Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Мир Гаора

Сообщений 21 страница 30 из 948

21

Гаор шевельнул губами, беззвучно проговаривая слова. Выпустить их наружу, в звук он ещё не мог. И закрыл глаза, провалившись даже не в сон, а в беспамятство.
...Разбудил его стук по решётке и зычный голос Слона.
– По четыре становись!
– Чего? – рывком сел он.
– Жрать будем, – весело ответил ему Чеграш, спрыгивая с верхних нар. – Становись, Рыжий. Потом доспишь.
Гаор встал и занял своё место. Ну-ка, чем кормить будут? Неизменная четвёртка хлеба, но вместо кружки миска с баландой – горячей мутной жидкостью, в которой плавали куски чего-то съедобного. Не мяса, разумеется, но есть можно. Ложек не полагалось. Пили через край, вылавливая густоту пальцами. Гаор сел на нары, накрошил в баланду хлеб, чтобы было погуще, и уже спокойно стал есть.
Многие, как он заметил, дочищали миски, вылизывая, но он ограничился пальцами.
Съеденное не так насытило, как согрело, даже будто зуд отпустил, и ноги больше не болят. Гаор отдал миску Чеграшу как старшему в своей четвёрке и теперь, сидя рядом с Седым, с интересом следил за происходящим в камере, слушая разговоры. Бурнаш на верхних нарах трепался про баб, и над его складным – почти в рифму, отметил про себя Гаор – рассказом дружно и смачно ржали, многие добавляли своё и тоже складно. Он не видел ни рассказчика, ни слушателей, но это не мешало. Мальца обыграли в чёт-нечёт и теперь щёлкали по лбу. Малец жмурился и старался не отворачиваться. Не отворачиваться и не жмуриться от протянутой к лицу руки здесь, видимо, ценилось. Тоже запомним. Лоб заживёт, он со многими поспорит. Играть в чёт-нечёт он начал ещё в посёлке, и в училище играл, и в армии, так что... рука набита. Седой о чём-то сосредоточенно думал, и когда он зачем-то повернулся к нему, Зима ткнул его в бок, дескать, не лезь, не мешай. Седого не просто слушались, а оберегали – понял Гаор. И Седой не только свой, но и... уважаемый, и уважают не из страха, не в физической силе здесь дело. А в чём?
Ответ он получил неожиданно быстро.
К решётке подошёл надзиратель. Все немедленно прекратили разговоры и игры и уставились на него. А он дубинкой указал на Седого. Седой встал и подошёл к решётке. Слон почему-то остался сидеть, как все, молча наблюдая за происходящим. Надзиратель что-то очень тихо сказал Седому. Седой кивнул и, полуобернувшись, указал на Зиму и Чалого. Те немедленно слезли с нар и подошли. Рванулись следом Чеграш и Гиря, но Седой коротким жестом вернул их на место. Надзиратель открыл дверь, выпустил всех троих в коридор, закрыл дверь и увёл.
Несколько минут в камере ещё стояла напряжённая тишина. Чеграш спрыгнул с нар и подошёл к Слону.
– Слон, куда их? Не на торги?
– Пошёл ты...! – рявкнул Слон. – Не доложили мне!
Чеграш вернулся, но не полез наверх, а сел на место Зимы рядом с Гирей. У Гири вдруг по-детски как перед плачем задрожали губы. Чеграш мрачно смотрел перед собой.
– Что это? – тихо спросил Гаор.
– Не видел что ли! – огрызнулся Чеграш, но всё же стал объяснять. – Мы же бригада, с одного завода, нас так бригадой и привезли, и на торги обещали вместях поставить. Хозяин сказал...
– Обещали! – взорвался Гиря. – Хрен тебе, слово хозяйское, станут они... – дальше последовало крепкое, покрепче армейского, ругательство, и Гиря заплакал, шмыгая носом и не вытирая слёз.
– Если их на торги, – Чеграш удерживал слёзы, – то нас совсем по отдельности продадут.
– Велика печаль, – сказал кто-то сверху.
Чеграш кинулся наверх, за ним Гиря, и там сразу закипела драка. Драчуны с шумом упали на пол, сорвался с места Слон и двумя ударами раскидал их по углам. Всё это не заняло и двух минут.
– Нну!... – рыкнул Слон. – Тихо чтоб. Сам накостыляю.
Чеграш и Гиря сели опять рядом. Гиря подтянул колени к подбородку, обхватил их руками и спрятал лицо. А Чеграш, посасывая разбитую губу, негромко стал рассказывать.
– Седой, он, как это, инженером был, до всего, и сейчас. А мы бригадой при нём. Кто подсобником, кто... ну он каждому дело находил. Читать выучил, и чертежи мы все знаем, ну, и вместе мы, понимаешь? На умственной работе, хоть и руки прикладываем. И на токарном, и на фрезерном, хоть пайку, хоть сварку, всё можем. Надзиратели до нас в работе и не касались. Задание есть, а уж по местам нас Седой расставляет, и не просто, жми, да точи, а чтоб понимали. Да хозяин задолжал банку, нас и на торги. Мы такие штуки делали... обалдеть. А теперь...
– Кончай скулить, – вмешался подошедший к ним высокий худой мужчина с тёмными почти чёрными волосами, падавшими ему до бровей редкими прядями, и с длинной, но не сливавшейся в бороду щетиной по подбородку и нижней челюсти. – Не бывает торгов после обеда. Они с утра всегда. Отшибло тебе?
– Отзынь, Сизарь, – буркнул Чеграш. – Самому отшибло. Аукцион с утра, а по заявке хоть ночью выдернут.
Сизарь насмешливо оглядел его и неподвижно сидящего Гирю, скользнул неприязненным взглядом по Гаору и отошёл.
– Пошёл он, – пробурчал, не поднимая головы, Гиря, – сам ни с кем не корешится, так и про других...
– Про Седого он не говорил, – возразил Чеграш.
– Попробовал бы. А Зиму чего шестёркой обозвал?
– Так вмазали ж ему, теперь молчит.
– Не вернётся Седой, ты его ещё услышишь.
– Ну, так ещё раз вмажем, – спокойно сказал Гаор.
– Умеешь? – оторвал голову от колен Гиря.
Гаор усмехнулся.
– Приходилось.
– Ты или тебе?
– По всякому.
– И как? – спросил уже веселее Чеграш.
Такой разговор, понятными недомолвками, ему, похоже, нравился.
– Я целый.
– А те?
– Кто убежать успел, тоже.
– Ладно, – кивнул Чеграш. – Трое уже сила.
– А бежать здесь некуда, – уточнил Гиря.
Разговор на этом оборвался, но ждали уже спокойно.
По ощущениям Гаора, прошло часа два, не меньше, когда надзиратель подвел к решётке Седого, Чалого и Зиму.
Чеграш и Гиря вскочили на ноги, но стояли у нар, пока надзиратель отпирал и запирал дверь. Но и когда надзиратель ушёл, Седой не разрешил им подойти, остановив тем же коротким и необидным в своей властности жестом. Все трое отошли от решётки и остановились перед притихшими в ожидании  нарами. Седой оглянулся на решётку, и сразу, словно по сигналу, несколько человек забежали им за спину, загородив от случайного глаза.
– Пошёл, – сказал Седой.
– Шуры-муры гоп ля-ля, – Чалый как-то встряхнулся, и из-под его рубашки появилась буханка хлеба.
– Ламца-дрица гоп ца-ца, – подхватил Зима, столь же непонятным образом извлекая короткую палку колбасы.
– И трах-тибидох, – Седой достал плитку шоколада.
– Ух, ты-и-и! – потрясённо выдохнул кто-то.
– Давай, Слон, дели, – распорядился Седой.
В мгновенно наступившей благоговейной тишине Слон непонятно откуда взявшимся обрывком тонкой стальной проволоки безукоризненно точно нарезал хлеб, колбасу и шоколад на двадцать восемь частей. Мальца развернули спиной к нарам, и тот натянул себе на голову рубашку. Началась процедура делёжки.
– Кому? – указывал Слон на кучку из кусочка хлеба, ломтика колбасы и крошки шоколада.
– Бурнашу... Сивому... Зиме... Сизарю... Себе... – отвечал Малец, – Рыжему... Мне... Седому... Чеграшу...
Названный брал указанную кучку, но есть не начинал, ожидая окончания дележа. Наконец, назвав всех, Малец опустил рубашку и, обернувшись, взял свою долю.
Слон убрал проволоку, и все приступили к смакованию. Подражая остальным, и Гаор ел медленно, хотя мизерность порции позволяла расправиться с ней одним глотком. Но это была не еда, а великое таинство приобщения к братству. Именно такими словами, беспощадно бы вычеркнутыми Кервином, он и думал сейчас.
– Ну и чего психовали, дурни? – улыбнулся зарёванному лицу Гири Седой. – Иди, умойся. На работы нас дёрнули, вот и всё.
– И за что ж столько отвалили? – поинтересовался, облизывая испачканные шоколадом пальцы, Сивый.
– Отопление у них барахлило, – ответил Чалый, – ну и наладили им релейку. Ещё прогулку завтра обещали.
– А чего не сегодня?
– Льёт там, надзирателям мокнуть неохота.
Седой улыбнулся Гаору, усаживаясь на свое место.
– Трепанули тебе уже про меня? – и сам ответил. – Вижу, трепанули.
Гаор кивнул.
– Авария на заводе была?
– Угадал.
– Давно?
Седой внимательно смотрел на него.
– Скоро десять лет.
Гаор свёл брови, напряженно считая и вспоминая.
– Я тогда ещё в училище был. Нет, не помню.
– Ты мог вообще не знать.
– Нет, – покачал головой Гаор. – Чтоб за аварию сюда попасть, жертв за сотню надо считать. А тогда и расплатиться нельзя. Нет.
Он говорил как сам с собой, уже не глядя на собеседника. Вокруг обсуждали съеденное, рассуждали, что умственность она себя везде покажет и оправдает, опять играли и трепались, а он тихо и быстро спорил и доказывал.
– Первая нестыковка. О такой аварии слышал бы, не могло это мимо пройти. Это два. Кто погиб, что за них такой приговор? За рабочих столько не давали и не дадут. Это три. Скоро десять... это когда? Рамсел? Там бомбёжка, не подходит...
– Зачем тебе это? – вклинился голос Седого.
Гаор вздрогнул и повернулся к нему. Говорил Седой небрежно, с лёгкой насмешкой, но глаза его были серьёзны.
– Не лезь, Рыжий. И опасно, и незачем.
– Мне уже бояться нечего, а...
– А вот здесь ты ошибаешься! – перебил его Седой. – Запомни, пока ты жив, есть и опасность. Всегда найдётся более страшное.
– Страшнее этого?
– На фронте было страшно? – ответил вопросом Седой.
– Было, – честно ответил Гаор.
– Думал, что страшнее не будет?
– Думал.
– Здесь страшнее?
– Да, – вынужденно кивнул Гаор. – Но вы же...
– Тебе по губам дать или всё же запомнишь? – перебил его Седой. – Кто над кем хозяин? Ты над языком или он над тобой?
Гаор невольно смутился.  Не водилось за ним раньше такого. Всегда знал, с кем, как и о чём говорить, на сколько язык отпустить.
– То-то, – не стал его добивать Седой и улыбнулся. – Ноги отошли?
– Да, – ответно улыбнулся Гаор. – А что, обуви совсем не дают?
– Здесь только на работах.  Видел, кто тележку возят, комбинезоны и ботинки. А у хозяина... как хозяин решит. Содержание и использование раба на усмотрение владельца, – и усмехнулся. – По закону.
– Закон – это сила, – так же усмехнулся Гаор. – А... а я не понял, как выплаты вычисляются?
Седой кивнул, показывая, что считает вопрос правомерным.
– Семьдесят пять процентов от потенциальной зарплаты. Допустим, ты... ну, скажем, сделали тебя садовником.
Гаор не смог удержаться и фыркнул, настолько нелепым ему показалось такое предположение. Седой, словно не заметив, продолжал.
– Значит, твой владелец садовника не нанимает и на зарплату как бы не тратится. Вот семьдесят пять процентов он выплачивает, а двадцать пять ему оставляют на твоё содержание. Понял?
– Понял, – кивнул Гаор. – Но разве это выгодно? Владельцу?
– Значит, выгодно, если покупают таких рабов, – ответил Седой. – Всё зависит от использования.
Седой легко встал, прекращая разговор. По коридору приближался голос надзирателя и скрип колёсиков. Гаор даже удивился, как незаметно прошло время. На гауптвахте и в карцере тянулось, а здесь...
– Первые сутки ты пережил, – сказал Седой. – Врача ты пройдёшь, это тебе не в новинку.  Ещё сортировка и торги в первый раз тяжело. Но выдержать можно.
– Выдержу, – ответил, как давая обещание, Гаор.
– Встать! – рявкнул Слон. – Становись по четыре! Двадцать восемь, господин надзиратель.
– Так никого и не придавили, – рассмеялся надзиратель, открывая заслонку. – Чего так, Старший? Пошёл.
– Так не за что, господин надзиратель, – ответил Слон, принимая паёк.
Надзиратель рассмеялся. Да и сами рабы негромко фыркнули: таким нарочито простодушным был тон Слона.
Получив свой паёк, Гаор уже спокойно и уверенно сел на нары и ел сидя. Попыток отобрать еду у другого он за эти сутки ни разу не видел и понимал, что это порядки, заведённые Слоном и, видимо, Седым. Но был бы другой Старший... его опыта гауптвахты и училищной столовой было достаточно для понимания других вариантов. Пришлось бы драться, а он только сегодня почувствовал, что отходит от первичной обработки, и прежней своей силы ещё не набрал.
Как и вчера прошла поверка, раздали одеяла и погасили свет в камерах. Наступила тишина. И вдруг – Гаор даже вздрогнул от неожиданности – в соседней камере запели. Высокий мальчишеский голос растянуто выговаривал, выпевал слова, и низкие мужские голоса согласно вторили ему, поддерживая песню. Песню подхватили на верхних нарах, вступил Зима, загудел низкий голос Слона. Гаор с изумлением слушал сложное многоголосие, такое сложное, что простые незамысловатые слова, бесконечно повторяющиеся в новом порядке, с капризно меняющимися ударениями, становились похожими на заклинание. Пели лёжа, свободно, вроде каждый по-своему, но стихийный хор был слажен... куда там училищному. А в их училище был хороший хор, и спевками их мучили, и занятия специальные... Гаор понимал, что ничего этого здесь не было и быть не могло, откуда это? Он посмотрел на Седого. Седой пел со всеми, и его глаза, казавшиеся в камерном сумраке тёмными провалами, влажно блестели. «...Мы пойдём с конём по полю вдвоём... мы пойдём с конём по полю вдвоём...» Куда и зачем идут человек и конь, что это за поле, рождающее зарю... Да не всё ли равно? Гаор почувствовал, что не может молчать. Петь лёжа он не мог и, слегка откинув одеяло, сел, прислонившись спиной и затылком к стене, и вступил в песню.
Он пел, не слыша своего голоса, потерявшегося в общем многоголосье, не зная ни мелодии, ни слов. Но, не портя – он чувствовал это – песню.
Когда песня закончилась, на камеры обрушилась звенящая, полная ожидания тишина.
– А  вот  иду и вижу бабу! – визгливо заорали в дальней камере.
Но там петь согласно не умели, остальные камеры не поддержали похабщину, и донёсся голос надзирателя.
– Заткнулись, подонки! – и после недолгой тишины, когда не слышалось, а чувствовалось дыхание множества людей. – Ещё одну и шабаш.
Гаор вспомнил сказанное ему сегодня Чеграшом и, улыбнувшись, приготовился.
На этот раз песню начали в их камере. Такую же протяжную, медленно набирающую силу,  вбирающую в себя голоса, как река вбирает ручьи. Было много незнакомых непонятных слов,  будто пели на другом языке,  и даже знакомые слова  звучали странно из-за изменённых ударений.  И Гаор пел без слов, ведя мелодию голосом.
Песня закончилась, хотя по ощущению Гаора, там было ещё много куплетов, но то ли устали, то ли ещё что.
– И чтоб ни звука, – крикнул надзиратель. – Мало никому не будет.
– Шабаш, – вздохнул Зима.
Гаор соскользнул под одеяло, осторожно повернулся набок, сооружая кокон.
– А ты хорошо ведёшь, – тихо сказал Седой. – Учился?
– В училище хор обязателен, – ответил Гаор, закрывая глаза.
Но так здорово не получалось – закончил он про себя. Может потому, что по приказу.  Или песни не те.  Почему-то там, а петь он любил, с удовольствием запевал, и в хоре и на марше, под песню хорошо ритм на марше держать, так хорошо, как сегодня, ему не было, никогда. Почему?
– Рыжий, а тама что за песни? – спросил Зима.
Совсем тихо, но Слон услышал и рявкнул шёпотом.
– Цыц! А то сам встану!
Гаор улыбнулся и расслабил, распустил мышцы. Почему-то он совсем успокоился, будто и в самом деле теперь всё будет хорошо.

14.03. – 29.03.2002
30.04.2010

+6

22

Спасибо! Мне нравится, хорошо написано!

+1

23

Fotoed
Спасибо. Доброе слово не только кошке, но и автору приятно. А то я в сомнении: выкладывать дальнейшее или остановиться?

+2

24

Зубатка написал(а):

А то я в сомнении: выкладывать дальнейшее или остановиться?

Обязательно! Странно, что другие не видят произведение (мало комментируют в смысле)http://gardenia.my1.ru/smile/JC_thinking.gif

Отредактировано Fotoed (30-04-2010 22:35:52)

0

25

Fotoed написал(а):

Странно, что другие не видят произведение

Я - вижу. И плюсую, кстати.

0

26

СОН ВТОРОЙ
тогда же и там же

Дни катились один за другим, похожие и в то же время разные. Каждый день приносил что-то новое, иногда смешное, но чаще страшное. Гаор старался не бояться, хотя получалось это не всегда. И потом... бойся, не бойся, никуда ты не денешься. Как на фронте. Дальше фронта не пошлют, меньше пули не дадут. А здесь... как это же перекрутить применительно к его нынешней жизни? Что-то не получалось. И ничего лучше услышанного от Бурнаша: «Жизнь тошна, а милее смерти», – в голову не приходило. Хотя тошноты хватало. Но не настолько, чтоб смерти захотелось.
Сразу после завтрака заговорили о прогулке. Обещать обещали, да обещанного сколько ждут? Ему рассказали, что на прогулку выпускают во двор, мощёный, правда, так что земли не чувствуешь, но зато крыши нет, пусть через решётку, а небо. И по две камеры зараз выпускают, так что и поговорить можно, и...
Что и, он не узнал. Потому что пришёл надзиратель. Как обычно, все сразу притихли, ожидая распоряжений. Гаор стоял у стены с Чалым и Чеграшом, как раз слушал про прогулки, и обернулся к решётке. Надзиратель – не вчерашний, и не тот, что в первый его день, третий уже – указал на него дубинкой. С внезапно оборвавшимся сердцем он подошёл к решётке. Надзиратель откатил перед ним дверь.
– Выходи.
Чувствуя на спине и затылке множество взглядов, Гаор перешагнул порог. Да, решение необратимо, но вдруг...
– Руки за спину, вперёд.
Его провели по коридору мимо камер, теперь он зачем-то сосчитал их. Три. Вывели через тамбур на лестницу, и повели вверх. Четыре пролёта, а спускали по двум, поворот налево, короткий коридор мимо полуоткрытых дверей, откуда пахло знакомой казарменной смесью запахов гуталина, ружейного масла и сигаретного дыма. Сразу страшно захотелось курить. Курево в паёк не входило, занятые на работах, как ему объяснили, ещё могли перехватить, а камерным неоткуда взять. Были это комнаты охраны или надзирателей, он не успел разобрать. Новый тамбур. Там его номер сверили со списком, передали другому надзирателю и новая лестница. Шесть пролётов. Тамбур. И белый, заполненный больничными запахами коридор. Всё правильно, решение необратимо, а про врачей ему Седой говорил. Так что, подбери раскатанные губы и не мечтай, и не надейся.
Надзиратель остановил его у одной из дверей.
– Стой. Лицом к стене.
Он привычно выполнил приказ.
Надзиратель стукнул в дверь, и её тут же открыли.
– Ещё что ли?
– Да, новообращённый.
– Откуда их столько?! Заводи.
Его ткнули дубинкой в плечо.
– Пошёл.
Он перешагнул порог, оказавшись в маленькой ослепительно белой комнате без окон, и тут же получил хлёсткую пощечину. Удар был абсолютно незаслуженным, и Гаор не так возмущённо, как удивлённо уставился на кряжистого желтолицего мужчину в глухом белом халате санитара поверх мундира с зелеными петлицами. Его удивление и то, что он оставил руки за спиной, как он потом понял, и спасло его от дальнейших побоев. Санитар удовлетворённо хмыкнул и, задав явно риторический вопрос, всё ли понят¬но, указал ему место у стены.
– Раздевайся.
Здесь уже лежало две кучки грязной мятой одежды, так что дополнительных объяснений не потребовалось. Гаор развязал стянутые узлом на животе полы рубашки, разделся, с привычной аккуратностью сложил одежду на полу и выпрямился.
– Пошёл, – скомандовал санитар.
Следующая дверь вывела его в просторный светлый кабинет.  И здесь первое, что он увидел, это окно. Заглядевшись в серое, затянутое тучами небо, он не сразу разобрал, что творится вокруг.
– Подожди, – сказал женский голос, и пинок сзади поставил его на колени.
Опустить голову не потребовали, и он огляделся.
Весы, ростомер, шкафы с лекарствами и инструментами, узкая кушетка, покрытая белой тканью, маленькие столы на колёсиках с разложенными инструментами, стол-каталка с привязными ремнями, стол с картотечными ящиками и другими бумагами. На кушетке лицом вниз лежит голый светловолосый мужчина, спина и ягодицы в ярко-красных поперечных полосах. Выпороли? В центре стоит на коленях голый тощий и, похоже, совсем недавно избитый парень. Оба глаза в сине-чёрных, отливающих в багровое, больших синяках, губы разбиты, и когда он, поскуливая от боли, открывает рот, видны осколки зубов. На бледном лбу красноватое пятно с синей татуировкой: большая точка, вернее закрашенный кружок. Вор – вспомнил Гаор объяснения Седого. Рядом сидел на высоком вращающемся стуле врач и зашивал парню рану на голове. Но… но это женщина! Врач и женщина?!
– Всё, – женщина положила на столик иглу и слегка оттолкнула от себя голову парня, – забирай.
– А ну пошёл, – сказал санитар.
Продолжая скулить, парень пополз на коленях к выходу.
– Давай, давай, – поторопил его санитар, – ходить не можешь, так в печке полежишь.
Задуматься о смысле сказанного Гаор не успел.
– Иди сюда, – позвала его женщина.
Нет, на коленях он не поползёт, нет, пусть забьют, но перед женщиной он на коленях стоять не будет. Пусть он раб, но мужчина, а она женщина. Гаор встал и шагнул к ней, прикрывая низ живота ладонями.
Женщина с насмешливым удивлением посмотрела на него.
– Новообращённый?
– Да.
Последовал удар по затылку. Да вездесущий этот санитар, что ли? Но ошибку свою Гаор понял и повторил ответ уже правильно.
– Да, госпожа.
В камере ему говорили, что рабу любой свободный – господин. Выговорилось легко, хотя за всю свою жизнь женщину он называл госпожой раза два или три, не больше, и только дурачась.
– Руки убери.
Он промедлил, но вместо удара последовало неожиданное.
– А то я что новое увижу!
Чёрные глаза женщины в сетке морщин смеялись, и он опустил руки вдоль тела.
Оттолкнувшись ногой от пола, она откатила свой стул к столу с бу¬магами.
– Номер?
– Триста двадцать один дробь ноль-ноль семнадцать шестьдесят три, госпожа.
Она нашла нужную карточку, прочитала, и Гаор увидел, как у неё изумлённо взметнулись брови. Она посмотрела на него, снова на карточку, на него. Что удивило её? Что он бастард? Или что продан отцом? Или имя отца? Как он понимал, все это записано в его регистрационной карте.
– Иди на весы.
Он послушно шагнул в указанном направлении.
– Лорен, – позвала женщина. – Измерь ему рост и вес.
Лореном звали всё того же санитара. Гаор ожидал, что при измерении роста санитар непременно стукнет его по голове верхней колодкой, но почему-то обошлось.
– Лорен, убери этого.
Лорен подошёл к кушетке и лёгким пинком поднял на ноги лежавшего там.
– Пошёл.
Лорен вывел лежавшего, Гаор мельком успел заметить, что спина и ягодицы у того блестят как мокрые, или от мази.
– Встань сюда.
Это уже ему.  Он выполнил приказ. Женщина, по-прежнему не вставая со стула, переместилась от стола с бумагами вплотную к нему. Оглядела.
– В камере били?
– Нет, – он вовремя спохватился, – госпожа.
Она удивлённо покачала головой.
– Где в последний раз били?
– На первичной обработке перед одиночкой, госпожа.
Если не думать, а говорить как уставное обращение, то выходит легко, без напряга.
– Тогда чисто, – как самой себе сказала она, – но проверим.  Повернись.
Она выслушала лёгкие, сердце, ощупала его всего сильными, но... не злыми пальцами. Он попытался опять прикрыться, но тут же получил замечание.
– Стой смирно, раз не били.
А вездесущий Лорен, как раз, судя по шуму, ввёл и поставил очередного – Гаор стоял спиной к двери, и не видел происходящего, догадываясь по шумам – подкрепил её слова подзатыльником.
Женщина, закончив осмотр, отъехала к столу и что-то там записала.
– Встань на колени.
На этот раз он выполнил приказ до того, как его ударили.
– Лорен, второй комплект.
Она подъехала к нему, а санитар подкатил один из столиков с инструментами.
– Голову назад.
Гаор запрокинул голову.  Она резким сильным движением, но не причиняя боли, сдвинула ему волосы, открывая татуировку, наклонилась, рассматривая.
– Когда умывался, не мочил?
– Нет, госпожа.
– Правильно.
Она взяла со столика тюбик, выдавила себе на палец серой прозрачной мази и промазала ему лоб. Мазь была приятно прохладной.
– Ошейник подними.
Он замешкался, не зная, как выполнить этот приказ. Но она сама взялась за ошейник с двух сторон и сдвинула его наверх по шее. Ошейник туго сдавил горло, и сразу стало трудно дышать. Он захрипел.
– Терпи, – строго сказала женщина, осматривая его шею. – Лорен, там ещё много?
– Двое.
Она вздохнула.
– И все новообращённые?
– С ними пока всё.
– Хоть на этом спасибо.
Разговаривая с Лореном, она смазала Гаору шею той же мазью.
– Ошейник не опускай, пока не впитается. Завтра можешь мыться. Шею моешь когда, под ошейником промывай. И вытирай, как следует, не опускай на мокрое, разотрёшь в язву.
Она говорила устало и равнодушно, явно думая о чём-то другом, как давно привычное.
– Забирай его.
– Пошёл.
Он встал на ноги и повернулся к двери. И тут новое потрясение. В кабинете ждали своей очереди, стоя на коленях, две молоденькие и, как и он, абсолютно голые девчонки. Из одежды на них были только ошейники, волосы спускаются до плеч, закрывая уши, на лбах над бровями татуировка – кружок. Значит, прирождённые. Он инстинктивно прикрылся руками, проходя мимо, и одна из них хихикнула, а другая быстро показала ему язык. Хмыкнул и санитар.
Что их так насмешило, Гаор не понял. Хотя... кажется, можно догадаться. Он оделся, и санитар вывел его в коридор, передав надзирателю.
– Руки за спину, вперёд.
Тем же путем его повели обратно. Ошейник сильно давил шею, но попробовать убрать руки из-за спины, он не рискнул. На гауптвахте тоже попытки шевельнуться без приказа карались сразу и намного жёстче. Ну да – сообразил он. На губе – подохнет, туда и дорога, а здесь его ещё продавать собираются, и, значит, берегут. Ворохнулась мысль, что могут отправить в другую камеру, но он задавил её. Было бы слишком страшно оказаться одному, без знакомых.

+3

27

Но, к его облегчению, оказался Гаор опять там же. И сразу прошёл к своему месту рядом с Седым и сел на нары.
– Куды гоняли? – спросил Зима.
– Повылазило тебе, не видишь? К врачу, – ответил за Гаора Чалый. – Так, Рыжий?
Говорить Гаор не мог, и молча кивнул. Седой с улыбкой посмотрел на него.
– Перетерпи, он новый жёсткий, обомнётся, будет свободно двигаться. Лоб тоже промазали?
Гаор снова кивнул.
– А мы тут на прогулку ходили, – стал рассказывать последние новости Чалый.
– А Сизаря и ещё двух с того  конца на торги дёрнули.
– Рыжий, а баб видел? Ну, у врача.
Гаор осторожно кивнул.
– Нуу? – оживились парни.
– И много?
Говорить Гаор ещё не мог и потому молча показал два пальца.
– Больше-то тут и поглядеть на них негде.
– Это тебе не в Таргуйском.
– В посёлке-то с этим свободно.
– Это по управляющему глядя.
– Ну, завсегда так.
– И в казармах везде по-разному.
– Вот помнишь, ребя, мы там эти дуры пустотелые делали, так там, Рыжий, веришь, нет, отбой, надзиратель казарму запрёт и дрыхнуть уходит, а там хоть огнём все гори, – рассказывал Чеграш, – решётки промеж отсеков плёвые, пролезть как нечего делать...
– Это они, небось, по директорскому пузу рассчитывали, – засмеялся Гиря, – он бы точно застрял, а нам-то...
– Главное, к побудке на место успеть.
Гаор невольно засмеялся и тут же закашлялся. Осторожно тронул шею, вроде мазь впиталась, и попробовал сдвинуть ошейник вниз. Тот неожиданно легко сел на основание шеи. Сразу стало легче дышать. Гаор откашлялся, перевёл дыхание и ответил.
– Это в любой казарме главное.
Парни переглянулись.
– В любой это как?
– Ну, в солдатской.
– А рази там запретно?
– Там же свободные.
Гаор сел, подобрав под себя ноги. Уж о чём-чём, а о казармах он мог рассказать.
– В казарме нельзя. Выйдешь по увольнительной и гуляй, как хочешь, только патрулю не попадайся, – начал он.
– И сильно гулял?
– Ты что ж, солдатом был?
– Был, – кивнул Гаор. – А гулял по-всякому. Как с деньгами было. За увольнительную тоже заплатить надо.
Седой, улыбаясь, смотрел на них и слушал, не вмешиваясь. Камера жила своей жизнью, и все это казалось Гаору уже привычным и даже не слишком отличалось от того, как он прожил большую часть своей жизни. Ну, мятые штаны и рубахи вместо формы, ну, небритые и лохматые, ну, в ошейниках, а так-то... бабы, жратва, выпивка, кто что когда видел и пробовал по этой части.
– И послаблений не было?
Гаор невольно помрачнел.
– Когда послабления...  не к добру они.  Перед Чёрным Ущельем нам тоже... строевой нет, начальство нас не трогало, девок, кто хотел, прямо в казарму приводили.
– Это почему? – спросил Чеграш.
– Смертники, – пожал плечами Гаор. – Оттуда живым мало кто возвра¬щался, а со смертника какой спрос. Если я в Чёрное Ущелье назначен, мне губа, ну гауптвахта, – пояснил он, заметив недоумение парней. Они снова не поняли, и он уточнил, – вроде тюрьмы для военных, но не надолго, а так, не больше месяца.
– Ага, понятно.
– Давай дальше, Рыжий.
– Ну вот, мне не то, что губа, мне и трибунал не страшен. Всё равно уже. Дальше фронта не пошлют, меньше пули не дадут. Нас и не трогали.
Парни слушали, приоткрыв рты. Набралось ещё слушателей.
– А Ущелье это что?
– Это в горах, – Гаор стал помогать себе руками. – Ну, вот две как стены, а между ними дорога. И река. Они лезут, мы отбиваемся. Мы вверх сунемся, нас вниз скинут. Вот такой чехардой. То бомбёжка, то обстрел, то атака, – он невольно поёжился. – Мясорубка. Мы кадровые, аттестованные, ещё держались. А новобранцев привезут, за сутки состав уполовинится, а через неделю и сменять некого.
Он уже не следил за тем, понимают ли его, знают ли разницу между аттестованным рядовым и новобранцем, то, прежнее, всё сильнее овладевало им. О Чёрном Ущелье писать он не рискнул, взялся тогда за Малое Поле, посчитав менее опасным, хотя и там навидался и такого, и всякого. Но Чёрное Ущелье...
– А потом?
– А потом перемирие подписали и Ущелье отдали. Так на хрена нас там штабелями укладывали... – он выругался, обрывая рассказ.
Надзиратель уже колотил по решётке, скрипели колёсики тележки, и Слон строил четвёрки. Войны нет, надо жить. Ещё одно присловье с той поры.
А после обеда привели новеньких. Двоих постарше и парнишку вроде Мальца. Все прирождённые, чувствовали и вели себя уверенно. Войдя в камеру, что-то сказали. Гаор не понял, но догадался, что это и приветствие, и, похоже, вроде пароля, потому что откликнулись радушно, и Слон сразу определил их на места. Гаор понял, насколько его поведение отличалось от положенного, и задним числом снова подумал, как бы всё обернулось, если бы не Седой. Но... но похоже, у рабов свой не только Устав, но и язык. И Седой, кажется, его знает. Стоит поучиться.
Седой лежал, прикрыв глаза, а рядом сидел, будто охраняя его, Зима, и Гаор решил отложить вопрос с языком на потом.  Успеется. Лишь бы Седого на торги не забрали, но говорили же, что торги только с утра.
– Рыжий, – позвал его сверху Чеграш, – играть будешь?
– Давай, – согласился Гаор.
– Тады лезь сюда.
Гаор перебрался на верхние нары и сел напротив Чеграша, подобрав под себя ноги, чтобы греть их своим телом. Ступни хоть совсем отошли, но здесь к врачу не попросишься, просьба может и боком выйти, слова санитара о печке, где лежат те, что ходить не могут, намертво отпечатались в памяти и пояснений не требовали, так что береги свое здоровье сам, больше оно никому не нужно.
– Давай.
– На обе и вперехлёст? – хитро предложил Чеграш.
– Давай на обе, – усмехнулся Гаор, – кон по десять.
Хоть не играл он давно, но был в себе уверен. Чеграш посмотрел на него с уважительным удивлением, и они начали.
Пять конов подряд Гаор выиграл.
– А ты чего хоть для затравки не проиграешь? – поинтересовался Чеграш, потирая отщёлканный лоб.
– Лоб берегу, – серьёзно ответил Гаор. – Ещё давай? Или хватит?
– Ща, смотри, Лыска покупают.
Гаор повернулся к решётке и стал со всеми смотреть.
Малец и ещё двое парней отвели к решётке одного из новеньких и теперь очень серьёзно спрашивали его о всяком разном. Тот, не в силах вырваться – с трёх сторон зажали, а с четвёртой решётка – отвечал. Вопросы были внешне простые, но Гаор чувствовал, что готовится какой-то подвох, и ждал. Пока Лысок – у него на подбородке густая длинная щетина сильно редела, образуя заметное голое пятно, след старого ожога – отвечал правильно.
– А Слона видел? – спросил нарочито глупым детским тоном Малец.
И все трое притихли в ожидании ответа.
Лысок оглядел их и покачал головой.
– Не приходилось.
– Ну, так посмотри!
Малец нырнул ему в ноги, Лысок покачнулся, теряя равновесие, и двое ловко схватили его за руки и за ноги, раскачали и бросили на дремавшего на нарах Слона.
Слон рявкнул нечто невразумительное и резко оттолкнул упавшее на него тело. Лысок отлетел к решётке, а трое шутников уже сидели на нарах, как ни в чём не бывало.
– Убью, дурни, – проворчал Слон, укладываясь на своё место.
Камера с удовольствием ржала над Лыском, который, нарочито охая и виртуозно ругаясь, ковылял к нарам. Шутников придержали, чтобы он смог отвесить каждому по подзатыльнику, и жизнь пошла своим чередом.
Отсмеявшись, Чеграш сказал Гаору.
– Эх, тебя мы не купили, но ты больно плох был, а теперя знаешь.
Гаор вытер тыльной стороной ладони выступившие от смеха  слёзы  и весело ответил.
– А я бы всё равно не купился.
– Это почему?
– А я слона раньше видел.
– Это когда? – удивился Чеграш. – Ты ж новик, ну новообращённый.
– А слон это зверь такой. Я его в зоопарке видел.
– Слон зве-ерь? – заинтересовался оказавшийся неподалёку Бурнаш, – это какой же он?
– Большой, – приступил к описанию Гаор, – сюда его завести... – он прикинул на глаз расстояние, – от нар до решётки встанет, но развернуться не сможет.
– Пойдёт, – кивнул Бурнаш, – давай дальше. А цвета он какого?
– И жрёт чего? – подхватил Чеграш.
Снизу уже лез Чалый, перелезали поближе и остальные.
– Он, – свёл брови, припоминая, Гаор, и странно, но это движение не отозвалось болью, значит, и вправду зажило, или мазь помогла, мимоходом отметив это, он продолжил. – Серый, ест он траву, ветки, травоядный, не хищник.
– А шерсть какая?
– Меховой он?
– Нет, гладкий, кожа в морщинах. Уши большие, лопухами, и хобот...
– Чего?
– Хобот.  Нос такой длинный, до земли.
Фыркавшие слушатели упоённо заржали.
– Эй, Слон! – не выдержал Бурнаш, – слыхал, у тебя нос до земли!
Тут только Гаор сообразил, что его всё-таки купили, и сейчас Слон рассчитается с ним за такую характеристику.
Под общий хохот, Слон стащил его с нар на пол.
– Так какой я, говоришь?
– Не ты, – защищался Гаор, – а зверь такой!
– Врёшь, таких зверей не бывает.
Гаор уже приготовился, что везение его кончилось, и его всё-таки несильно, но побьют, но тут смеявшийся со всеми Седой предложил.
– А ты нарисуй. Сможешь?
Предложение оказалось настолько неожиданным, что все замолчали.
– Как это? – не понял Гаор. – На чём?
– У крана стена холодная, – объяснил Седой, – подыши и нарисуй.
К стене отправились все вместе. В самом деле, холодная стена запотевала от дыхания, и проведённые пальцем линии хорошо различались. Гаор надышал пятно побольше и по возможности точно изобразил слона. Рисунок произвёл впечатление на всех, в том числе и на тёзку. Посыпались вопросы уже без подначек, из чистого интереса. Гаор рассказал, что слон из жарких стран, поэтому без меха, что сильный и добрый, людей не обижает, что хоботом может и брёвна таскать, и монетку с земли подобрать. А особенно всем понравился рассказ о том, как Слон расправляется с тиграми. Схватит поперёк туловища, поднимет, бросит о землю и затопчет. Тигра нарисовать Гаор не сумел и объяснил, что это как кошка, только очень большая, и что человека ему разорвать ничего не стоит. Поэтому на них и охотятся со слонами. Но тут спросили, как слоны попадают к людям. Пришлось рассказать вычитанное ещё в училищной библиотеке. Про охоту, цепи и приучение к работе. Сочувствие к слонам усилилось.
– Хорошо рассказываешь, – сказал Седой, когда Гаор, напившись после долгого рассказа, вернулся на нары. – Всё понятно, чётко, без лишнего, и наглядно.
Гаор посмотрел в его смеющиеся глаза и... промолчал. Хотя так хотелось сказать о газете. Что он не просто демобилизованный старший сержант, ветеран и так далее, а был журналистом, что писал и печатали. Но что-то удержало.
Камера ещё долго обсуждала слонов и тигров. Слон, понятно, свой брат, а тигры... а сам знаешь кто,
– Рыжий, а ты чо, в жаркие страны ездил? – свесился сверху Чеграш.
– Нет, – поднял голову Гаор.
И стал объяснять, не дожидаясь вопросов. Что такое зоопарк, зачем он устроен и прочее.
– Стоп, братцы, – вдруг вмешался Лысок, – а ведь не врёт парень. Был я там.
– Где, в зоопарке? – удивился Гаор.
– Его в клетке с обезьянами держали! – заржал Чалый.
– Эй, Лысок, взаправду так?
– Да пошли вы...!
Ругался Лысок длинно, затейливо и красиво, что вызывало всеобщее одобрение и даже восторг. Убедившись, что его слушают, Лысок стал рассказывать, что случилось ему в одном отстойнике скорешиться с одним мужиком, а тот в этой самой, тюрьме зверячьей, уборщиком работал.
Что зоопарк – тюрьма для зверей, Гаору приходило в голову ещё в училище, когда их возили в зоопарк на уроки общей биологии. Но тогда как пришло в голову, так и выкинул. Тем более что после экскурсии им давали целый час свободно самим походить и посмотреть, повсюду были лотки с мороженым и орешками, а его карманных хватало на два пакетика орехов или один большой стаканчик мороженого, шоколадного с клубникой. И поездки в зоопарк были тем немногим, что он с удовольствием потом вспоминал. И даже сам туда несколько раз ходил. Даже после дембеля. Правда, уже не за мороженым, и не зверей смотреть, а ради укромных скамеечек за прудом.

+2

28

КАРИАН
Спасибо.
Мир Гаора - это не Земля, поэтому здесь некоторые отличия от земных реалий.
"Отец-командир" - полуофициальное название начальника училища, а позднее и отдельных самостоятельных частей.
Спецвойска – чёрная форма, чёрный берет на правую бровь, младший за правым плечом, обращение: «командир – боец», без звания, «ты – ты».
Общевойсковые – хаки, потом камуфляж, фуражка (каскетка) по центру, младший за левым плечом, обращение по званию, «вы – ты».
Десант – камуфляж, голубой или зелёный берет на левую бровь, младший, за левым плечом, обращение по званию «ты – ты»

В принципе, у меня есть и таблицы званий, и структура политической и социальной системы. Но хотелось, чтобы это выяснялось по ходу написания.

0

29

Что зоопарк – тюрьма для зверей, Гаору приходило в голову ещё в училище, когда их возили в зоопарк на уроки общей биологии. Но тогда как пришло в голову, так и выкинул. Тем более что после экскурсии им давали целый час свободно самим походить и посмотреть, повсюду были лотки с мороженым и орешками, а его карманных хватало на два пакетика орехов или один большой стаканчик мороженого, шоколадного с клубникой. И поездки в зоопарк были тем немногим, что он с удовольствием потом вспоминал. И даже сам туда несколько раз ходил. Даже после дембеля. Правда, уже не за мороженым, и не зверей смотреть, а ради укромных скамеечек за прудом.
От размышлений его оторвала команда строиться к вечерней еде. Лоб совсем не болел, и ошейник не мешал, Гаор его даже замечать перестал. Еда, поверка, одеяло, укладываемся.
– Сегодня не поём? – тихо спросил он Зиму.
– Посмотрим, – зевнул тот, – у этого не угадаешь. А чо, понравилось?
– Отбой! – стукнул по решётке надзиратель. – Старший, за порядком следи!
– А  ну  всем  дрыхнуть! – тут же рявкнул Слон.
Когда надзиратель отошёл, кто-то вздохнул.
– Не фартит седни.
– Это он в карты, небось, продулся, – откликнулись с дальнего конца, – вот и лютует.
От надзирательского гнева их спас шум в дальней камере. Надзиратель пошёл туда, а потом, видно, забыл про них. Гаор, во всяком случае, заснул, когда в камере уголовников ещё слышались удары дубинкой и чьи-то крики. Спать под чужую боль он учился ещё в училищном карцере, а на фронте обучение закончилось. Рядом кровью истекают, а ты спишь, потому что другой возможности поспать, может, ещё долго не будет. Себя береги, тогда и Огонь сбережёт.
Утром мимо их камеры опять провезли трупы. Уже два. И Гаору объяснили, что надзиратель получит вздрючку от начальства, а может и штраф, что урон допустил.
– Это нас так берегут? – усмехнувшись, спросил он Седого.
Тот кивнул с улыбкой.
– Пока работать можем, ценимся.
– Ну да. А... потом? – рискнул он спросить.
– Не догадался ещё? – насмешливо посмотрел на него Седой.
Гаор кивнул и все-таки решил уточнить.
– Печка? Я слышал, санитар одному сказал. Не можешь ходить, в печке лежать будешь.
– Да, печка, – жёстко ответил Седой. – Крематорий. При всех отстойниках. А пепел продают, на удобрение. Видел пакеты в магазине? Садоводы покупают.
Обычно, когда Седой что-то говорил, сразу собирались слушатели, а сейчас... ни один даже головы в их сторону не повернул, будто не слышали. Не хотят слышать – понял Гаор. Он тряхнул головой и отвернулся. Он видел эти пакеты. Серые, с зелёной полосой по диагонали и рекламной надпечаткой. «Высокоэффективное натуральное удобрение!» Ещё работая в отцовском саду, когда Сержант заставлял его помогать садовнику, и в училище. Видел. И ни разу не задумался о том, что это за чёрно-серый порошок. Об этом никто не говорил. А ему не приходило в голову спросить. А если бы и спросил, что бы ему ответили? Наверное, то же, когда он спросил о другом, о белых гранулах, похожих на рис. «Химическое удобрение. Сыпь понемногу, можно сжечь корни». А то из чего делали? Тоже ... из кого-то...
Гаор слез с нар и пошёл к крану. Снял рубашку и стал обтирать грудь и плечи, набирая воду в пригоршню.
– Не спеши, Рыжий, – хохотнули за спиной, – перед торгом вымоешься.
– Не мешай, он правильно делает.
– Чего? Вода здесь не матёрая.
– Верно, мёртвая вода.
– Вода везде материна.
– А не живая.
– Так и ему не сглаз смыть.
За его спиной спорили, щедро сыпя малопонятные и совсем непонятные слова. Он не вслушивался и не вдумывался, занятый одним: не дать воли вскипавшему внутри бешенству. Вода помогла мало, ожидание наполненной пригоршни только раздражало, и он отошёл от крана, оглядел камеру. Размяться что ли, а то опять суставы дубеют. Как он это объяснит остальным, он не думал. Тело требовало движения, и мышечная усталость – он это хорошо знал – всегда помогала от ненужных мыслей.
Гаор отошёл в угол к решётке, встал в стойку и стал отжиматься от стены.
– Рыжий, ты чо?!
– Слон, Рыжий стенку лбом долбит!
– Всё, спятил с ума.
– Держи его, а то...
Его схватили сзади за плечи и оторвали от стены.
– Рыжий, очнись!
Гаор недоумённо осмотрел встревоженные лица.
– Вы что?
– А ты чо?
– Чего с тобой?
– Иди сядь.
Его отвели и усадили на нары.
– И зачем это тебе понадобилось? – спокойно спросил Седой.
– Суставы застывать стали, – всё ещё не понимая причины переполоха, стал объяснять Гаор. – В одиночке когда сидел, разминался, ну и здесь...
– Понятно, – кивнул Седой, – отпустите его, всё правильно. Он же на прогулку не ходил, вот и застоялся.
– Аа!
– Это как коня если долго не выводить, он обезножит.
– Ну, паря, напугал ты нас.
– Надо ж такому...
Уже смеялись. И над ним. И над своим страхом.
– Думаем, всё, щас кусаться будет.
Рассмеялся и Гаор, наконец, сообразив, в чём дело. Надо же. Седой продолжал смотреть на него, и он уже негромко пояснил.
– И чтоб не думать. О печке.
– Я понял, – кивнул Седой. – Вот они и не думают. С этим жить нельзя. Ты на фронте много о смерти думал?
Гаор вздохнул.
– Думай не думай, она всё равно рядом ходит. Бережёшься, конечно, а... – он не договорил.
– И здесь так же, – грустно улыбнулся Седой.
– Так что? – зло усмехнулся Гаор. – И здесь фронт?
– А ты не понял ещё? – ответил вопросом Седой.
– Ну, так, кто выжил, тот и победил!
Гаор легко спрыгнул с нар и  опять пошёл в угол к решётке.
На этот раз ему никто не мешал, хоть и следили за ним. Не оборачиваясь, он чувствовал на себе эти зоркие, не враждебные, но очень внимательные взгляды. Он, не спеша, не дёргаясь, размялся, разогрел мышцы, растянул суставы, отжался стоя и лёжа, на ладонях, на кулаках, на одной руке, прокачал пресс. Дальше надо бы броски вспомнить, но нужно место и спарринг-партнёр, ладно обойдёмся, теперь на расслабление, чтоб мышцы остывали медленно, без надрыва, и всё. Он встал и потряс руками, окончательно расслабляя мышцы, встретился с внимательными глазами следивших за ним сокамерников и смущённо улыбнулся.
– Ну, как, – спросил Бурнаш, – разошёлся жеребчик?
Облегчённо грохнул хохот. Рассмеялся со всеми и Гаор.
– Даа, так ты любую бабу заездишь!
Посыпались шутки, подначки и воспоминания.
– Всем хорошо, – рассуждал Лысок, – и паёк добрый, и прижима нет, а вот баб не дают.
– Эй, Бурнаш, про Таргуйский поври.
– А вот я помню...
– Эй, Рыжий, а на фронте бабы есть?
– Ошалел? – изумился Гаор и тут же засмеялся. – Там одна баба гуляет. Приласкает, так приласкает. Смертью называется, слыхал?
– Да ну её!
– Со смертью не шути, ты ещё сортировку пройди.
– Да им стенку прошибить можно, что ему сортировка.
– А не скажи, всяко бывает.
– Это уже Судьба-сестра.
– Судьбу заговорить можно.
– А почему судьба сестра? – тихо спросил Седого Гаор.
Но ответил ему Чалый.
– Судьба со Смертью сёстры родные. Вдвоём ходят. Где поспорят, где помирятся, ну а человеку-то решение ихнее...
– Врёшь, паря, – вмешался Бурнаш. – Судьба старшая. Она решает, а Смерть только сполняет.
– Точно, – согласились сверху, – Смерть под Судьбой ходит.
– А ну вас всех в болото лешачье! – взорвался один из новеньких. – Завели. Накликать, что ль, решили? Ну, он новик, мозги набекрень, а вы то чего?!
– А ты не бухти! – сразу стал весело задираться Чеграш. – Мы и укорот сделать могём.
Так, то в перепалках, то в играх и трепотне шёл день. И всё началось неожиданно, после поверки, когда и одеяла уже выдали, и улеглись все, а свет чего-то не гасили. По коридору мимо решётки несколько раз прошли надзиратели, и чего-то не по одному, а вдвоём.
– Блатяг обыскивают, – прислушался к шуму в дальнем конце Гиря.
– Точно, – откликнулся Бурнаш.
Свет не погасили, так и поговорить можно. Но с нар встать никто не рискнул.
– Чего они?
– Забыли чего?
– А ты спроси.
– Цыц, – рявкнул Слон.
И вовремя. Надзиратель стоял у их решётки. Все затихли, будто спят. Но в щёлки между одеялами – почти все заворачивались с головой – блестели глаза, и обмануться надзиратель, конечно, не мог. Но почему-то промолчал. И не постучав дубинкой, голосом позвал Слона.
– Старший, иди сюда.
Слон вылез из одеяла и подошёл к решётке.  Камера затаила дыхание, прислушиваясь. Но надзиратель говорил слишком тихо, а Слон молча мотал головой в ответ.  Чего ж это такое? Слон вдруг обернулся, нашёл взглядом и поманил Седого. Тот быстро встал и подошёл. Теперь говорили надзиратель и Седой, а Слон стоял рядом и слушал. Наконец Седой кивнул, и надзиратель ушёл.
– Слушайте все, – заговорил Седой. Негромко, но тишина такая, что не услышать нельзя. – Сейчас к нам приведут одного. Новообращённого. Он ляжет здесь, у решётки, чтоб к параше и крану доступ был. И никто, слышите, никто не подойдёт к нему. И не заговорит с ним, и не ответит ему. Утром, перед поверкой его заберут. Понятно? И кто у стены, давайте на нары, а остальные потеснитесь. Чтоб рядом никого не было.
Распоряжение Седого выполнили быстро и молча.
– Ежли трепыхнётся кто, – мрачно сказал Слон, – самолично в параше утоплю! Вы меня знаете.
Камера ответила неясным тихим гулом. Тон Слона исключал всякие возможности другого исхода.
Гаор – он всё-таки, хоть лоб уже и не чесался, лица одеялом не закрывал – осторожно покосился на соседей. Явно ошарашенные лица, похоже, и им такое впервые. Что же это? Интересно.
Двое надзирателей подвели к их камере высокого бледного мужчину в испачканной кровью одежде. Его короткие чёрные волосы торчали вверх, открывая лоб, и Гаор даже прищурился, вглядываясь в клеймо, плохо различимое на покрасневшей воспаленной коже. Квадрат... а в квадрате... волна? Как это? Волна – насильник. Квадрат – убийца. Убийца и насильник? Маньяк? Седой и Слон отступили от решётки. Надзиратель открыл дверь.
– Заходи. Здесь и ложись. В угол иди, понял? И не шевелись.
Тот молча выполнял приказания.  Седой и Слон молча стояли, как бы отгораживая его от нар.
Что-то в нём, в его движениях показалось Гаору мучительно знакомым. Он даже приподнялся, вглядываясь.
Слон и Седой вернулись на свои места. Укладываясь, Седой ладонью нажал Гаору на плечо, и тот подчинился.
Погасили свет. Но не было обычного сопения, храпа. Камера не спала. Лежали, плотно прижавшись друг к другу, и ждали. Чего?
У решётки негромко, словно пробуя голос, застонали. Камера ответила напряжённым молчанием. Даже перешёптываться никто не посмел. Но и не заснул.
Первым не выдержал Малец. Он слез с нар и зашлёпал к параше. В напряжённой тишине неожиданно звонко зазвенела струйка.
– Мальчик, – вдруг сказал лежавший, – подойди, помоги мне, мальчик.
Малец не успел даже головы повернуть. Гаор узнал этот голос и неожиданно для себя рявкнул «по-строевому».
– Наза-ад!
Малец испуганно шарахнулся к нарам. А Гаор уже тише, сдерживая голос, сказал.
– Заткнись, падаль. Встану, тебе ни мальчики, ни девочки не понадобятся.
– Мне больно, – вдруг надрывно, а может, и в самом деле плача, донеслось от решётки. – Меня избили. Воды. Дайте воды. Я сам возьму.
– Лежать! – снова сорвался Гаор.
– Больно, – хныкали у решётки. – Мне больно.
И Гаор не выдержал, приподнялся на локте, чуть не придавив лежавшего рядом Зиму, но тот даже не шевельнулся..
– Больно?! А пацану, что ты у школы подманил, живот ему взрезал и трахал через рану, ему больно не было? А той девчонке, как ты ей груди резал, забыл? Тебе сколько насчитали? Двадцать шесть доказанных, и в подозрении семнадцать! А не нашли сколько?
– Врёшь! – закричали у решётки. – Всё врёшь!
– Ты, гад, врёшь. Их ты тоже так подманивал? Что тебе плохо, чтоб помогли?
Гаор уже не замечал, что кричит в голос, что с той стороны решётки чёрным плоским силуэтом стоит надзиратель. Он выплёскивал всё, не сказанное тогда, когда он сидел в зале суда и слушал деловито спокойное разбирательство.
– Я воевал! Я фронтовик!
– Не ври! Не был ты на фронте! Мы там таких сами кончали! Про лесополосу вспомни, девчонки ягоды собирали с голодухи, младшей сколько было? Пять? Она просила тебя: «Дяденька, не убивай». Ты что с ней сделал? А сестрёнок смотреть заставил! Им больно не было?
Камера приглушенно зарычала.
– Тебя ж, серый тихушник, даже Контора твоя сдала!
Надзиратель стукнул дубинкой по решётке и спокойно сказал.
– Слон, успокой говоруна.
Перед Гаором вдруг возникла, всё заслонив, огромная фигура Слона. И одновременно Слон оглушительно хлопнул перед его лицом большими полусогнутыми ладонями, вцепившиеся с двух сторон в его плечи руки опрокинули Гаора навзничь, несколько кулаков согласно ударили по нарам, изобразив звук падающего от удара тела, а ладонь Седого жёстко зажала ему рот. Слон повернулся и пошёл на своё место.
– А этого я успокою, – удовлетворённо сказал надзиратель.
Гаора продолжали удерживать, зажимая ему рот, и он увидел только мгновенный голубой отблеск и услышал треск электрического разряда. У решётки взвыли.
– Сейчас добавлю, – пообещал надзиратель, и всё стихло.
– Всем спать, – выждав немного, сказал надзиратель. – Завтра его заберут, но чтоб до утра он целый был.
Когда его шаги затихли, Гаора отпустили.
– Ты откуда знаешь всё это? – почти беззвучно спросил Зима.
– Я на суде был, – так же тихо ответил Гаор.
Рука Седого ловко шлёпнула их обоих по губам, и они послушно замолчали.
До утра в камере стояла та же напряжённая тишина, никто не вставал ни к параше, ни к крану. Свет включили перед побудкой, пришли два надзирателя и молча вывели этого. Как только они ушли, сразу несколько человек сорвались с нар и бросились к крану. Толкаясь, они набирали воду в пригоршни и, подбегая к углу, где спал маньяк, выплескивали её на пол. След смывают, понял Гаор. И невольно поёжился: что с ним сделают сегодня за то, что нарушил правила, заговорил с таким.
– Иди, – сказал, не глядя на него, Чалый, – разденься и целиком обмойся.
– Хоть и такая, а всё вода, – так же глядя в сторону, кивнул Зима, – на голову вылей и рот промой.
Гаор встал и пошёл к крану, ничего не понимая, но, надеясь, что этого будет достаточно для  очищения.  На  «губе»  нарушения  неписаного Устава смывали кровью. Ему сразу уступили место. И по этой готовности, он понял,  насколько дело серьёзно.  Он разделся догола,  бросив рядом прямо на  пол рубашку и брюки,  и стал мыться.  Вода смывает.  Так что лучше, наверное, не обтереться, а облиться. Он набирал пригоршни и выливал  воду  себе на голову,  грудь,  плечи,  в лицо,  пару пригоршней плеснул на спину. Вода стекала, холодя тело.
– Одевайся, застудишься, – сказали сзади, и он понял, что очищен.
И как раз уже кричали побудку и поверку. Будто ничего и не было.
Гаор встал на своё место в строю, удовлетворенно отметив, что его не сторонятся. Значит, и вправду, очистился. Но интересно получается. Как вчера говорили? Вода матёрая, вода материна, вода мёртвая. Похоже...

+5

30

Зубатка
Страшное и жутковатое описание маньяка

+1