята.
Двое показавшихся ему на одно лицо парней со светлыми волосами до бровей и золотистым пухом на щеках подвинулись. Его удивило, что Седой не скомандовал, не попросил, а... предложил, а ещё больше готовность, с которой парни выполнили это предложение. Он сел, оказавшись между ними и Седым. Вокруг толпились остальные, разглядывая его с интересом и без явной вражды. В ушах вдруг пронзительно зазвенело, беззвучно встал перед глазами ослепительно чёрный куст взрыва, и всё исчезло...

+2

15

Сомлел...
– Пусть полежит...
– Ладноть, отойдёт...
– Но скажи, бывает же такое...
– Все они, чистокровки, сволочи, но чтоб сына...
– Он бастард...
– Это и есть сын...
– Седой, так?
– Так, если не от жены...
– Так всё равно, сын, своя кровь...
...Голоса доносились глухо, как издалека или через воду. Он сидел, а сейчас лежит. На голых досках. И под затылком у него скомканная ткань. Тело мокрое от пота, чешется и зудит лоб. Гаор медленно поднял руку, но дотронуться до лба не успел: его несильно шлёпнули по руке, сбрасывая её вниз.
– Очнулся?
Гаор открыл глаза и увидел сидящих рядом Седого и полуголого пар¬ня, у которого грудь и предплечья густо покрывали светлые закручивающиеся кольцами волоски. Сообразив, что рубашка парня пошла на его изголовье, Гаор попытался сесть.
– Лежи, – остановил его Седой.
– Ничо, не замёрзну, – улыбнулся парень. – А губу тебе чего продырявили?
– Это я сам, – медленно, трудно выговаривая слова, ответил Гаор, – прикусил, чтоб не закричать.
– Это на клеймении значить, – парень уважительно покрутил головой. – А я кричал.
– Так тебе сколь было? – засмеялся сидевший с другой стороны парень.
– А как всем, дитё ещё.
– Ну вот. Дитю можно. И надзиратели любят, когда кричат. А ты, паря, лоб не трогай. Дня два позудит и пройдет.
Гаор невольно посмотрел на Седого, ожидая его слова.
– Всё правильно, – кивнул Седой, – надо перетерпеть, а то заразу занесёшь, нарывать будет.
– И заместо круга кубик получится, – подхватил полуголый.
Грохнул дружный хохот. Видимо, это была шутка, но Гаор её не понял. Седой смеялся вместе со всеми, а, отсмеявшись, стал объяснять.
– Клейма разные. У прирождённых круг, покажи ему, Чалый.
Полуголый охотно приподнял ладонью свою спутанную чёлку, показав татуировку.
– У обращённых в зависимости от статьи, – продолжил Седой. – У вора точка, убийца – точка в квадрате, волна – насильник, треугольник – за долг. Вот и смеёмся, как из прирождённого в убийцы попасть можно. Понял?
Гаор осторожно кивнул.
– Да. А... у вас?
– Запомни, мы все на ты. За другое, как за насмешку, и врезать могут.
– Могём, – кивнул Чалый, слушая с таким интересом, будто и ему это было в новинку.
– А у меня авария с жертвами. – продолжил Седой. – А круг в знак того, что всё выплачено, и я теперь считаюсь прирождённым. Наружный круг ставят только должникам и когда по приговору предусмотрена компенсация. Тебе тоже когда-нибудь поставят.
– Нет, – Гаор оттолкнулся ладонями и сел, протянул рубашку Чалому. – Держи, спасибо. Мне до смерти не рассчитаться.
– И какая сумма? – спросил Седой.
Гаор вздохнул.
– Восемьсот девяносто пять тысяч. И ещё проценты за хранение.
– Чего-чего? – удивились столпившиеся вокруг.
– Ты чо, паря?
– Таких деньжищ не бывает.
– Ты того, на голову битый, что ль?
– Седой, скажи.
Седой невесело усмехнулся.
– Значит, бывает. Но знаешь... ты грамотный?
– Да. А что, это... важно?
– Среди прирождённых грамотных почти нет, а, – Седой снова усмехнулся, – грамотные рабы тоже нужны. Им и цена другая, и выплаты другие идут. Ладно. Иди, попей, и лицо обмой, только лоб не мочи.
Гаор послушно слез с нар и пошёл к крану, на всякий случай настороженно следя за окружающими. Но все были заняты своими делами и внимания на него не обращали. В раковине скопилась вода, и он зачерпнул её, осторожно промыл глаза и щёки, рот, подбородок. Щетина неприятно, нет, непривычно колола ладони. И к этому тоже надо привыкнуть. Умывшись, он подставил ладони под капающую из крана воду, подождал, пока наберётся пригоршня, и напился. Вода показалась необыкновенно вкусной. На мгновение снова закружилась голова, и он постоял, опираясь ладонями о раковину.
– Эй, Рыжий, чего встал.
Вот и назвали – понял он. Нет Гаора Юрда, есть Рыжий. Ну, так и быть по сему.
Он отошёл от раковины, уступив мужчине с перебитым носом, и осмотрелся. Уже по-новому: приглядываясь и запоминая.
Вон Слон полулежит на нарах и разглядывает потолок, в углу у решётки стоят пятеро и о чём-то трепятся. Трое играют в чёт-нечёт. Интересно, на что здесь играют? В казарме играли на сигареты, пайковый сахар, ну и на деньги, понятно. А здесь? На верхних нарах то ли спят, то ли так валяются... Все, как и он, босиком, в рубашках и штанах, есть рваные, есть заплатанные. Так что... ничем он не выделяется, такой как все. «Форма одежды – обычная», – усмехнулся он про себя. Чалый рубашку надел, но застёгивать не стал, а завязал полы узлом на животе, и у многих так. Запомним. Седой сидит на нарах и смотрит на него чёрными, сразу и грустными, и смеющимися глазами.
Гаор медленно, опасаясь резким движением вызвать повторный приступ – с ним такое уже было после контузии на Валсской переправе и он тогда с месяц провалялся в госпитале, попал на экспериментальный курс лечения едой и сном, подвезло – вернулся к нарам и сел на своё, да уже своё место рядом с Седым.
– Ничего, парень, – улыбнулся ему Седой. – Выживешь. А сейчас полежи, если хочешь.
– Да нет, – Гаор сел поудобнее. – Належался, когда к оформлению готовили.
– Первичная обработка, – кивнул Седой, – помню. Тебя сколько держали?
– Неделю, наверное, – неуверенно ответил Гаор. – Меня со счёта сбили, смещённым режимом.
Седой смотрел на него всё с большим интересом.
– И кем был?
– Когда? – ответил Гаор вопросом и стал рассказывать. – Военное училище, потом армия, потом демобилизовался, когда перемирие подписали, нас многих так, ну и... – о работе в газете он решил пока не говорить, – по-всякому приходилось.
Седой, внимательно глядя на него, понимающе кивнул.
– Но к блатным ты не пошёл, – он не так спросил, как сказал.
Гаор пренебрежительно дёрнул плечом.
– В дерьме не копаюсь.
– Там тоже по-всякому случается, – задумчиво сказал Седой.
– Так, паря, слышь, – вмешался молча слушавший их, лёжа с другой стороны от Гаора, парень. – Ты чо ж, воевал?
– Да, – твёрдо ответил Гаор.
– А братан твой? Ну, нам Седой, пока ты, сомлевши был, объяснил, что бастард с наследником братья. Он-то чего?
– Он играл, – хмыкнул Гаор и с внезапно прорвавшейся злобой, – и по шлюхам дорогим бегал. Отец его в университет воткнул, а он ни хрена...
– Куды ткнул? – перебили его незаметно собравшиеся слушатели.
– Высшая школа, – ответил за него Седой.
– Ага, понятно.
– Давай, Рыжий, дальше-то чего?
– А ничего. Я работал, отчисления делал.
– Кому?
– Задолжал что ли?
Гаор снова вздохнул.
– Я бастард.  Положено отцу сорок пять процентов с любых заработков бастарда.
– Это сколько?
– Седой?
– Половина.
– Ни хрена себе!
– Да у нас бы за такое, чтоб с сына так тянуть, живо бы вздули.
– Точно!
– Ну, матери дай, она тебя кормила, теперь ты её корми...
– Это ежели не угнали.
– Само собой, не об этом речь.
– Ладно вам, заткнулись, а потом?
– А потом суп с дерьмом, – зло, заново переживая всё случившееся, ответил Гаор. – Приехали… на работу ко мне, руки завернули, в ящик засунули и привезли. Объявили, что отец заявление подал, и отправили на обработку.
– Даа...
– Бывает же...
– За старшего брата, значить, ты и пошёл.
–- Он моложе меня, – устало сказал Гаор. – На три года. Только он наследник, а я бастард.
– А мать? – спросил кто-то в наступившей тишине. – Она-то чего?
– Я и не помню её, – Гаор сглотнул вставший опять в горле комок. – Меня в пять лет отец у неё забрал, больше я её не видел, даже имени её не знаю, может, и нет её уже, а может, и жива. Не знаю.
Он замолчал, и наступила тишина. Почему-то, он ещё не знал почему, но они как-то иначе говорили о семье. Не понимали, что не мать, а отец главный, старшинство считали по годам.
Тишину вдруг нарушил вопль. Кричали где-то дальше и от боли. Гаор вздрогнул.
– У блатяг это, – сразу объяснили ему.
– Ништяк, нас не касаемо.
– Ребя, а никак жрачку везут.
– Ладно, Рыжий, потом доскажешь.
Тут и он услышал приближающиеся визг и лязганье железных колёсиков по цементному полу. В коридоре у их решётки появился надзиратель в мундире без знаков различия, но с зелёными петлицами, постучал дубин¬кой по решётке.
– Старший, подготовь камеру.
– Встать, – гаркнул, слезая с нар, Слон. – По четыре становись.
Седой легко соскочил с нар.
– С Чеграшом вставай, – бросил он через плечо Гаору, проходя вперёд, к Слону и ещё двоим.
– Я Чеграш, – дёрнул его рукав светловолосый и черноглазый парень.
До этого он молча лежал над ним на верхних нарах, свесив голову и слушая.
– Зима, Гиря, где вы?
– Да здеся.
Двое, примеченных Гаором в самом начале почти одинаковых парня, встали с другой стороны. Слон оглянулся на них и кивнул.
– Полный комплект, господин надзиратель, – загудел он.
– Эк ты по-учёному загибать стал, – засмеялся надзиратель, – ещё раз попадёшь, так и читать научишься.
– Это ежели приказ такой будет, господин надзиратель, – почтительно, но без подобострастия ответил Слон.
Надзиратель откинул решетчатую заслонку, сделав окно.
– Первая четвёрка. Подавай, – скомандовал он.
Слон бережно принял четыре кружки с дымящейся жидкостью и квадратную буханку, уже разрезанную на четвертушки.
– Вторая четвёрка, – командовал надзиратель. – Пошёл.
Гаор был в последней седьмой четвёрке.  И когда Чеграш получил их паёк, первые уже доедали.
– Лопайте, – надзиратель захлопнул заслонку. – Чтоб когда вернусь, не ждать никого.
И пошёл дальше к следующей камере.  За ним двое рабов в оранжевых с зелёным комбинезонах волокли тележку с кружками и буханками.
Взяв у Чеграша свою пайку, Гаор жадно глотнул горячей непонятно пахнущей жижи и впился зубами в хлеб.
– Однако наголодался ты, – покачал головой Чеграш. – Иди сядь, чтоб ровно ложилось. И не спеши, комом ляжет. Потом намаешься.
Гаор кивнул и побрёл к нарам, жуя на ходу. Сидя он допивал последние глотки. А допив, всё ещё сжимал кружку обеими ладонями, будто греясь.
– Давай сюда, – отобрал у него кружку Чеграш. – Вона идёт уже.
Надзиратель принял по счёту кружки и ушёл.  Сыто  отдуваясь, рабы разбрелись по камере.
– А вот случилось мне, братцы, – начал кто-то, – в Таргуйском отстойнике побывать. Так там, – рассказчик сделал паузу, и слушатели, видно, знавшие продолжение, заржали, подбадривая.
– Так там, – польщёно продолжил выделявшийся даже здесь своими лохмами и бородой мужчина, – так там мужики с бабами вместях!
– Врёшь! – подначили с верхних нар.
– А и не вру! На ночь по клетушкам разгоняет по отдельности, это да. А днём как с утра на прогулку всех выпустят, так и держат на дворе, а двор-то общий!
– Так двор, а не камера!
– А тебе что, может, и постелька нужна?
– С перинкой!
– Эй, паря, а ежли дождик?
– Так бабой и прикроешься, чуня!
Хохот гулял по камере.  Невольно рассмеялся и Гаор. Седой одобрительно кивнул головой и повторил сказанное раньше.
– Выживешь.
– А надо? – вырвалось у Гаора.
– Обязательно надо, – твёрдо ответил Седой.
– Кто выжил тот и победил? – попытался улыбнуться Гаор.
– Это точно, – сказал слушавший их сверху Чеграш, – сам придумал?
– Нет, – честно ответил Гаор. – От хорошего человека услышал.
– Молодец, что запомнил, – улыбнулся Седой.
– Людей слушать надо, – согласился лежавший рядом с Гаором Зима. – Я вот когда из посёлка на завод попал, пропал бы ни за что, кабы не люди. А не малец ведь, работал уже, а на заводе другое всё. А заводского на поле выпусти, он тоже враз не потянет.
Зима говорил медленно и обстоятельно, слушать его было легко. Да и по делу же.
Донёсся стук дубинки по решетке и голос надзирателя.
– Поверка. Старшие, приготовить камеры.
– Ща и пошабашим, – спрыгнул вниз Чеграш.
– По пять становись, – гаркнул Слон.
Гаор уже привычно встал рядом с Чеграшом.
Подошёл надзиратель и откатил дверь.
– Выходи. Первая – марш.
Привычно выполняя строевые команды, незаметно для себя Гаор выпрямился и подтянулся. Его выправка привлекла внимание надзирателя.
– Ишь ты, – хмыкнул он, – как на смотру.
Гаор открыл было рот, но тут же получил еле заметный пинок в бок от Чеграша и понял, что должен промолчать.
Пока надзиратель пересчитывал выведенных в коридор рабов, изредка сверяясь со своим списком, причем, как заметил Гаор, называя не номера, а клички, хотя в списке – он прищурил глаза, вглядываясь – да, стоят номера, двое других надзирателей быстро обыскали камеру. И в камеру их запускали, так же быстро и умело обыскивая.
С лязгом задвинулась дверь,  и надзиратели пошли дальше.
– Ща они блатяг бить будут, – сказал Чалый.
– За что? – не удержался Гаор.
– А там голозадые все, шебаршатся долго, – хохотнул кто-то.
Про волосатые задницы Гаор слышал ещё от училищных сержантов, и считалось это серьёзным ругательством и даже оскорблением, а вот «голозадый»... – что-то новенькое. Хотя... додумать он не успел.
– Старший, принимай.
У их камеры стоял надзиратель, а рядом с ним опять нагруженная тележка. Через то же окошко Слон принимал стопки тёмных одеял и быстро раздавал их по четвёркам.
– Всем дрыхнуть, понятно? И чтоб выть не вздумали. Шкурой ответишь.
– Понятно, господин надзиратель, – ответил уже обтянутой мундиром спине Слон.
Как и остальные, Гаор лёг, завернувшись в шершавое и показавшееся очень тёплым одеяло. Многие заворачивались с головой, но ему Седой сказал.
– Лицо не закрывай, а то лоб натрёшь.
– Понял, спасибо, – ответил Гаор.
– Не за что, – усмехнулся Седой.
А Зима откликнулся уже сонным голосом.
– Другому помочь, так и тебе помогут.
– Спи, болтун, – не всерьёз сердито сказал ему Седой.
В камере погас свет, и на пол легла чёткая тень решётки: лампы в коридоре остались гореть, и их свет теперь казался особенно ярким.
– Отбой! – донеслась по коридору в наступившей тишине уставная команда и ещё: – Услышу кого, так плакать не дам.
– Присловье, Рыжий, такое есть, – шёпотом сказал Зима. – Бьют, и плакать не дают. Понял?
– Чего непонятного, – так же шёпотом ответил Гаор.
– Спите, – тихо сказал Седой. – Обоим накостыляют, – и совсем тихо прямо в ухо ему одному, – остальное завтра узнаешь. Не спеши.
Гаор послушно закрыл глаза, осторожно, чтобы не задеть соседей, поёрзал внутри одеяльного кокона, укутывая ноги. Спать вот так, вповалку, прижавшись друг к другу, ему не впервой, только одеял не было, заворачивались в плащ-палатки, жёсткие, встающие над тобой коробом. Для тепла ложились попарно, спина к спине. Одну плащ-палатку подстелить, другой укрыться. Плащ-палатка спасала от сырости, но не давала тепла, и тогда, засыпая, он чувствовал, как каменеет, замерзая под ним, земля. А сверху сыпались мелкие колючие снежинки, они били, кололи лицо, от них, да ещё, чтобы своим дыханием нагреть получившееся убежище изнутри, заворачивались с головой. Мешает ошейник, хочется, если не снять, так оттянуть, сдвинуть, всегда разрешалось на сон расстёгивать воротники, но ошейник – не мундирный воротник. Надо не думать о нём и спать. Завтра... а что будет завтра? Храп, сонное бормотание, сопение... Не лучше казармы. И не хуже. Всё-таки не стреляют, и ночной тревоги с учебным марш-броском под полной выкладкой не будет. Хоть на этом... Чешутся лоб и шея под ошейником, ноют отогревающиеся пальцы на ногах и ступни, как он застудил ноги тогда в Алзонской долине, так и... хорошо не поморозил, было бы совсем хреново, дёргает в прокушенной губе, а всё-таки он не закричал, не порадовал гадёныша, тот любит, чтоб другому больно было, гадёныш от гада, как раньше не сообразил, дурак этакий, но бастарда только отцовская смерть освобождает, не убивать же отца. Думал, обойдётся, у других же обходилось. В нормальных семьях. «Этот мог», – сказал Седой. Что у отца жуткая слава, он давно знал. Спецвойска – вообще дело серьёзное, над ними только Политуправление, Тихая Контора, серая, мышиного цвета, неприметная форма без знаков различия, а то и вовсе в штатском, чтоб в спецвойсках карьеру сделать, это надо ни других, ни себя не жалеть, о них так и говорили: «Им ни отца, ни брата нет», – знал всё, но думал, что семья-то важнее, а он в семье. Бастард Юрденала. Член семьи. Убедился? Мало тебя, дурака, били. Но теперь-то...
– Спи, – тихо сказал Седой, – не трави себе душу.
– Разбудил? – откликнулся он виноватым шёпотом.
– Нет, я мало сплю. А тебе надо спать.
– Не могу.
– Через не могу. Ты ж военный. Приказано спать, значит, спи.
По тону Седого он почувствовал, что тот улыбается, и буркнул.
– Я демобилизовался.
Но приказ выполнил.

+2

16

Кервин вёл взятую напрокат машину, рассеянно оглядывая пустынные поля, редкие растрёпанные дождями деревья с наполовину оборванной листвой. Погода под стать настроению. Хорошо, что ни встречных, ни попутных машин и можно не отвлекаться, а то водитель он, мягко говоря и грубо выражаясь, но уж очень не хотелось идти пешком под осенним дождём, да и машина быстрее поезда, а ему надо успеть обернуться...
...Обычная редакционная суета, куча важных, неважных, экстренных, пустяковых и прочих проблем. Когда вся редакция в одной комнате, включая отдел доставки, толкотня и неразбериха обеспечены. И в этой суете, он не сразу обратил внимание, что у двери уже давно стоит и наблюдает за ними высокий парень в военной форме. Подтянутый и начищенный как на параде, но без оружия и с неожиданно живыми глазами на неподвижном, как и положено военному, лице.
– А тебе чего? – вдруг заметил парня Туал.
Зная, как этот хилый очкарик со скособоченными от постоянного сидения за письменным столом плечами и задиристым голосом действует на военных, он быстро выбрался из-за своего стола и пошёл к ним. Связываться с военным нельзя по очень многим причинам. Но против всех ожиданий, военный ответил достаточно миролюбиво.
– Вот, я читал, – и вытащил из-за спины – парень стоял по стойке «вольно», расставив ноги и заложив руки назад – аккуратно сложенную вдоль, но так, что виден заголовок, их газету.
Читатели к ним заходили. Но, как правило, это были знакомые, люди «их круга», а военные... да они даже представить не могли, что кто-то в форме будет их читать. Кроме цензуры, понятно. Но оттуда не приходят, туда вызывают. Это было уже интересно, и вся их редакция, забыв о спорах и проблемах, собралась вокруг неожиданного посетителя. Парень был явно ошарашен, но отвечал, что он демобилизованный, ветеран, их газету увидел на стенде у Центра Трудоустройства, ещё неделю назад, и ему понравилось, теперь покупает, когда видит, интересно, а статью Туала о разворовывании трофеев он не читал, но это так, все ветераны это знают, а про падение морали он читал, хлёстко написано. Речь у парня была правильная, без армейского лая, с редакционными девушками он говорил вежливо и отвечал на их вопросы, хотя все знают, что для армейских все женщины – шлюхи, и говорят они с ними соответственно.
– Давай, – позвал он парня, – проходи и садись.
Он усадил его у своего заваленного бумагами стола.
– Я Кервин, главный редактор. Показывай, что принёс.
Как он догадался, что не просто так, не просто читатель пришёл, сам потом не мог понять. И когда Гаор как-то его об этом за пивом спросил, отшутился. А тогда парень посмотрел на него как на колдуна и, помедлив, достал, звякнув медалями и значками, из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок, плотно исписанный мелким и очень чётким почерком...
...Почерк Гаора потом приводил в восторг и наборщиков, и редакторов, а случайно он узнал, что Гаор даже перепиской подрабатывал. Удивительно, сколько он успевал, жил бегом, будто... будто знал, что не дадут. Увидеть, написать, узнать, попробовать...
...Насупившись, зло сощурив глаза, парень следил, как он красным карандашом «крестит» его рукопись, вычёркивая, расставляя стрелки и редакторские знаки. Дойдя до подписи, он решительно убрал всё, кроме имени, и тогда, поглядев на закаменевшее лицо, объяснил.
– У нас подписываются только именами.
Жёсткое обветренное лицо дрогнуло.
– Это...  это напечатают? – севшим от волнения голосом спросил парень.
– А для чего ты это принёс? – ответил он вопросом и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Материал есть, теперь доведём его до ума. Гаор, правильно? – парень кивнул. – Это пойдёт. А что ты сам воевал и не понаслышке знаешь, это из текста, а не из подписи должно быть понятно. Смотри. Вот это значит, сделать одной фразой, это здесь совсем лишнее, оставь до другого раза.
Парень подался вперёд, сняв и положив на колено фуражку, следя за его карандашом уже с другим выражением.
– Вот, – закончил он, – всё понял?
– Да.
– Тогда бери бумагу, садись и перепиши.
Парень взял свой листок и огляделся.
– Вон к Моорне садись. У неё свободнее.
Моорна, поджав губы, сдвинула свои бумаги, освобождая угол.
– Ручка есть? И не тяни, – уже привычно распорядился он...
...Кервин свернул под указатель, выцветший настолько,  что незнающий не поймёт изображения. Осталось немного...
...Конечно, в штат Гаор не попал, штатных у них раз-два и обчёлся, не те у них финансы, чтобы платить штатникам, кроме самых необходимых, и никогда не жаловался на размеры или задержку гонорара. Работать совсем бесплатно Гаор не мог себе позволить, вернее, ему не позволяли этого ветеранская пенсия и обязательные выплаты отцу. Узнал он об этих выплатах случайно, и был поражён мелочностью генерала спецвойск Яржанга Юрденала. Обычаи, традиции... конечно, это часть культуры, даже её фундамент, но нельзя вечно жить по ним. Как в старинном подвале современного дома. Но сказать Гаору ничего не сказал: критиковать отца может только сын, это семейное дело и лезть туда никто не имеет права. А хватка у Гаора оказалась крепкая. Удалось свести его с одним знакомцем из «Ветерана», и Гаора стали печатать там. Он читал. Подчёркнуто беспристрастный тон, выверенные до точности боевых донесений слова и формулировки, а за ними истинная война. Это понимал даже он, ничего не знавший о ней, кроме официальных сообщений. Кровавая страшная машина, перемалывающая людей и... и Тихой Конторе не к чему придраться. Надо уметь! Арпан сказал, были две папки. Сволочь генеральская, согласен потерять в деньгах, лишь бы навредить. Ведь понятно, что только из злобы потребовал уничтожения рукописей...
…Кервин мягко снизил скорость, преодолевая неизменную лужу перед воротами. Узнавший его наёмный охранник, не спрашивая, открыл ему въезд. И как всегда его охватили тишина и покой. Машина медленно пробиралась между невысокими ажурными заборчиками, за которыми доцветали декоративные кусты, мимо опустевших беседок и детских площадок с неизменными песочницами и качелями. У изгороди из мелких вьющихся роз он остановился и вышел из машины. Вдохнул запах листвы, дыма, земли. Мир и покой. Жаль рушить. Но больше ему ехать не к кому.
Его не ждали: он не рискнул звонить и предупреждать, но встретили радушно. Как всегда.
– Кервин! Как удачно, у меня как раз готовы блинчики!
– Здравствуйте, тётя, – Кервин обнял и поцеловал её в щёку.
– А почему ты не привёз детей?
– В другой раз. Дядя дома?
– Конечно.  Как всегда закопался в свои манускрипты.  Если ты его оттуда вытащишь, буду благодарна.
Кервин ещё раз поцеловал её и пошёл к дяде.
– Не помешаю?
Дядя легко встал ему навстречу из-за стола.
– Уже помешал, но я не в претензии. Здравствуй, как доехал, как дети?
Кервин хотел ответить столь же формально,  но не стал.
– Из-за них я  и приехал.
– Разумеется, – кивнул дядя, – всё, что в моих силах. Да, я читал твою последнюю статью. Что за истерика? На тебя совсем не похоже.
Кервин понял, что дядя говорит о некрологе. Да, он так и назвал статью о случившемся с Гаором, так и писал её, задыхаясь от бессильной ненависти и подкатывающих к горлу слёз.
– Дядя, вы не знали его, это был такой человек... – он вдруг задохнулся, но справился с собой и закончил уже твёрдо. – У меня отняли друга.
– Допустим, – дядя прошел к дивану, сидя на котором они всегда беседовали, и который Кервин помнил с раннего детства, как одну из семейных, даже родовых реликвий. – Садись, поговорим.
Они сели и, как всегда, бесшумно появилась тётя, поставила перед ними на придиванный столик поднос с домашней настойкой в неизменном серебряном графинчике и села на подлокотник рядом с дядей.
– Согласен, – говорил дядя, наливая настойку в такие же серебряные рюмки, – это варварство, спекуляция на традициях. Проблему можно было решить и по-другому. Согласен, это плевок в ветеранов, но зачем так обобщать? Всё не так страшно. Можно найти какие-нибудь пробелы, лазейки, ещё древние знали, что забора без дырок не бывает.
– Бывает, – возразил он. – Бывает, когда их не хотят найти. Да, у генерала были и другие варианты, но он выбрал именно этот. Дядя, дело не в Гаоре. Судебное решение необратимо. Даже если отменят закон, закон крови, закон рабства, Гаору это не поможет. В лучшем случае, его передадут отцу. А это хуже смерти.
– Кервин, – укоризненно покачал головой дядя, – вот уж не ждал. Отец есть отец. Даже если он генерал спецвойск. Не самая м-м... культурная организация, но и Юрденал прежде всего отец. Он спасал даже не сына, а род, честь семьи. Ты же знаешь, что родовое – высшая ценность.
– Да, мы тоже спасали родовое. Нашли же вариант. Дядя, неужели если бы дед был жив, он бы продал тебя, или дядю Вирга, или ещё кого,  чтобы спасти родовой замок?
– Что ты говоришь? – не выдержала тётя, – Кервин, опомнись. Скажи ему, Варн!
– Разумеется, нет! Ты не смеешь даже думать так о деде! – не на шутку рассердился дядя. – Когда он умер, твой отец был ещё мальчишкой, но...
– Но по закону смерть отца освобождает бастарда, – перебил его Кервин, – ведь так? Так! Дед с вас клятву не брал.
– Ему это и в голову не могло прийти! – возмутился дядя. – О чём ты говоришь?!
– О том, что в нарушение закона, вы, Варн и Вирг Армы, взяли на себя заботу о роде, придумали сделать замок Армонтин музеем и передать государству в пользование с отчислением символической аренды, но, сохраняя родовое достояние, а значит и сам род, и взяли на содержание и воспитание законного наследника рода Армонтин, дали ему образование и лезли из кожи вон, чтобы обеспечить его, а после его смерти так же всё повторили, чтобы Кервинайк Армонтин не оказался в Амроксе, а рос в нормальной семье, среди родственников, любящих и любимых людей, а не казенных воспитателей.
– О каком нарушении ты говоришь? Это не запрещено!
– Но не предписано! – возразил Кервин. – Дядя, мы живем в мире предписаний. Ты историк и ты понимаешь, чем всё это может кончиться. Если следовать древним законам... они не отменены, и создан прецедент.
– Ты преувеличиваешь, – возразила тётя, – всё не так страшно. И то, что сделали твои дяди...
– Это нормальная человеческая реакция, – веско припечатал дядя. – И хватит об этом. Ты говорил, что приехал из-за детей. Что-то случилось?
– Они здоровы? – сразу встревожилась тётя.
– Да, тётя, пока всё в порядке.
– Пока? – приподнял брови дядя.
– Да. Мне не нравится, куда всё катится. Так вот, дядя, если что-то случится... – Кервин запнулся, – да, знаешь, о чём меня спросил Линк...
– Это твой старший?
– Да, дядя, правильно. Но наследник, – голос Кервина стал суровым, – наследник младший, Лоунгайр, да, Линк спросил меня, не продам ли я его, чтобы оплатить школу для Лоунгайра,  мы говорили с Мийрой о деньгах, а Лоунгайр заплакал и стал обнимать Линка и Ламину и кричать, что он их не отдаст. А Линк не ответил на его объятие. Понимаешь?
– Детские глупости!
– Нет, это серьёзно. Если со мной что случится, Лоунгайр окажется в Амроксе, а там из него сделают ещё одного Юрденала. Так вот, дядя, вы заберёте моих...
– Как ты можешь сомневаться?! – возмутилась тётя.
Кервин улыбнулся ей.
– Нет, тётя, не сомневаюсь, но я не закончил. Вы знаете, мать Лоунгайра умерла, Ламина старше Лоунгайра на полгода, разница мало за¬метна. Я предупрежу Мийру. Она привезёт всех троих сюда, и вы оформите Ламину и Лоунгайра, тогда он станет Лоуном, близнецами.
– Ты хочешь наследника сделать бастардом?! – ахнула тётя.
– Это спасёт их от Ведомства Крови, и никто не сможет их разлучить. У Лоунгайра никого нет, не будет, кроме Линка...
– Подожди, – перебил его дядя. – Сильный ход, согласен. Но Армонтин будет потерян, родовое достояние...
– Бастардами не наследуется, знаю, дядя. Пусть.
Дядя задумчиво кивнул, посмотрел на нетронутые рюмки. Кервин молча ждал его решения. Тётя вытирала слезы, а они всё набегали и набегали.
– Мне кажется, ты несколько погорячился. Но, разумеется, я сделаю, как ты просишь.  Это, – дядя усмехнулся, – это бастарда сделать законным сложно, а наоборот... Но Линк...
– Я с ним уже говорил.  Ему скоро тринадцать, и он многое понимает. И объясню ещё раз. Он поймёт.
Кервин повеселел и взял рюмку. С наслаждением вдохнул запах.
– Волшебный аромат! Я за рулём, так хоть запахом наслажусь.
Но дядя не поддержал тему.
– Кервинайк, – строго сказал он, – какую авантюру ты затеял, что понадобились такие предосторожности?
– Никакую, – весело ответил Кервин. – Вся журналистика – это авантюра. А в нашей благословенной отчизне и весьма кровавая, но... У меня был друг, дядя, Гаор Юрд, он воевал, так что знает, он как-то объяснил мне, что никакая атака невозможна с неподготовленными тылами. А некий профессор философии и истории, вы, кажется, с ним знакомы, любил когда-то повторять: «Не беги впереди всех с голой задницей!».
– Вот! – воскликнула тётя, – я же говорила, что это ты портишь мальчика! Ты совершенно не следишь за языком, Варн. Выпейте, наконец, и пойдём обедать.
Кервин, с явным сожалением, поставил рюмку.
– Спасибо, тётя, но я должен ехать. Мне надо вернуться до темноты.
– Без обеда я тебя не отпущу.
– А я, не попробовав блинчиков, и не уеду, – рассмеялся, вставая, Кервин.
Дядя кивнул и тоже встал.
– Конечно. Тётя напекла столько, что возьмешь с собой.
– А довезу?
– В фольге? Конечно, – ответила тётя.

Отредактировано Зубатка (28-04-2010 10:46:26)

+3

17

За обедом говорили о другом, только под самый конец тётя вернулась к началу.
– Я думаю, Кервин, о твоем друге. Ему надо как-то помочь.
Он покачал головой.
– Это невозможно. Решения необратимы.
– Но я говорю о другом. Его можно выкупить, и он будет жить у нас.
– А что? – поддержал дядя. – Это вполне возможно. Он даже сможет работать, – и лукаво подмигнул, – по специальности. Содержание и использование раба на усмотрение владельца, по-моему, такая формулировка. А это даёт нам свободу действий.
– Да, – кивнула тётя. – И ты сможешь в любой момент приехать, повидаться, поговорить...
Кервин мрачно покачал головой.
– Спасибо за идею, тётя, да, это возможно, но не нужно. Гаору будет тяжело.
– Кервин! Неужели мы обидим твоего друга?!
– Да что вы, тётя, в мыслях нет. Но... но вы... Знаете, когда Гаор мне позвонил, у него было право на один звонок, я сразу ему это сказал, что мы объявим подписку, соберём деньги, и он мне ответил. Что в свободной газете работают свободные люди. Понимаете? И Арпан, он был на слушании, он рассказывал. Что Гаор не смотрел на них, не хотел никого видеть, а когда после всего, один из его однополчан тоже предложил выкупить в складчину, то ему другие сами тут же сказали, что Гаор первый набил бы ему морду за такое. Нет, тётя. Мне Гаор сказал, тогда, по телефону, что с ним как прямое попадание, когда от человека не остаётся ничего, а остальные встают и идут дальше.
– Понятно, – кивнул дядя. – И ты пошёл.
– Да, дядя. Я сделал выбор.
Тётя недоумевающе посмотрела на них, чувствуя, что от неё что-то скрывают, но дядя только сказал.
– Тогда всё понятно, и, пожалуй, этот вариант наиболее разумен. Жалко, я потерял связь с Венном, он бы... вернее, его внук…
– Я ничего не знаю о них, – удивился Кервин.
– Некоторые знания бывают лишними, – веско ответил дядя, решительно прекращая разговор.
И Кервин, зная этот тон, не посмел настаивать.
О Мийре и детях больше не говорили, вернее, обычные расспросы об успехах Линка в школе. И что пока невозможно определить, к чему лежит душа у мальчишки, разбрасывается, хватается за всё, не иначе тоже в журналистику ударится. А Ламину, конечно, надо учить петь. У Лоунгайра могут оказаться слабые лёгкие, всё-таки наследственность, и конечно, к морю вывезти не удастся, но хотя бы к ним на лето, и, разумеется, всех троих. Найдётся место. И они с Мийрой смогут отдохнуть...
...Кервин гнал машину в наступающих сумерках и улыбался. Всё-таки как ему повезло с семьей! И кто же этот Венн? Еще один дядя? Скорее всего, так, но почему он никогда не слышал о нем? И почему дядя считает информацию о родственнике лишней? Да, нет семьи без тайны. Давно сказано.
Навстречу стремительно летел выхватываемый фарами бетон шоссе. Хорошо, что отменили эту дурацкую светомаскировку, ночные пропуски и прочую военную шелуху, возможно вполне оправданную в прифронтовой зоне, но не у них, в глубоком тылу. Гаор не очень охотно говорил о фронте, но иногда его прорывало, и тогда рассказывал страшные вещи и кричал: «Это можно написать?! Можно?! Напечатаешь?!» Он отвечал: «Напиши так, чтобы я напечатал». И Гаор мрачно бурчал: «Брехня получится», – и переводил разговор на другое. Или уходил. Чтобы напиться в компании таких же, как сам ветеранов. Нет, никогда он не простит Юрденалу того, что тот сделал с его другом...
...Стиг Файрон пришёл к нему в редакцию, принёс статью, о которой договаривался ещё Гаор. О равенстве перед законом. Он просмотрел, вздохнул и отдал для обработки в номер.
– Иногда равенство боком выходит.
– Иногда, – кивнул Стиг.
– Ничего нельзя сделать?
– Для него...  практически нет.  А для других ещё есть шансы.  Мы подняли шум, теперь его надо использовать.
Он кивнул.
– Понятно. Но... но неужели нет другого выхода? Я не могу понять, зачем это понадобилось Юрденалу? Неужели он не мог заплатить долг из нажитого?
У Стига блеснули очки.
– У Юрденала нет нажитого. Понимаешь, он очень ловко обтяпывал свои дела. Мне удалось кое-что откопать. Всё, что он нахапал, а там такое... – Стиг даже присвистнул, – ну и о приёмах хапанья лучше не упоминать, так вот, чтобы не отобрали, он быстренько всё переводил в родовое. Понимаешь? Богатство сказочное. Но... неотчуждаемое. По закону. И нажитого отчуждаемого у него только его жалованье, наградные, погонные и так далее, да мундиры и прочая расхожая чепуха. Всё по-настоящему ценное оформлено как родовое достояние.  Вот он и загнал сам себя в ловушку.  Потому сыночек и проигрывал родовые ценности. Потому что других попросту нет.
– Загнал он себя, а расплачиваться Гаору!
– Ну, жёлтую жизнь и папочке, и сыночку устроить можно. И даже без особых усилий с нашей стороны. Сыночек официально банкрот и может совершать только мелкие бытовые сделки на наличные в пределах сотни. Ограниченная дееспособность, – улыбается Стиг, – строго по закону. Его карточка аннулирована, все, кто надо, предупреждены. Ведомство Юстиции законы блюдёт. Как ему и положено по нашей мудрой Конституции. Скандал шумный, и папочкина карьера, похоже, приказала долго жить. Доброжелателей у него и без нас хватало, и он сам, – Стиг не выдержал и засмеялся, – сам, понимаешь, сделал им такой подарок. Теперь они будут его кушать под различными соусами и в своё удовольствие. А мы будем на это смотреть и обсуждать кулинарные новости.
– Тебе бы фельетоны писать, – смеётся он.
– По-настоящему, – вздыхает Стиг, – его бы ущучила только конфискация. Но родовое при живом главе и полноценном наследнике не конфискуется. И Ведомство Крови на это никогда не пойдёт. Это может только Политуправление, но оно своих не сдаёт. Я проверил по всем документам, включая пергаменты в Архиве Древностей. Глухо.
– Значит, Гаор...
– Значит, – мрачно кивает Стиг...
...Впереди разгоралось зарево городских огней. Мийра наверняка уже волнуется. Младшие спят, а Линк, тоже наверняка, сидит и изображает, что делает уроки. Ничего, ещё поборемся. Не всё потеряно...
...Гаор, сидя верхом на стуле, дымит сигаретой и смотрит, как он читает его заметку.
– Что? Нечего вычёркивать?
– Найду, – отмахивается он. – Сейчас закончим и пойдём ко мне.
– Зачем?
– Во-первых, я тебе кое-что покажу, купил вчера на развале. А во-вторых, пообедаем. Мийра обещала потрясающее жаркое.
– За книгу спасибо, – кивает Гаор. – а обедать я не буду.
– И что ты на этот раз выдумаешь? Что не любишь мяса, или что сыт? – ехидно парирует он. – А книгу я тебе ещё не дал. Придёшь, поешь и получишь. На два дня. Понял?
– А сюда ты её принести не можешь?
Он поднимает голову и смотрит прямо в карие с жёлтыми искорками глаза.
– Иногда мне кажется, – медленно говорит он, – что ты избегаешь меня. В чём дело, Гаор?
– Ни в чём, – пожимает Гаор плечами. – А когда кажется, то надо молиться.
Но он продолжает смотреть, и Гаор нехотя отвечает.
– Это твоя семья, Кервин. Мне там делать нечего. И подкармливать меня не надо. Кто я тебе, родня, что ли?
Он сердито бросает карандаш.
– Ну, знаешь...!
– Знаю, – перебивает его Гаор. – Мы друзья, Кервин, так? Ну?
– Друзья, – кивает он, – но...
– Так не порть дружбу. Не надо. Ко мне ты ни разу не пришёл, я же не обижаюсь. И ты не обижайся. Вот припрёт когда...
...Ладно, Огонь обжигает, но и освещает дорогу. А алеманы говорят, что Бог даёт проблему, но  даёт и силы её решить. Сделаем!

Отредактировано Зубатка (28-04-2010 10:44:27)

+3

18

Под утро Гаору приснилось, что его опять засыпало в окопе, и, выбираясь из-под завала, он толкнул соседей. Ему немедленно врезали по затылку, чтоб лежал тихо, и этим окончательно разбудили. Он уже осторожно выпутался из одеяла и пошлёпал к параше. Потом умылся и попил из пригоршни. И постоял у раковины, прислушиваясь.
– Давай ложись, – сонно сказали ему с нар, – надзиратель заметит, всем хватит.
Совет был по делу, и он вернулся на своё место, влез в нагревшийся за ночь одеяльный кокон и посмотрел на соседа. Седой спал. В темноте щетина на его лице была совсем незаметна, и, разглядывая его, Гаор убедился: чистокровный. Но чистокровных не обращают в рабство. Ни за какие преступления. Рабство только для полукровок. Или... то, о чём иногда шептались с суеверным ужасом: политический. И что за статья: авария с жертвами? Компенсация семьям погибших? Но чтобы за это в рабство? Непонятно. Но в любом случае Седой вчера его спас. Первый день самый трудный, как поставишь себя, так и дальше пойдёт. Седой поставил его, и теперь любая его промашка не смертельна. Да, он многого не знает, а ведь был прав: есть свой Устав! Гаор улыбнулся. А самое здоровское, что успел он с Ясельгой расплеваться, а то бы загребли девчонку, жена не жена, пойди, докажи, а так... он чист, и она не при чём. С этой улыбкой он и заснул.
А разбудила его общая, привычная с раннего детства команда.
– Подъём! – орал надзиратель, хлопая по решёткам дубинкой так, что металлический гул перекрывал его крик. – Старшие, сдать одеяла, камеры к поверке!
Толкотня у параши и раковины, встряхиваются, складываются и сдаются по счёту одеяла, многие со сна путают пятёрки, и Слон наводит порядок пинками и подзатыльниками, и в строю стоят, зевая и жмурясь, будто досыпая. Снова обыск камеры, личный обыск, лязгнув, задвигается дверь.
– Ну и как? – смеётся Седой. – Какие сны видел?
– Разные, – в тон отвечает он.
– А дёргался чего? – бурчит Зима.
– Война снилась, – вздохнул Гаор.
– А чо? – спросил Чалый, – страшно тама?
– Страшно, – честно ответил Гаор.
Здесь, он это не так понимал, как чувствовал, молодецкое ухарство ни к чему, вернее, оно не в этом. Он сел на нары и стал растирать, массировать ступни и пальцы ног, как его научили тогда в госпитале. Вчера сильно замёрзли, болят, надо разогреть.
Издалека донеслось повизгивание колёсиков.
– Во! – обрадовался Гиря. – Жрачку везут.
– Ты слушай, откуда, ща накормят тебя, не отплюешься! – фыркнул Чалый.
Да, скрип приближался с другой стороны. Гаор поднял голову и увидел, как мимо их камеры прошёл надзиратель, а за ним двое рабов проволокли тележку с трупом.  Ошибиться он не мог: навидался. Парень с тёмным ежиком в заляпанной кровью рубашке и рваных штанах был мёртв.  Камера проводила тележку заинтересованными, но не сочувственными взглядами. Гаор посмотрел на Седого.
– Да, – кивнул тот в ответ на не прозвучавший вопрос. – Забили ночью.
– Блатяги, – пренебрежительно изобразил плевок Чалый. – Рвань голозадая. Лягвы.
Лягва? Еще одно ругательство? И Гаор не выдержал.
– А это что?
Лягва-то? – переспросил Чалый и заржал. – Ты лягушек видел?
– Видел, – настороженно кивнул Гаор, уже жалея о вопросе и подозревая, что стал объектом розыгрыша.
– Они какие?
– Зелёные.
– А ещё?
Гаор пожал плечами.
– Бывают коричневые, в крапинку.
– А ещё?
Остальные слушали, не вмешиваясь, фыркая сдерживаемым смехом.
– Мокрые.
– А ещё?
– Холодные.
– А ещё?
– Пучеглазые.
– А ещё?
– Ну, противные.
– А ещё?
Гаор пожал плечами и честно признался.
– Не знаю.
– Гладкие они! – заржал Чалый, – понял теперь? И холодные, и мокрые, и противные. Одно им слово – лягвы!
И вокруг все заржали так же радостно и весело.
Гаор медленно кивнул. Да, теперь он понял. То, что было предметом гордости: гладкость кожи, чтоб ни волоска на теле, чтоб волосы на голове не длиннее ногтя, а ещё лучше наголо, бритьё дважды в день, даже на фронте, здесь это... Всё правильно. Тогда, когда их пятёрку вывезли из Чёрного Ущелья на смену, первое, что услышали:
– В душ марш. Как дикари обросли! Волосатики!
И они не обиделись, сами мечтали об этом больше, чем о еде. И в душе брились сначала, потом мылись и снова брились, снимая всё до волоска, и предстали перед начальством ещё в прокопчённом мятом, кое-как заштопанном обмундировании, но гладкие, как и положено... чистокровным. А здесь значит... похоже, ему даже повезло, что волосы и щетина, похоже, чистокровных здесь крепко не любят. А как же Седой?
Он посмотрел на Седого, и тот улыбнулся ему.
– Привыкай. А! Вот и везут всё-таки.
Тележка была, похоже, та же самая, но Гаор об этом не думал, стоя в очереди за пайком. Как и вчера вечером кружка с питьём и четвёртка хлеба и ещё кружок в палец толщиной чего-то напоминающего ливерную колбасу. Подражая Седому, он надорвал хлеб, выгреб и съел мякиш, засунул кружок в получившийся карман, размял, чтобы размазалось, и уже тогда съел., управившись как раз к приходу надзирателя за кружками. Паёк был, конечно, мал, но даже получше, чем на гауптвахте или в училищном карцере.
Многие, поев, улеглись досыпать. Наверху, судя по доносившимся словам и звучным щелчкам по лбу, играли в чёт-нечёт. Ну, ему, пока лоб не зажил, играть нельзя – это понятно. А чесался лоб отчаянно. Настолько, что он встал и огляделся в поисках занятия, чтобы отвлечься от зуда.
Гаор подошёл к решётке и, встав в углу, попробовал выглянуть в коридор.
– Мотри, влепят! – предупредили его.
– Не, – сразу возразил Чеграш, – слепой что ли, видел же кто седни.
– Тады да, – согласились с Чеграшом.
Чеграш подошёл и встал рядом.
–  Это надзиратель? – спросил Гаор.
– Ну да, – кивнул Чеграш. – Есть тут такой. Он не вредный. Если начальства нет, петь дозволяет. Вчера слышал, не давали? Ну а при нём можно.
И вдруг, отступив на шаг, дёрнул Гаора от решётки. И только тогда он услышал приближающиеся шаги.  Шли трое. Вот притихли в соседней камере. Мимо их решётки, не поглядев в их сторону, прошли трое: два лейтенанта и майор – сразу определил Гаор.  Вот остановились, лязгает отпираемая дверь.
– У блатяг это, – шепнул Чеграш.
Гаор кивнул, напряжённо прислушиваясь. Всё правильно, есть труп – надо разбираться. Бьют? Не слышно. Да и не должны чины сами мараться. На гауптвахте била охрана, не выше сержантов. Говорят, но слов не разобрать. Закрывается дверь, идут обратно.
– Стандартная ситуация предполагает стандартное решение.
– Да, естественный процент, оформите списание и не тяните.
– Пока процент в рамках естественной убыли...
Смеясь и разговаривая, они проходили мимо камер, и те начинали обычный шум по мере их удаления.
Гаор почувствовал на спине чей-то взгляд, обернулся и встретился глазами со Слоном.
– Чегой там? – требовательно спросил Слон.
Будто он меня в разведку посылал – мысленно усмехнулся Гаор и ответил:
– Говорят, что процент в рамках естественной убыли.
– Это как понимать?
Гаор пожал плечами.
– Не будут метелить нас? – объяснил ему вопрос Зима.
– Не знаю, – ответил Гаор. – Майор сказал, чтоб не тянули.
– Значит, блатяг седни и отсортируют, – кивнул Слон.
– А нас? – сразу спросил самый молодой, мальчишка совсем по виду, которого все называли Мальцом.
– Им не до нас будет, – ответил Седой. – Ты, Рыжий не высовывайся так.
– Всё равно ни хрена не видно! – засмеялся Чалый.
Гаор вернулся к нарам и сел.
– А ещё клейма есть?
– Есть, – кивнул Седой. – Квадрат с волной это убийца и насильник, маньяк, и квадрат с косым крестом, пленный и изменник Родины. Но я о них только слышал, ни разу не видел. О твоём тоже… у тебя первого такой. Может, и ещё есть, но их давно не применяют.
Гаор кивнул.
– А сортировка... это что? – спросил он Седого.
– Определяют продажную категорию и цену, – спокойно ответил Се¬дой. – И решают. На аукцион, или по заявке. Желающие приобрести раба посылают заявки, и когда поступает, – Седой усмехнулся, – соответствующий контингент, их извещают. Приезжают, смотрят, договариваются о цене и забирают.
Гаор кивнул.
– Понятно. А что смотрят?
– Здоровье в первую очередь. Ну и... перспективы использования.
– Со слов или по документам? – задумчиво спросил Гаор.
– По документам. На тебя при оформлении и регистрации заводят карточку. Номер на ошейнике. Ты обращённый, и в твоей карточке записано, и за что обращён, и чем ты до обращения занимался, всё, что ты умеешь. Как тебя можно использовать.
– Ясно, – кивнул Гаор и невольно усмехнулся, – так-таки и всё?
– По-разному, – ответно улыбнулся Седой. – Ну, блатяг, обычно, отправляют на шахты и другую тяжёлую неквалифицированную работу. Ценятся они дёшево. Иногда в палачи попадают.
– Куда? – потрясённо переспросил Гаор.
– Ну, пороть там, – вступил Чалый, – у нас в посёлке, я помню, был такой. С кубиком.
– Лютовал? – заинтересовался Малец.
– Поначалу шибко, а потом ему укорот дали, – Чалый хохотнул. – Аккуратненько. Ну и не дурак, сообразил. Мочилы, они умные, и жить любят.
– А ты не любишь? – тут же поддели Чалого под общий смех.
Усмехнулся и Гаор, ответив вместо Чалого.
– Жить все любят.
– Ага.
– Точненько.
– Жизнь тошна, а милее смерти.
Гаор с невольным удивлением посмотрел на сказавшего. Такого он не слышал, но до чего ж здорово сказано!
– Ты чо, паря, – удивлённо ответил на его взгляд тот самый лохматый, что вчера рассказывал о Таргуйском отстойнике, – не слышал разве?
– Не слышал, – ответил Гаор и улыбнулся, – а здорово сказано.
– Ну, Бурнаш могёт, – засмеялись вокруг.
– Давай, Бурнаш, поври чего.
– Поскладнее, а?
Бурнаш горделиво взъерошил обеими руками бороду, почесался, взлохматив волосы.
– А чо ж?
Гаор со всеми приготовился слушать, но тут раздался стук дубинки по решёткам.
– Камеры к уборке!
Слон подзатыльниками назначил уборщиков. Но подзатыльники, как сразу заметил Гаор, были не всерьёз, удар только обозначался. Через окно выдали ведро с водой и тряпки. Дело для всех было явно  привычное. Потеснившись, остальные сели на нарах, подобрав ноги и молча – надзиратель стоял у решётки, наблюдая за уборкой – переждали, пока вымоют пол. Гаор потихоньку, стараясь не привлекать внимания, растирал себе ноги. Но Зима заметил.
– Ты чегой-то? – спросил он, когда уборка закончилась, и надзиратель ушёл. – С утра вон и сейчас.
– Застудил я их, – нехотя ответил Гаор. – Болят когда замёрзнут, – и вздохнул. – Не привык я босиком.
– Тебе по земле весенней походить надо, – сразу вмешался Чеграш.
– Ага, – кивнул Чалый, – и по росе заревой.
– Точно, – согласился Гиря. – Заревая роса болесть вытягивает.
– Как это? – не понял Гаор.
– Ну, Мать-Земля, она мать, боль детскую на себя забирает, мы ж дети ей, а через росу ей легче.
Гаор кивнул и встал с нар. Ни на кого не глядя, шлёпая по сырому ещё полу, он прошёл в угол к решётке и встал спиной ко всем, невидяще глядя на серую стену. ...Мать детскую боль на себя забирает... Он ведь слышал это, ещё там, тогда, до всего, до отца, будь он проклят. Тёплые руки на его голове, быстрый ласковый шёпот.
– Спи, маленький, утром здоровым будешь, беру боль твою и горести твои, всё на себя беру...
Гаор качнулся вперёд, уткнулся горящим лбом  в холодную жёсткую стену.
– Рыжий, – позвали его, – иди, ляг.
Он не оборачиваясь, дёрнул плечом.
– Приведи его, – сказал сзади ставший твёрдым голос Седого.
Его тут же крепко взяли с двух сторон за плечи, и даже руки назад завели. Но он не сопротивлялся. Его отвели к нарам и толчком уложили навзничь.
– Ляг и успокойся, – голос Седого твёрд, сочувствие скрыто, но ощутимо. – Не психуй. Ещё не из-за чего.
Гаор молчал, глядя перед собой, в нависающий над головой настил верхних нар.
– Эй, Рыжий, – спросил Зима, – вспомнил чего? Да?
– Не трогай его, – сказал Седой.
– Пусть очунеется, – согласился ещё кто-то.
Еще одно новое слово. Но ему сейчас ни до чего. Эту боль тоже надо и возможно перетерпеть. Зацепиться мыслью за что-то другое и забыть. Сержант не разрешал ему вспоминать посёлок и мать, пресекая любые его попытки заговорить об этом ударом по губам.
– Не было этого, понял? Ты только сейчас жить начал. Понял? Не было! Повтори.
– Этого не было, – с трудом шевелит он распухшими от удара губами.
– Кто ты есть?
– Гаор Юрд, бастард Юрденала.
– А раньше как звали?
– Не было раньше, Сержант.
– То-то, теперь правильно.
Ни имени, ни названия, ничего... он послушно забывал. Кому же охота побои получать? И помнил. Какие-то обрывки, несвязные слова, яркие картинки – обрывки фильма без конца и без начала... и голос, тоненький, почти девчоночий, и странная никогда не слыханная им потом песня... в лу-унном сия-аньи сне-ег серебрится-а... вдоль по доро-оге троечка мчится-а... динь-динь-динь... динь... динь-ди-инь... колоко-ольчик звени-ит... этот звон... э-тот зво-он о любви-и говори-ит... и всё, и тёплая тишина сна... он честно забыл и это. Как было приказано. И вспомнил в госпитале, лёжа в бинтах, прикованным  капельнице, пел про себя, уходя от разрывающей тело боли. И снова забыл. И вспомнил сейчас...
Гаор шевельнул губами, беззвучно проговаривая слова. Выпустить их наружу, в звук он ещё не мог. И закрыл глаза, провалившись даже не в сон, а в беспамятство.

+4

19

Зубатка написал(а):

Мотри, влепят! – предупредили его.

Это специально или очепятка?

0

20

Fotoed написал(а):

Это специально или очепятка?

Это специально. Это прямая речь, передача особенностей произношения. Речевая характеристика социально-культурного уровня героя.

0