Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Конкурса соискателей » Роман "Псарня" (пишется)


Роман "Псарня" (пишется)

Сообщений 1 страница 10 из 201

1

ПСАРНЯ

  Недочеловек (untermensch) – это биологически на первый взгляд полностью идентичное человеку создание природы с руками, ногами, своего рода мозгами, глазами и ртом. Но это совсем иное, ужасное создание. Это лишь подобие человека, с человекоподобными чертами лица, находящиеся в духовном отношении гораздо ниже, чем зверь. В душе этих людей царит жестокий хаос диких, необузданных страстей, неограниченное стремление к разрушению, примитивная зависть, самая неприкрытая подлость. Одним словом, недочеловек. Итак, не все то, что имеет человеческий облик, равно человеку. Горе тому, кто забывает об этом. Помните об этом.
                                                             Брошюра «Der Untermensch» .

   Меня ни в малейшей степени не интересует судьба русского или чеха… Живут ли другие народы в благоденствии или они издыхают от голода, интересует меня в той мере, в какой они нужны как рабы для нашей культуры, в ином смысле это меня не интересует. Погибнут или нет от изнурения при создании противотанкового рва 10000 русских баб, интересует меня лишь в том отношении, готов ли для Германии противотанковый ров... Известно, что такое славяне… Славяне – смешанный народ на основе низшей расы с каплями нашей крови, не способный к поддержанию порядка и к самоуправлению. Этот низкокачественный человеческий материал сегодня так же не способен поддерживать порядок, как не был способен 700 или 800 лет назад, когда эти люди призывали варягов, когда они приглашали Рюриков. Мы, немцы, единственные в мире, кто хорошо относится к животным. Мы будем прилично относиться и к этим людям-зверям…
                                                                Рейхсфюрер СС  Генрих Гиммлер.

   Славяне должны работать на нас, а в случае, если они нам больше не нужны, пусть умирают… Прививки и охрана здоровья для них излишни. Славянская плодовитость нежелательна… образование опасно. Достаточно, если они будут уметь считать до ста… Следует отбросить все сентиментальные возражения. Нужно управлять этим народом с железной решимостью… Говоря по-военному, мы должны убивать от трех до четырех миллионов русских в год.
                                      Фюрер и Великий Канцлер Третьего Рейха Адольф Гитлер

Глава 1

20.04.62 года.
Тысячелетний Рейх.
Рейхскомиссариат
«Уральский хребет».
Блок «Сычи».

Пронизывающий ледяной ветер выдул из драного, видавшего виды пальтишка последние остатки тепла. Мальчишка остановился, зябко передернул плечами, втянул голову в плечи, просунув  нижнюю часть лица в большой вырез  ворота. Некоторое время паренек глубоко дышал, стараясь согреть теплым дыханием озябшее тело. Наконец, немного согревшись и уняв дрожь, мальчишка вновь побрел, смешно шлепая огромными стоптанными валенками по закорженевшему насту. Местами застывшая корка снега ломалась, тогда паренек спотыкался или падал, проваливаясь в рыхлый рассыпчатый снег, скрывающийся под плотным настом. Ругаясь не по возрасту «солеными» словечками, он поднимался на ноги, вытряхивал из валенок снег и продолжал свой путь. Изредка останавливаясь, мальчишка бросал взгляды, полные надежд, в сторону заснеженного леса, оставшегося позади. В лесу было хорошо, теплее, чем в поле: большие деревья защищали от пронизывающего ветра, а еще за ними легко можно было схорониться в опасный момент. А таких моментов в недолгой Вовкиной жизни было предостаточно. К тому же он не без оснований считал лес своим домом. Родителей своих Вовка помнил смутно, их лица уже почти стерлись из его памяти - его отобрали у родителей четыре года назад согласно ненавистной «Генетической директиве», предписывающей воспитывать малолетних унтерменшей с семи лет в детских интернатах для неполноценных. Вовка до сей поры вздрагивал от ужаса, вспоминая бьющуюся в истерике мать, когда за ним пришли из комендатуры по делам несовершеннолетних унтерменшей. Лица матери он вспомнить не мог, а вот её истошные крики и вопли, когда она бросалась грудью на автоматы полицаев, до сих пор преследовали его по ночам. Но добраться до интерната Вовке было не суждено – колонна машин, что везла малолетних недочеловеков, собранных по окрестным деревням и селам в ближайший районный крайсинтернат, попала в засаду, устроенную партизанами. На свою беду партизаны не знали, кого везут немцы, поэтому действовали крайне жестко: в перестрелке практически никто не выжил, ни немцы, ни дети. Вовка оказался счастливчиком – его даже не зацепило ни осколками мин, ни шальными пулями. Из конвоируемых ребят их выжило двое: он, да его сосед – Сашка Золотухин. Но к Сашке судьба оказалась не столь благосклонна: он умер от пневмонии той же зимой, простудившись в выстуженной землянке. Так и остался Вовка в отряде в роли «сына полка». Возможность посетить родную деревню выпала Вовке только полтора года спустя. Но на месте родного дома, как впрочем, и всего поселения, мальчишка нашел лишь старое пепелище. Только закопченные печные трубы, да оголтелое воронье приветствовали «блудного сына», так некстати вернувшегося в родные пенаты. Что приключилось с его родными, мальчишка так и не узнал. С годами горечь утраты затерлась, спряталась где-то глубоко-глубоко в сознании мальчугана, а на первый план вышло чувство всепоглощающей ненависти к захватчикам, тем, кто разрушил его личное маленькое счастье. Теперь все его помыслы и мечты крутились вокруг того, как бы побольше досадить фрицам. Он был готов к борьбе, но на боевые вылазки и операции его не брали. Не дорос, - говорили в отряде, чем сильно оскорбляли мальчишку. Но он не отчаивался и, в конце концов, добился своего. Нет, автомата ему так и не дали, отказали и во владении даже самым захудалым пистолетиком, но, тем не менее, пользу отряду он приносить начал. Его обряжали в рванину, и засылали в какой-нибудь населенный пункт, где планировалась очередная акция. Память у Вовки была феноменальная, как не однократно говаривал командир. Мальчишка безо всяких записей и пометок умудрялся запоминать массу полезной информации, помогающей партизанам планировать боевые операции: где располагаются основные формирования немцев, их численность и состав, какой техникой оснащены и тому подобные сведения. Мальчишка несколько дней играл роль побирушки, а сам приглядывал и примечал, что, где и как. Обычно фрицы на него не обращали внимания – мало ли беспризорных сопляков побирается нынче на огромных  просторах некогда великой страны. Хотя и существовала Директива Департамента Оккупированных Территорий, предписывающая собирать таких вот беспризорников низшей расы в специальных приемниках-интернатах, но на деле это распоряжение выполнялось из рук вон плохо – немцы не желали мараться, а у уполномоченных на местах полицаев и без того хватало забот. Так что Вовка, практически ничем не рискуя, шатался по деревням и поселкам, высматривая, выслушивая и вынюхивая. Собрав достаточное количество сведений, мальчишка возвращался в отряд. Его разведданные всегда были на вес золота, ибо кроме него справиться с таким заданием не мог никто из взрослых.
Паренек вновь остановился и еще раз посмотрел в сторону леса. Среди заснеженных деревьев на опушке он сумел разглядеть маленькие фигурки людей, одобрительно машущие ему вслед. У Вовки сразу потеплело на душе: его любят, ценят и ждут! Он уже давно и искренне считал партизанский отряд своей родной семьей. Он представил, как выполнив задание (а что он его выполнит, Вовка ни капельки не сомневался), вернется в отряд. Как Кузьмич – начхоз отряда, приготовит ему сладкий горячий чай, а командир – Митрофан Петрович – будет терпеливо ждать, пока он – Вовка, неторопливо и с чувством собственного достоинства не выдует кружку-другую. И лишь потом начнутся вопросы… А после будет банька, чистое белье и сон, сладкий сон в жарко натопленной землянке…
- Размечтался! – шикнул сам на себя парнишка, отворачиваясь от леса и продолжая путь. – Сделай дело, а уж затем и мечтай на здоровье!
Порыв ветра бросил ему в лицо горсть колючего снега. Щеки защипало, словно по ним прошлись грубым наждаком, а из глаз потекли слезы. Зима в этом году никак не хотела отдавать бразды правления благодатной весне. Мальчишка грязно выругался и по привычке втянул голову в плечи – за такие слова ему в отряде часто перепадало – рука у Кузьмича была тяжелой, и мартешину он на дух не переносил. Но сейчас Кузьмича рядом не было – Вовка довольно ухмыльнулся и прибавил ходу. Широкие голенища растоптанных валенок противно захлопали по худым Вовкиным голяшкам. Но мальчишка уже приноровился к своей безразмерной обувке.
- Главное тепло, а из больших не выпаду, - здраво рассуждал он, ловко семеня ногами по снежной корке.
Примерно через час он пересек поле и выбрался на разбитую проселочную колею, ведущую в Сычи. Посреди колеи, укатанной автомобилями, идти стало легче. Через пару-тройку километров колея уперлась в стандартный контрольно-пропускной пункт, оборудованный будкой и полосатым шлагбаумом. Возле шлагбаума прохаживался субтильный фриц. Лицо немца было замотано по самые глаза теплым шарфом крупной вязки. Время от времени оккупант хлопал себя руками по бокам и выбивал ногами дробь в жалкой попытке согреться.
- Че, сука, холодно? – прошипел Вовка сквозь стиснутые зубы, хотя ему самому приходилось не слаще. – Мерзни, сволочь, мерзни!
Но, подойдя поближе к посту, Вовка нацепил на свою чумазую мордашку (специально сажей извозил) идиотскую улыбку, разве что слюну не пустил от умиления. Фриц, который к тому времени тоже заметил паренька, поманил его к себе рукой. Вовка подошел, и, преданно глядя в глаза немцу, произнес, намеренно повышая солдата в звании:
- Гутен таг, херр официр! Подайте, Христа ради, на пропитание!
Немец, раздувшийся от важности, выпрямил сутулую спину и похлопал мальчишку по шапке:
- Кароший мальшик! Гут!
Затем он вытащил из кармана серой солдатской шинели большой кусок замерзшей шоколадки, завернутый в фольгу, и протянул её Вовке:
- Бери. Кушайт. Вкусно.
«Чтоб ты подавился своей шоколадкой!»  – подумал мальчишка, но вслух униженно произнес, хватая сладость дрожащей рукой: - Спасибо, херр официр! Да здравствует  Великая Германия! – шурша оберткой, добавил он, набивая рот большими кусками шоколада. – Фай Фифлер!
- О! Гут! Хайль Гитлер! – радостно подхватил «ганс», не замечая явной насмешки над официальным приветствием гитлеровцев. – Мы, немцы, есть действительно великий нация!
- Я! Я! Фефикая нафия! – брызгая коричневой слюной, словно китайский болванчик мотал головой Вовка.
Он наклонился и пролез под опущенным шлагбаумом.
- Ауффифорзеен, ферр офифир! – прошамкал он на прощание набитым ртом, но немец уже потерял к нему всякий интерес. – Вот и ладушки! – произнес Вовка любимую присказку Кузьмича. Дорога в Сычи была свободна.
До околицы крайнего дома мальчишка добежал минут за двадцать. Этот некогда добротный домик оказался разрушенным и нежилым. Вообще вся окраина Сычей была изрядно порушенной и пустынной – когда-то здесь шли кровопролитные бои. По мере приближения к поселку ситуация менялась в лучшую сторону – уцелевших домишек становилось все больше и больше. Отремонтированные избы светились свежеструганными бревнами и досками – народ потихоньку обустраивал свой быт, постепенно привыкая к новой жизни под пятой ненавистных оккупантов. Фронт уже давно ушел за Байкал, а здесь тыловая тишина лишь изредка нарушалась боевыми операциями немногочисленных партизанских отрядов. Да и то, их активность с каждым годом снижалась – люди устали воевать, отсутствовало единое руководство, снабжение оружием и боеприпасами прекратилось несколько лет назад – воевали трофейным. Не сломаться и не сложить оружие партизанам позволяла лишь лютая ненависть к захватчикам: почти все в отряде потеряли за двадцать лет войны родных и близких, поэтому готовы были биться действительно до последней капли крови – им попросту нечего было больше терять в этой жизни. Но общей ситуации партизанское движение переломить не могло – немец как проклятый пер по бывшей Стране Советов, с трудом, но сметая сопротивление деморализованной Красной Армии.
- Эй, сопляк! - окликнул кто-то Вовку, засмотревшегося на пожелтевшую листовку оккупационных властей, предлагающую большое вознаграждение за сведения о дислокации партизанского отряда.
Листовка, приклеенная на заборе, уже порядком обтрепалась и выцвела, но мальчишка без труда узнал на фотографии Митрофана Петровича – командира отряда, за голову которого, помимо сведений, была обещана кругленькая сумма в рейхсмарках, солидный надел земли и ряд социальных поблажек. Вовка поднял голову, и нос к носу столкнулся со здоровым широколицым мужиком, который, облокотившись на забор, с недовольством взирал на мальчишку со стороны двора.
- Ты чего тут шаромыжишься? – обдав Вовку перегаром, проревел детина, почесывая заросшую недельной щетиной харю.
На рукаве засаленного тулупа мальчишка разглядел белую повязку полицая – хиви (Hilfswilliger –желающий помочь).
- Чё-то я тебя здесь раньше не видел! – продолжал докапываться к Вовке полицай, вращая маленькими глубоко посаженными свинячьими глазками.
- Дяденька, - не тутошний я, из Козюкино, - тоненьким голоском запричитал мальчишка, выдавая заранее подготовленную версию.
- Понятно, - ухмыльнулся детина, - побродяга. Эк тебя занесло. А к нам на кой хер приперси?
- Голодно у нас, дяденька, - нарочно размазывая грязь и сопли по чумазой мордашке, принялся сбивчиво объяснять Вовка. Даже слезу пустил для пущего эффекта. – Тятька с мамкой умерли давно, а я у бабки на выселках жил. А надысь бабка преставилась, вот я доел все, что оставалось и пошел… Подайте, ради Христа, дяденька, будьте добреньки!
- Понял я теперь, почему тебя в интернат не прибрали, как того директива предписывает, - понимающе кивнул полицай. – Глушь твое Козлятино…
- Козюкино, дяденька, - поправил Вовка мужика, а вдруг проверяет хитрый хиви.
- Козлюкино, козлятино – не один ли хрен? – презрительно сплюнул полицай. - Значит, говоришь, бабка тебя ховала?
-  У бабки жил, дяденька. Подайте, ради Христа, горемыке, круглой сироте! – вновь затянул Вовка свою песню.
- Жрачки я тебе не дам! – отрезал полицай. – Своих ртов хватает. А вот в приемник интерната сведу. Тут у нас не твое Козлятино, тут у нас порядок, тут не забалуешь!
- Дяденька, пожалуйста, не надо меня в интернат! – испуганно заверещал Вовка.
- Это почему еще? – не понял полицай. – Там жрать дают, крыша, какая-никакая над головой. Немцы, они народ серьезный… Хотя те еще сволочи – дохнуть свободно не дают: все проверяют, перепроверяют… - неожиданно пожаловался он. – Но всяко лучше краснопупых. Этих я как бешенных собак на столбах…
- Дяденька, ну не надо меня в интернат! – взмолился Вовка, потихоньку пятясь от забора. – Мне бабка говорила, что в интернате с голодухи людей едят, да печи лагерные костями топят…
- Чё, дурак совсем? И бабка твоя, полоумная, совсем, видать, на старости из ума выжила! А может ты жиденок? – вдруг всполошился полицай. – Вон, рожа какая смуглая…
- Не дяденька, не жиденок я! Русские мы, Путиловы. А рожа черная, так это не мылся я давно.
- Вот в интернате тебя и помоют и накормят.
- Не хочу в интернат! – вновь испуганно пискнул мальчишка, затем резко развернулся и задал стрекача.
- Стой, паскуда! – заорал ему вслед полицай, но мальчишка уже сиганул в дыру забора ближайшей разрушенной избы и скрылся из глаз мужика. – Попадешься еще мне!
- Помечтай, урод! – прошипел Вовка, пробираясь сквозь заросший сухим бурьяном огород. – И не от таких уходил…
Пробираться к центру поселка мальчишка решил огородами. Действовать в райцентре оказалось не так-то просто.
- Угораздило же сразу нарваться на полицая, - ворчал себе под нос мальчишка, перебегая через очередной огород. – Чё им тут, медом намазано? – возмущался он, спрятавшись за заброшенной стайкой для свиней, когда по улице проходил полицайский патруль. – Давайте, валите отсюда поскорее, - шептал он, не выпуская немецких прихвостней из своего поля зрения.
- Мальчик, ты откуда? – поглощенный слежкой за хиви, Вовка не заметил, как к нему подошла женщина – видимо хозяйка дома, во дворе которого он прятался.
- Ой! – от неожиданности Вовка подпрыгнул. – Я, тетенька из Козюкино… - мальчишка быстро оправился от испуга и, шмыгая носом, постарался разжалобить хозяйку дома.
- Ох, бедненький, как же ты сюда зимой-то добрался, - всплеснула рукам женщина. – Далеко ведь и холодно. А ты вона какой худенький.
- Голодно, тетенька, было. Сирота я, круглый. У бабки жил, да преставилась она…
- Ох ты, горемыка! Ладно, пойдем в дом, покормлю тебя. Звать-величать как?
- Вовкой звать, - ответил мальчишка. – Путиловы мы… Я… Никого ведь из родни не осталось.
- А моих в интернат забрали, - горестно вздохнула женщина. – Уж три годка как. Почти не вижу их, кровиночек моих… - По щекам женщины покатились крупные слезы.
- Не плачьте, тетенька, - Вовка погладил хозяйку дома по руке, - все хорошо будет.
-  Не верю я в это, малыш. – Хозяйка ласково погладила Вовку по голове. – Так и живу от встречи до встречи… Чего встал на пороге? Скидай свое пальтишко и в хату проходи.
- Я, тетенька, натоптать боюсь – вона какая у вас чистота, а у меня валенки грязные…
- Так ты их тоже скидай, - предложила тетка. – Под лавкой в углу чуни возьми. Старшого моего… - она вновь не удержалась и всхлипнула.
Вовка быстро скинул пальто, снял валенки, достал из-под лавки старенькие, но еще добротные чуни из овчины и засунул в них ноги. Приятное тепло и мягкость овечьей шерсти после тяжелых растоптанных валенок показалось мальчишке верхом блаженства. Он подбежал к печке и приложил озябшие руки к теплым побеленным кирпичам.
- Хорошо! – помимо воли вырвалось у мальца.
- Ох, бедненький, ты бедненький! – вновь заохала сердобольная женщина. – Как же ты дальше один-то бедовать будешь? Пропадешь ведь.
- Ничего, тетенька, ответил отогревшийся, оттого и повеселевший Вовка, - перебедуем!
- Я бы тебя оставила у себя… Но заберут ведь - все едино. В   интернат тебе идти надо, у нас в поселке есть, где детки мои…
- Да что вы все, сговорились, что ли? – недовольно буркнул Вовка. – То полицай толстомордый грозился в интернат свести, то вы…
- Толстомордый? А! – поняла, наконец, тетка, о ком идет разговор. – Так ты на Егора Рябченко наткнулся? Этот гад перед фрицами выслуживается. Сколько он, сволочь, людей хороших загубил… - Женщина закрыла лицо уголком платка, накинутого на плечи, и вновь разрыдалась.
- Тетенька, не плачь, - попросил Вовка.
- Да все, сынок, все… Давай к столу – кормить тебя буду.
- Это мы с превеликим удовольствием! – Вовка отошел от печки и уселся за стол. – Тетенька, а зовут вас как?
- Ты меня, Вова, тетей Верой зови. Меня так племяши величали, упокой господи их безвинные души! – сказала хозяйка, убирая в сторону печную заслонку.
- Померли? – поинтересовался Вовка.
- Померли, - кивнула теть Вера, беря в руки ухват. – Аккурат позапрошлой весной… Голодно тут у нас было… Кору есть приходилось… Мои-то повзрослее были – выжили, а от Светкины мальцы – сестренки моей,  - пояснила она, взгромождая на стол чугунок, -  не смогли. Младшой её – тот совсем сосунком еще был. А у нее с голодухи ну не капли молока, а коров и коз всех фрицы забрали… - Она вновь зарыдала, вспоминая те кошмарные дни. – Ладно, не будем о плохом, тебе ведь и самому не сладко в жизни пришлось.
- Уж и не говорите, тетенька! – произнес Вовка, сглатывая тягучую слюну – от чугунка шел изумительный запах.
Хозяйка поставила перед мальчишкой большую глубокую тарелку, которую до краев заполнила парящим варевом.
- Мяса, конечно, в нем нет, - словно оправдываясь, произнесла женщина, - мы и сами его давно не видели…
- Не расстраивайтесь, теть Вер, - произнес мальчишка, вылавливая ложкой капустный лист, - даже без мяса вкуснотища!
- Кушай, родной, кушай! – Сердобольная женщина погладила Вовку по грязной, давно не стриженной шевелюре и сунула ему в руки большую горбушку черного хлеба. – А потом я тебе баньку истоплю - хоть вымоешься, поспишь в нормальной постели. А потом подумаем, что с тобой делать…
- Только я в интернат не пойду! – проглотив несколько ложек борща, сообщил Вовка. – Не хочу я туда!
- А что же ты делать-то будешь? – всплеснула руками тетя Вера. – Помрешь ить с голодухи!
- Я живучий, - нагло заявил мальчишка, - в зиму же не помер. Да и лето не за горами – проживу. Да и люди добрые, навроде тебя, теть Вер, с голодухи помереть не дадут…
- Эх ты, горе луковое, - хозяйка вновь взъерошила густые Вовкины космы, - жаль мне тебя… Уж в интернате все лучше, чем по дорогам шататься, да милостыней жить. К тому же все равно, рано или поздно попадешься.
- И не уговаривайте, тетенька, - замотал Вовка головой, - все одно – не пойду! А если поймают – сбегу!
- Петушишься петушок, - ласково произнесла женщина, - накось вот, молочка попей.
- Ой, теть Вер, - отдуваясь, произнес Вовка, оторвавшись от кружки, - вы прям волшебница из сказки!
- Да куда уж мне до волшебниц, - отмахнулась женщина. – Другой жизни ты не видел, довоенной… Вот это была сказка! – В её глазах вновь сверкнули слезинки. – Поел?
- Уф! Благодарствую!
- Тогда лезь на печку. Поспи. А я твои обноски подлатаю слегка, да баньку истоплю.
- Не надо, теть Вер. Я и так вам столько хлопот принес…
- Да какие ж то хлопоты? – произнесла хозяйка. – Это ж мне в радость… Своих-то малых…
- Теть Вер, вы только не плачьте больше!
- Не буду, касатик, не буду! – пообещала женщина. – Ложись, а я пока баньку растоплю. Да, и одежку скидай – я простирну и тоже заштопаю! А покась, на вот, - она вытащила из большого сундука стопку белья, - исподнее чистое – от старшенького мово осталось, в пору должно прийтись.
Вовка принял из хозяйки белье, покрутил его в руках и отложил в сторону:
- Жалко марать. Я ж грязный – жуть.
- Тогда после баньки оденешь, - согласилась женщина.
- Теть Вер, а муж у вас есть? – спросил Вовка.
- Есть, только что с ним и где он, вот уж пятый годок не ведаю. Вместе с отступающими войсками ушел… - Она вновь засопела, стараясь справиться с подступившими слезами.
-  Теть Вер, вы верьте: живой он, точно! А написать он вам не может, мы ж тут под немцами. А может, партизанит где. Но живой эт точно!
- Ох, Вовочка, сколько же нам горемычным маяться? Когда же все это закончится? Устала я… Видно, грехи наши тяжкие, раз Господь такие испытания нам посылает.
- Нету его, теть Вер, бога-то. Я хоть в школе-то не учился, и то знаю, что нету.
- А я вот, Вова, и не знаю теперь… Но верить-то во что-то надо…
- В победу верить надо, - по-взрослому серьезно произнес мальчишка. – В то, что фрица побьем, и заживем потом лучше, чем в сказке.
- Я стараюсь, родной, стараюсь, но… Пойду я в баньку, - сказала она, поспешно отвернувшись. Через секунду женщина вышла из избы.
Вовка забрался на печку и блаженно расслабился на нагретом тулупе, брошенном на теплые кирпичи. Пока, если не брать в расчет встречу с полицаем, Вовке определенно везло: на какое-то время он устроился в тепле, с харчами, да и тетка добрая попалась. Видать, очень по своим малым скучает, вот и Вовке от того добра перепало. К слову сказать, в каждой деревне или селе, в котором мальцу приходилось бывать на разведке, всегда находилась вот такая сердобольная женщина… В тепле, да после сытного обеда Вовку разморило. Он и не заметил, как заснул. Правда, вдосталь выспаться у Вовки не получилось – грубый мужской голос вырвал его из сладких объятий Морфея. Мальчишка тряхнул головой, прогоняя остатки сна, а затем прислушался к перебранке между хозяйкой и незваным гостем. Пока Вовка дремал, тетя Вера закрыла печную лежанку ситцевой занавеской, так что пришелец мальчишку не видел, как, впрочем, и тот его. Но личность мужика была Вовке знакома, он без труда узнал хриплый пропитый голос давешнего полицая.
- А я гляжу, Верунчик, а у тебя из баньки дымок куриться, - басил Рябченко. - Чего это думаю, средь недели баньку-то топить собралась? Дрова-то по нынешним временам в цене… Не иначе, как в гости кто приехал? Вот думаю, зайду, проверю… Сама знаешь, служба такая…
- Знаю я твою службу! – ответила хозяйка. – Тебе лишь бы самогоном нагрузиться. Нету у меня никого!
- Нету, говоришь? – Заскрипели половицы под тяжелым полицаем, принявшимся бесцеремонно ходить по хате. – Нету, говоришь? – вновь повторил он. – А это что? Что это, я тебя спрашиваю? – неожиданно зарычал он.
Вовка осторожно раздвинул занавески - посмотреть, что происходит в хате. Над сидевшей на лавке хозяйкой нависал полицай своим дородным телом. В руке Рябченко сжимал драное Вовкино пальтишко.
- Молчишь? Тогда я сам тебе скажу: щенка-побирушку пригрела! Ты знаешь, что я тебе за это сделаю? 
- Да делай, что хочешь! – заявила тетя Вера. – Мне уже все-одно…
- Где он? – потрясая пальтишком, взвизгнул полицай, замахиваясь для удара. – Где заховала? А?
- Чё разорался? – Вовка раздвинул занавески и сел на лежанке, свесив ноги с печи. – Здеся я. А тетеньку не замай – хорошая она.
- Вот и свиделись, сопеля! – радостно оскалился Рябченко. – Думал, от меня сбежать легко?
- Ничё я не думал, - нахохлился Вовка. – Просто в интернат не хочу.
- А тебя никто и не спрашивает! На-ка вот, - он бросил Вовке пальто, - напяливай свою рванину и пошли…
- Егор, побойся Бога! Дай мальцу хоть в баньке помыться! – взмолилась тетя Вера. – Он ведь завшивел совсем!
- В интернате вымоют, - буркнул полицай. – У них там с этим строго.
- Ну будь ты человеком, Егор! – не отставала хозяйка. – Пока он мыться будет, я тебе стол накрою. Ты ведь и не обедал, наверное?
- И правда, похарчить, что ль? – задумался Рябченко. – Все дела, дела… А пожрать толком времени-то и нет. Наливочки своей фирменной, сливовой, нальешь?
- Сливовая кончилась, - огорчила полицая хозяйка, - зато есть первач, два раза сквозь опилки пропущенный!
- Эх, давай, Верка, свой первач! – облизнулся полицай, которому страсть как хотелось выпить. – Только это, Вер, ты как хошь, но твоего поброденыша я одного мыться не отпущу. Прыткий он очень – сбежит еще… С ним пойду париться, а ты пока харч тащи!
В бане полицай зорко следил за Вовкой, не давая мальчишке ни одного шанса для побега.
«Ну ничего, - думал Вовка, - сейчас распарится, сволочь, хлебнет теть Вериной самогоночки, захмелеет. А от балдого я в два счета свинчу – и поминай меня как звали!»
Так и вышло, после бани разомлевший полицай в одного выкушал большую бутыль самогона. Глазки осоловели, а язык начал заплетаться.
- Теть Вер, - позвал хозяйку Вовка, - спасибо вам! Пора мне…
- Куды эт-т-то т-ты н-намылился? – невнятно произнес Рябченко.
- Там мы ж с вами, дяденька, в интернат собралися, - тоненьким голоском ответил Вовка, наивно хлопая ресницами.
- А-а-а, - протянул полицай, тяжело поднимаясь из-за стола, - Верка, и вправду, пора нам. – Он покачнулся, хватаясь рукой за бревенчатую стену избы. – А может еще самогонка есть?
Вовка, так чтобы не видел полицай, отрицательно покачал головой. Хозяйка поняла мальчишку без слов:
- Нету больше первачка, Егор Силыч. Вот через недельку…
- Недосуг тогда мне с тобой тут сидеть! – Рябченко взял с лавки тулуп и с трудом напялил его на себя. – А может, поищем еще чего-нибудь? Вместе… - он похабно подмигнул женщине. – Ты ж без энтого уж к-который г-годок… Небось свербит…
- Ишь, чего удумал! – нахмурилась тетя Вера. – Если и свербит, то не по твою честь!
- Т-ты подумай, я ить, и жениться могу! – Рябченко попытался обнять хозяйку, но она ловко увернулась от пьяного полицая. – Где еще такого мужика найдешь? И при должности…
- Идите, Егор Силыч, а то опять за мальчиком недосмотрите.
- Ну-ка малец, стой! – Егор ухватил Вовку за ворот пальтишка и толкнул другой рукой дверь. – От меня, сопля, сбежать еще никому не удавалось!
- Теть Вера, спасибо вам за доброту, может, когда-нибудь свидимся еще. Прощевайте, и не поминайте лихом!
- Давай, топай! – Полицай дернул Вовку за воротник. – А ты, Верка, подумай, пока к тебе такой жоних подкатывает!
- Береги себя, сынок! – Женщина на прощанье перекрестила мальчишку. – Береги…
- Спасибо, тетенька… Спасибо!
Когда они вышли на дорогу Вовка поинтересовался:
- Дяденька, куды мы сейчас?
- Для начала в к-комендатуру зайдем, а после в интернат  тебя определим…
- Мож, не надо в интернат? – вновь начал свою «песню» Вовка. – Боязно мне…
- Заткнись, сопля! – Полицай вновь с силой дернул мальчишку за воротник, да так, что тот затрещал. – Не тебе меня учить… Не дорос иш-шо!
Пока они шли, Вовка зыркал глазами по сторонам, прикидывая, как ему лучше сбежать от пошатывающегося конвоира. Вскоре по левую сторону дороги показался очередной разрушенный дом с поломанным забором. Пора, решил Вовка, с силой дергаясь всем телом. Ветхий воротник затрещал и оторвался. Вовка не устоял на ногах и упал, больно ударившись коленкой о ледяной надолб дороги. Полицай от неожиданности тоже поскользнулся и свалился в дорожную колею. Вовка на карачках дополз до дырки в заборе и шустрой рыбкой нырнул в пролом.
- Стой, утырок! – завопил Рябченко, потрясая зажатым в кулаке воротником. – Я тебя…
Дальше Вовка уже не слушал, он мчался к свободе сквозь запущенный огород разрушенного дома. Проскочив огород, он выскочил на параллельную дорогу. Но удача неожиданно повернулась к нему спиной – на дороге стоял патруль. Вовка выскочил прямо к ним в руки. В этот раз сбежать ему не удалось. Через десять минут к патрулю присоединился и поддатый Егор.
- Что, уродец, добегался? – почти ласково спросил Рябчеко, отвешивая Вовке тяжелую затрещину.
Мальчишка легко увернулся, от первой зуботычины, направленной в лицо, но удар коленом в грудь от одного из палицаев патруля вышиб из легких весь воздух. Вовка, задыхаясь, упал на землю.
- На тебе еще, чтоб знал! – озлобленный Рябченко пнул мальчишку ногой в голову.
Все вокруг померкло – Вовка потерял сознание.
- Тихо ты, Рябой, убьешь пацана! – остановил озверевшего Егора один из полицаев патруля.
- Да и хрен с ним! Меньше бегать будет, спортсмен хренов! – выругался Рябченко. - Два раза от меня свинчивал, козлина! О! Смотри, Жека, очухался… - полицай присел перед Вовкой на корточки, и, ухватив мальчишку за волосы, спросил: – Не будешь больше бегать? А?
- Не буду, дяденька! – испуганно прошептал Вовка, а про себя подумал: - Держи карман шире! Не сейчас, так позже сбегу!
Он с трудом поднялся на ноги – раскалывалась голова, каждый вдох болезненным уколом отдавался в ушибленных ребрах.
- Топай впереди! – распорядился Жека. – И смотри, не балуй больше! – предупредил он Вовку, - а то Рябой тебя, в натуре, забьет! Он у нас контуженный на всю башку!
- Не буду, дяденьки, не буду! – плаксиво запричитал мальчишка. – Только не бейте больше!
- Не боись, - ухмыльнулся Жека, - че мы звери? Вот вздернуть на березе пару партизан – это да, это мы могем! А об такую соплю руки пачкать неохота. Рябой, ты куды его вел?
- В комендатуру к Георгичу. После в интернат определим…
- Ты бы, Рябой, щас к Георгичу бы не совался в таком виде, - посоветовал Рябченко Жека. – У тебя уже два выговора…
- Да вы и сами датые, - обиделся Рябченко.
- Мы-то чуть-чуть, греемся, - парировал патрульный, а вот ты в последнее время запостой на кочерге. Лучше нос в комендатуру не суй – себе дороже будет!
- Ладно, уговорил, - махнул рукой Рябченко. – Пацана только сдайте, нефиг ему по улицам бродить.
- Иди уж, сделаем! Давай, пацан, топай!
Комендатура – бывшее здание районного отдела милиции, находилось почти в самом центре поселка. Возле крыльца стоял, лениво потягивая цигарку, хмурый мужик в форме шума(Schutzmannschaft — охранная команда).
- О! Георгич, а мы до тебе! – обрадовано произнес Жека.
- А вы где сейчас быть должны! – накинулся на патрульных Георгич. – Я вам чё сёдни приказал?
- Георгич, мы по делу! – обиженно засопел Жека. – Рябой мальца поймал. Бродягу. Вот мы его и притараканили…
- Нахрена мне этот побродяга сдался? Тащите его сразу в интернат! Да, кстати, где сам Рябченко? Опять на кочерге?
- Да не… Вроде нормальный он… - промямлил Жека, глядя в сторону. – Обход у него…
-  Чё ты мне горбатого лепишь? – Георгич бросил окурок на землю и с ненавистью раздавил его каблуком сапога. – Обход у него… Нажрался, небось, как свин… Ох и допрыгается он у меня. Да и вы тоже!
- А мы-то здесь причем? – уязвлено заявил Жека.
- Ты мне тут зубы не заговаривай! Чё я, не чую, что ль? Перегарищем от вас тоже за версту несет! Вы вот это читали? – Георгич ткнул пальцем в большой плакат, висевший над входом в участок.
Надпись на плакате гласила: «Помни, что алкоголь не меньший твой враг, чем большевики!»
- Так греемся мы, Георгич! Холод собачий – даром, что апрель на дворе!
- Достали вы меня, во, как достали! – главный полицай чиркнул себя большим пальцем по горлу. – Мне уже господин комендант давно на вид поставил, всю плешь из-за вас проел, алкаши несчастные!
- Да герр гауптманн сам выпить не дурак! – возразил старшему Жека. – Вспомни, как он отметил очередную годовщину взятия Сталинграда? Мало никому не показалось! Весь поселок на уши поставил…
- Ты начальству-то в задницу не заглядывай! – поставил на место подчиненного Георгич. – Он пусть что хочет, то и творит – он ариец – высшая раса.
- Ага, что позволено Юпитеру…
- Поумничай еще у меня! Герр Янкель хоть и надирается безмерно, но лишь по большим праздникам, а вы – кажный божий день глушите!
- Так то он – ариец, а мы-то - недочеловеки, унтерменши паршивые, нам можно, - вновь парировал выпад Георгича Жека.
- Я не понимаю, чего вам, сволочам, не хватает? И живете как сыр в масле, по сравнению с остальными, доппаек, поблажек куча… Разгоню вас к чертям, и нормальных наберу – непьющих…
-  Где же ты их возьмешь, Георгич? – усмехнулся Жека.
- Не твоя забота, - отмахнулся полицай. – Подам прошение, по лагерям поезжу. Сейчас многие готовы служить – чай не сороковые на дворе. Коммуняки хоть и огрызаются, но скоро их и из Сибири выдавят. Немцы - вояки знатные! Я знаю, как-никак в шутцманншафте восемь лет оттрубил под командованием герра Янкеля. – Георгич гордо ткнул пальцем в нарукавную нашивку «шума» – свастику, окруженную словами Treu, Tapfer, Gehorsam — Верный, Храбрый, Послушный.
- А то мы не воевали, Георгич, - обиженно засопел Жека, - правда по принуждению и на другой стороне…
- Тогда лучше меня понимать должны - возврата к прошлому нет. Немцы у нас надежно окопались. На века… Так что завязывайте бухать, пока я вас не разогнал! Такого тепленького местечка хрен, где больше найдете. Яволь?
- Яволь, герр Георгич!
- Тогда тащите этого сопляка в интернат и по местам!
- Пошли, пацан! – Жека бесцеремонно толкнул Вовку в спину. – И не дергайся, от нас не сбежишь!
- Я иду, дяденька, иду, - послушно произнес мальчишка.
Сбежать от патруля не было действительно никакой возможности. Жека внимательно следил за каждым движением мальчишки. Да и второй – молчаливый полицай не спускал с Вовки глаз. По дороге к интернату Жека от нечего делать принялся расспрашивать Вовку:
- Слышь, пацан, а ты откедова такой нарисовался? Наша-то мелюзга уже давно по интернатам.
- Из Козюкино я, дяденька, - вновь выдал свою легенду Вовка.
- Козюкино, Козюкино… - задумался полицай. – Далековато же ты забрался! Чего понесло-то к нам?
- Бабка померла, кушать нечего было… А к вам я так, мимо шел… Люди, чай, помереть не дадут…
- Эх, пацан, ничего-то ты о людях не знаешь! Люди, они подчас хуже диких зверей… Как вот мы, например, - хохотнул Жека, - правда, Немтырь?
- Угу, - согласно кивнул головой второй полицай, молчащий всю дорогу и, по-видимому, по этой же причине заслуживший прозвище Немтырь.
- Ты, пацан, не бойся, - покровительственно хлопнул Вовку по шапке Жека. – Это мы так шутим - живого доведем.
«Как же, шутим, - подумал про себя мальчишка, наслышанный от партизан о зверствах полицаев Сычей, - с вами еще наши поквитаются!»
Интернат для детей неполноценных располагался в бывшей барской усадьбе, где и при Советах  размещался районный детский дом. Территория интерната была огорожена высоким каменным забором, поверх которого тянулся ряд острых литых зубцов.
«Фуфло, - оценив наконечники, подумал Вовка, - только для понта туточки торчат. Вот если бы колючку поверх пустили, тогда было бы хуже».
Большие кованные ворота несшие следы сбитых «серпа и молота» - былое напоминание о старом Советском режиме, были заперты на большой висячий замок. Жека привычно направился к маленькой калиточке в стене, возле которой топтался обрюзгший старикан в порванной фуфайке, из многочисленных прорех в которой торчали серые клочья ваты. Левая нога старикана заканчивалась грубой деревянной культей-протезом, видимо изготовленной самим инвалидом.
- Здорово, Сильвер! – весело оскалился полицай. – Не сточил еще свою деревяшку?
- Здоровей видали! – надсадно кашляя, просипел старик. – Чего приперлись? Над старым инвалидом позубоскалить? Сильвером он меня прозвал, - брюзжал стрик, сверкая злобными колючими глазками из-под кустистых седых бровей, - а я, мать твою, эту ногу во славу Рейха потерял! За что и награду имею, и пенсию…
- Ладно бухтеть, старый! – и не подумал тушеваться Жека. – Я ж любя! Со всем уважением! Про твое героическое прошлое дюже наслышан…
- Тогда чего скалишси? – буркнул старик, доставая из кармана кисет с махоркой. – Или у тебя язык, что мое помело, - Сильвер взял прислоненную к стене метлу, - хорош только дерьмо грести? 
- Ты это, дед, говори, да не заговаривайся! – разозлился полицай. – Я, чай, при исполнении!
- Вот исполняй, чего надобно, и уё! – не испугался калека. - Я на таких, как ты, быстро управу сыщу! Мне, ветерану Рейха, - старикан гордо распахнул фуфайку, под которой на застиранном мундире красовались планки наград для восточных народов, - всегда власти навстречу пойдут! А вот тебе – не уверен!
- Значит, жаловаться надумал, старый хрыч? – процедил сквозь зубы Жека.
- Ты лучше ко мне не лезь, - посоветовал полицаю старикан, сворачивая из газетки «козью ногу». – Хочешь по-хорошему – Миколай Романычем кличь, а не Сильвером.
- Лады, Миколай Романыч! – пошел на попятную Жека, поднося к самокрутке старика зажженную спичку. – Зайду вечером после патруля, мировую с тобой выпьем… Есть у меня четверть доброй горилки…
- Вот это другой разговор! – подобрел старик, пуская дым в воздух. – А то калеку кажный обидеть горазд. Чего к нам-то?
- Да вот, пацана притащили – шлялся по поселку без регистрации. Оформить надо, чтобы все чин-чинарем.
- Тащи его к Боровому, - сплюнув тягучую желтую слюну на снег, просипел старик, - он сегодня за главного.
- А Матюхин где? Неужто повысили?
- Дождёсси тут, - хрипло рассмеялся калека. – В  окружное управление поехал. Говорят, новый указ по малолетним унтерменшам вышел, за личной подписью рейхсляйтера, с одобрения фюрера…
- Ого! – присвистнул полицай. - Серьезный указ…
- То-то и оно, - согласился старик, - что серьезный. В последний раз такая шумиха только по Генетической Директиве была, когда стерилизовать наших баб начали.
- Хорошо, что не всех подряд…
- Не к добру это, - буркнул старик. – Иди уж, веди своего побирушку. А ты смотри, - старик наклонился к Вовке, выпуская мальцу в лицо вонючий махорочный дым, - не фулюгань! Порядок – он прежне всего должон быть! Чай не при вшивых Советах живем, а в просвещенном Рейхе!
- Пошли, - Жека подтолкнул мальчишку к калитке.
За оградой интерната было на удивление чисто и опрятно: дорожки очищены от снега и посыпаны песком, беседки выкрашены, на деревьях виднелись следы побелки. Через каждые десять метров – урна для мусора. Спортплощадка. Разноцветные большие плакаты, повествующие о том, как хороша жизнь в Рейхе, если даже тебе «повезло» родиться бесправным недочеловеком.
- Смотри, шкет, какая красотища! – поцокал языком Жека. – Вишь, как о вас хозяйственные немцы заботятся. Не то, что жидовье краснопупое! Эх, мне бы сейчас твои годы…
«Ага, - подумал мальчишка, - заботятся, держи карман шире!»
- Здоровый раб, -  говорил по этому поводу Митрофан Петрович, - всяко лучше больного и немощного невольника. А в интернатах фрицы растят себе здоровых и послушных рабов. 
И Вовка был с ним полностью согласен.
В кабинете директора, куда полицай привел Вовку, сидел тучный мужик в форме старшего воспитателя-наставника, недовольно просматривающий какие-то бумаги.
- Ко мне? – бросил он полицаю, не удосужившись даже оторваться от бумаг.
- Вообще-то я к главному, но раз его нет, то и ты, наверное, сойдешь, - «через губу» ввернул ответную «любезность» воспитателю Жека, решив поставить его «на место». – Ты б башку от бумажек оторвал, дядя, когда к тебе люди по служебной надобности приходят! Сидит он тут, понимаешь, штаны протирает! – Понесло Жеку – в тепле выпитое для сугреву спиртное дало полицаю в голову.
-  Я бы попросил… - щеки толстяка затряслись от гнева.
- Слышь, интеллигентишка недоделанный, - погрозил наставнику стволом автомата Жека, - обрубками своим интернатскими командуй! А сейчас давай, оформляй пацана, а мне бумагу гони, что сдал я его тебе.
Толстяк-воспитатель пошел красными пятнами, но нужную бумагу полицаю выписал.
- Ты это, печать не забудь! – напомнил наставнику Жека.
Толстяк достал из ящика стола массивный футляр, вынул из него печать и, размахнувшись как следует, приложился к документу. Лежащая на столе канцелярия подпрыгнула, жалобно звякнула крышка на стеклянном графине с водой.
-Ну вот, совсем другой коленкор! – пробежавшись глазами по документу, произнес полицай. - Давай, шкет, обживайся! – бросил полицай Вовке и вышел из кабинета директора.
- Сволочь! – прошипел ему вслед наставник, но так чтобы полицай не услышал – с отморозками из «хиви» никто не хотел связываться. - Иди сюда!
- Это вы мне, дяденька? – переспросил Вовка.
- Ты еще здесь кого-то видишь? – недобро усмехнулся воспитатель. – С каждым годом молодежь все тупее и тупее, - он покачал головой. – Иди сюда! – вновь повторил он. – И шапку сними! 
- Хорошо, дяденька! – стягивая шапку на подходе к столу, произнес мальчишка.
- Запомни, воспитанник, я тебе не дяденька, а старший наставник-воспитатель! – принялся поучать Вовку толстяк. – Так ко мне и обращайся. Понял?
- Понял, дяд… господин… старший наставник-воспитатель, - поправился Вовка.
- Уже лучше, - слегка подобрел толстяк. – Господин старший наставник воспитатель… - его маленькие глазки масляно блеснули. – Так и зови – господин старший наставник… Садись, - указал на стул толстяк. – Будем тебя оформлять. – Он положил перед собой чистый бланк. – Фио…
- Что?
- Фамилия, имя, отчество, - пояснил воспитатель.
- Путиловы мы, - ответил мальчишка. – Звать Вовкой. Отца как звали – не помню. Вообще родителей не помню. С бабкой я жил. Старенькая она была, померла надысь…
Путилов Владимир, вывел в соответствующей графе толстяк.
- Отца, значит, не помнишь? – уточнил воспитатель.
- Не-а! – мотнул головой Вовка.
- Запишем тебя тогда Владимировичем, чтобы, значит, не заморачиваться. Откуда родом?
- Из Козюкино мы.
- Козюкино, - бубня себе под нос, записал толстяк. – Лет сколько?
- Точно не скажу, дяд… господин старший воспитатель, бабка говорила, что десять или одиннадцать.
- Ладно, запишу пятьдесят первым годом, одиннадцать тебе. А сейчас пойдешь с дежурным, он тебе место покажет, кровать там… Потом зайдешь к кастеляну, он тебе белье выдаст и одежку, а твою рвань пусть сожжет…
- Дяденька, так хорошая же одежка! – запричитал Вовка. - Зачем её жечь?
- Дяденька? – нахмурился толстяк, отвешивая Вовке подзатыльник. – Я тебе что сказал?
- Господин старший наставник-воспитатель! – скороговоркой выпалил Вовка, потирая затылок, а про себя добавил: «Сука! Я тебе еще припомню!»
- То-то! Дежурный!!! – крикнул воспитатель во всю глотку.
В коридоре раздался дробный топот, и через несколько секунд в кабинет ворвался растрепанный паренек лет пятнадцати.
- Звали, старший наставник-воспитатель? – не переводя дух, выпалил дежурный.
- Господин старший наставник-воспитатель, - поправил толстяк парня. – Теперь будете ко мне так обращаться. – Ясно?
- Ясно, господин старший наставник-воспитатель! – вытянулся в струнку дежурный.
- Бери этого шкета, - Боровой ткнул коротким мясистым пальцем в Вовку, - определишь его на постой. Кровать покажешь, кастелянскую… да, и баню организуй – воняет от него…
- Я мылся сегодня… - заикнулся Вовка, но воспитатель даже слушать его не стал:
- Значит, помоешься еще раз! А рвань – в топку! Вонючая… Все уяснили?
- Да, господин старший наставник-воспитатель! – в один голос ответили мальчишки.
- Тогда брысь с глаз моих!

+5

2

Держ
Определитесь, пожалуйста, для чего вы выкладываете свое произведение на форуме. Если для ознакомления -то пойдет и такая выкладка. Если же для получения помощи и советов - то выкладывайте отрывками по 2-3 вордовских листа. Более крупные куски очень неудобно править. А грамматические ошибки у вас наличествуют.

0

3

Cobra написал(а):

Если же для получения помощи и советов - то выкладывайте отрывками по 2-3 вордовских листа. Более крупные куски очень неудобно править. А грамматические ошибки у вас наличествуют.

Выложено именно для получения помощи и советов. Новые отрывки буду выкладывать в нужном размере. Спасибо за совет.

0

4

Приветствую!
Сходу возник ряд вопросов:
фронт за Байкалом;
война идёт 20 лет;
фронт откатился от блока "Сычи" р-к "Уральский хребет" 5 лет назад.
Война продолжается... кем воюем? чем воюем?
Такой масштаб эвакуации населения Трансиб не потянет.

При наличии хиви, полицаев и т.п. на внешнем посту в условиях постоянного воздействия партизан стоит немец...
Он что смертник?

+1

5

К. Дагестанский
Присоединяюсь.
Если принять, что имеет место отдельный мир, где Германия действует в идеальном вакууме, даже без союзников по Оси - тогда с большими натяжками данный мир можно воспринимать.
Для АИ - слишком много натяжек и белых пятен.
Получается "песочница", где автор отыгрывает квест по своему сценарию, не обращая внимание на существование всех остальных участников, существовавших в РеИ.

+1

6

Я так понял, что это - измененный "Пес", ранее выкладывавшийся на СИ. Или нет?
Если да, то объяснения, почему война все идет, о котором спрашивали коллеги, связано с некой мистикой.

0

7

Товарищ Иван написал(а):

Мы победим?

Победим, но не в этой ральности.

Деметрий написал(а):

Я так понял, что это - измененный "Пес", ранее выкладывавшийся на СИ. Или нет?

Нет, это не "Пес". Это приквел к нему и "Оскалу зверя" (Пес-2).

Деметрий написал(а):

Если да, то объяснения, почему война все идет, о котором спрашивали коллеги, связано с некой мистикой

Действительно, в первоначальном варианте победа рейха была обусловлена неким мистическим экспериментом, проведенном "Анэнербе" накануне Второй мировой.

Zybrilka написал(а):

Получается "песочница", где автор отыгрывает квест по своему сценарию, не обращая внимание на существование всех остальных участников, существовавших в РеИ.

Действительно, поначалу так оно и было, учитывая мистическую составляющую. Но, по совету уважаемого Карах, мистика была подчищена. В первых двух романах действие разворачивается в наше время, когда победа рейха - свершившийся факт, упоминаемый эпизодически, для фона и антуражности. Но в "Псарне" действие будет разворачиваться во время формирования тысячелетнего рейха, поэтому от многих моментов просто так не отвертеться. Поэтому я и пришел сюда за советом и помощью, поскольку стратег из меня никудышний.

Отредактировано Держ (02-03-2011 02:54:34)

0

8

К. Дагестанский написал(а):

Война продолжается... кем воюем? чем воюем?

Война на территории СССР на момент, описанный в отрывке, действительно подходит к своему завершению. Воевать некем, да и нечем... Отдельные очаги партизанского движения уже едва тепляться. Помощь в живой силе оказывают лишь братки-китайцы, которым просто некуда деваться - войны на два фронта с япошками и немцами они не выдержат.

К. Дагестанский написал(а):

Такой масштаб эвакуации населения Трансиб не потянет.

Точно. Почти все гражданское население должно остаться на оккупированной врагом территории.

К. Дагестанский написал(а):

При наличии хиви, полицаев и т.п. на внешнем посту в условиях постоянного воздействия партизан стоит немец...
Он что смертник?

Точно, как это я? Но учитывая рас-во полицаев, их безответственность и любовь к зеленому змию, наличие на посту немца для контроля - почему бы нет? А возможно, он попросту штрафник - провинившийся в чем-либо, вот и отдувается. Добавлю пару строчек на этот счет.

Отредактировано Держ (02-03-2011 02:53:36)

0

9

Глава 2
20.04.62 года.
Тысячелетний Рейх.
Рейхскомиссариат
«Уральский хребет».
Блок «Сычи».

Закрыв за собой дверь в кабинет воспитателя, мальчишка-дежурный спросил Вовку:
- Тебя как звать, пацан?
- Вовкой кличут, - ответил Путилов, шагая следом за дежурным. – А тебя?
- Серегой, - ответил парень. – Тебе сколько лет, Вовка?
- Одиннадцать, - ответил мальчишка, - хотя я точно не знаю. Это ваш Боров, - Вовка указал на закрытую дверь кабинета, - так написал.
- Ага, господин старший наставник-воспитатель, - копируя голос Борового, произнес, надувшись, Серега, - его среди наших действительно Боровом обзывают. Гад, каких поискать! Руки любит распускать…
- Пусть только попробует! – злобно сверкнул глазами Вовка. – Я ему быстро культяпки укорочу!
- А ты ничего, боевой пацан, хоть и мелкий! – одобрительно фыркнул Сергей. – У нас пацанов твоего возраста нет совсем. Только девчонки. Мальчишки либо совсем желторотые – лет по семь-восемь, либо как я – лет по четырнадцать-пятнадцать. Ничего, приживешься, у нас не так уж и плохо… Борова, главное, сильно не зли, а то ведь забьет до смерти, - поучал Вовку Сергей.
- Слушай, а сбежать отсюда не пробовал?
- А куда бежать? У меня здесь мамка, брательник младшой здеся же…
- Брательник? – переспросил Вовка, вспоминая рассказ сердобольной хозяйки, пригревшей его в Сычах. – А ты, случайно, не теть Веры сын? Она говорила у неё оба сына в интернате.
- А ты мамку откуда знаешь? – изумленно спросил Серега. – Как она? Когда ты её видел? – вопросы сыпались на Вовку, словно из рога изобилия.
- Случайно встретились, я на сегодня на вашем огороде от полицайского патруля ховался, а она меня увидела. Хорошая у тебя мамка! Накормила, обогрела, в баньку сводила… Я своей мамки-то совсем не помню, - грустно добавил мальчишка. – Сирота я. Так можно отсюда свинтить? А? – вернулся к насущному вопросу Вовка.
- А смысл? – пожал плечами Серега. – Все равно ведь рано или поздно поймают. А тут крыша над головой, кормежка…
- Ты прям как тот полицай, что меня сюда притащил. Тоже: крыша, жрачка… Не  это главное, Серега. Если ты не видишь в этом смысла, то у меня кой-какой смысл есть! Прожил же я столько лет и без вашего интерната.
- Интересно, как это у тебя получилось? – произнес Сергей.
- Есть способы, - туманно ответил Вовка. - Так пробовал кто-нибудь?
- Были такие случаи, - утвердительно кивнул Серега, - только плохо все закончилось.
- Поймали?
- Угу. Года два назад Колька Антипов сбежал. Через три дня его назад полицаи притащили…
- И?
- Боров до смерти его потом замучил, а сказал, что Колька сам из окна выпал. Разбился…
- Вот урод! – сжал кулаки Вовка. – Ну, ничего, со мной у него этот фокус не получится! А вообще, как вы тут, в интернате, живете-то? – спросил он Сергея, когда они подошли к комнате для мальчиков. – И где весь народ? Тихо как на кладбище.
- Так на работе же все, - пояснил Серега. – Девчонки в швейной мастерской, пацаны, кто в столярке, кто в токарном цехе, кто в свинарнике на смене, кто в курятнике,  мелюзга на подхвате у девчонок, где поднести, где подать или подержать.
- Богатое у вас тут хозяйство! Филонить, наверное, никому не дают.
- Дасе, - согласно кивнул Серега, - все при деле. Иначе нельзя – норму не выполнишь – без пайки останешься…
- Принцип понятен, - криво усмехнулся Вовка, - кто не работает, тот не ест. Только вот как-то на благо Рейха вкалывать неохота.
- А тут не отвертишься, если кто-то один из бригады филонит – могут всех наказать. Тогда тебе легко свои же темную устроят. А у нас правило – за своих горой…
- Правило-то правильное, - согласился мальчишка, - вот только конечный результат…
- Откуда ты такой у нас взялся? – Серега пристально взглянул в серые глаза новичка. – Рассуждаешь не как десятилетний пацан… Только за такие рассуждения можно и…
- Ладно, забыли, - Вовка постарался перевести разговор на другую тему. – А когда не работаете, чем занимаетесь?
- Кто как, - пожал плечами Серега. – А из обязательного – физкультурные занятия. Поставленные нормативы должен выполнять. С этим тоже строго. Так что три раза в неделю после работы – спорт.
«Раб должен быть сильным и здоровым, - вновь вспомнил Вовка слова командира, - чтобы быть полезным своему хозяину».
Серега зашел в комнату мальчиков. Вовка огляделся: в большом помещении спальни стояло штук тридцать двухярусных кроватей, застеленных грубыми серыми одеялами. Несколько кроватей были пусты – на пацирных сетках лежали лишь свернутые в рулон полосатые матрасы.
- Выбирай любую, - сказал Сергей. – Хочешь – сверху, хочешь – снизу. В общем, разберешься. А сейчас к кастеляну пойдем, получишь одежду и бельё. А после я тебя в душ отведу.
Кастеляном, вернее кастеляншей оказалась дородная улыбчивая тетка, лет пятидесяти. Увидев живописные Вовкины лохмотья, она всплеснула руками:
- Откуда к нам такое чудо? Сережка, ты на какой помойке его подобрал? По-виду – ненашенский. Для новобранцев рано еще, в мае по селам директивщики поедут, да и староват он для новичка, - сама с собой рассуждала тетка. – Из побродяжек что-ль, горемыка? Родичи есть?
- Нету, тетенька, сирота я, сирота, сиротинушка…
- Эх, бедолага, - пожалела Вовку кастелянша. – Возьми вот, баранку, а то до ужина далеко… Подожди, - остановила она Вовку, протянувшего руку для угощения. - После бани возьмешь. А сейчас – скидовай свои обноски, и в марш в душевую!
- Я в бане тока седни мылся, - возразил мальчишка. – Чистый-чистый, правда, тетенька.
- Меня Марией Филипповной величать, - сказала кастелянша. – Чистый ты или грязный – мне решать! Одежка твоя, небось, вшами так и кишит! Да, - вспомнила она, тебя же и постричь нужно, чтоб остальных воспитанников не заразил.
Увидев, как мальчишка поменялся в лице, она сквозь смех добавила:
- Да не бойся ты, это не больно! Машинка для стрижки у меня хорошая - немецкая, даже не почувствуешь ничего!
- Тетенька, Мария Филипповна, может не надо стричь-то. На улице еще холодно, принялся упрашивать кастеляншу Вовка. – Как же я без волос?
- А я тебе хорошую шапку выдам, теплую. Не замерзнешь! Давай, снимай свои обноски, да на стул садись!   
Мальчишка тяжко вздохнул, но, понимая, что спорить бесполезно, сбросил на пол драный тулуп, разделся до исподнего и сел на табуретку.
- Вот, молодец! – обрадовалась кастелянша, доставая сверкающую никелем машинку для стрижки. – Сейчас мы тебя быстренько в божеский вид приведем!
Машинка действительно оказалась отличным инструментом – за несколько минут Вовка безболезненно распрощался с густой шевелюрой. После стрижки Вовка провел рукой по короткому ежику – голове было непривычно свежо. Он передернул плечами – состриженные волосы, набившиеся под нательную рубашку, неприятно кололись.   
- Сережка, - позвала терпеливо дожидающегося окончания «операции» дежурного кастелянша, - веди нашего «страдальца» в душевую. Вот, держи одежку новую, - она протянула Вовке аккуратную стопку белья. – Как помоешься, ко мне опять – постельное выдам.
Вовка кивнул лысой головой и послушно поплелся вслед за дежурным. После жарко натопленного помещения Марии Филипповны, в коридоре было прохладно. Вовка вмиг покрылся большими мурашками.
- Замерз? – участливо поинтересовался Сергей. – Эх, надо было тулупчик накинуть…
- Ни..ч…чего, - стуча зубами, произнес Вовка, - и похуже бывало! Не боись, я закаленный!
- Пойдем быстрее, закаленный, - Серега ускорил шаг. – Простыть у нас – раз плюнуть, а в лазарет не советую попадать…
- Это еще почему? – не понял Вовка.
- Фельдшер у нас – зверь! – пояснил паренек. – Ходит постоянно пьяный в дымину, всегда чем-то недоволен. Лечит исключительно затрещинами и пинками, говорит, что ему лекарств никаких не отпускают, а сам их на рынке втридорога продает.
- И что, из местного начальства ему никто и слова поперек сказать не может?
- Боров может, только ему это не нужно – фельдшер-то с ним наваром делится. А попробуй скажи об этом начальнику интерната, так они же потом тебе житья не дадут – в гроб загонят! Поэтому, сам понимаешь…
- Вот тебе и хорошая жизнь! – фыркнул Вовка. – От рассвета до заката горбатиться нужно, болеть – ни-ни, слова против, значит, ни скажи… Прямо рай земной!
- А я и не говорил, что здесь рай, - возразил Серега, - но жить – можно! А на улице можно запросто ласты склеить!
- Ну-да, ну-да, - покачал головой Вовка. – Жить, это хорошо… Но по мне, лучше на улице ласты склеить, чем вот так трястись!
- Ну-да, ну-да, - повторил Сергей Вовкину присказку. – Нам по лестнице - душевые в подвале.
Вовка послушно свернул на узенькую лестницу, ведущую вниз. Из подвала несло теплом и легкой затхлостью, как, впрочем, и в любых местах, находящихся в постоянном контакте с водой. Спустившись вниз, Сергей повернул тумблер, и подвал осветился тусклым желтоватым светом. Большой предбанник, отделанный белым кафелем, оказался на удивление чистым и опрятным: добротные длинные лавки вдоль стен, свежеструганные решетки на полу, даже на металлических крючках для одежды не было ни пятнышка ржавчины, хотя в таком сыром помещении ржа должна была вылезать постоянно.

0

10

- Не ожидал, что у вас тут все так… - признался Вовка.
- Как, так? – переспросил Сергей.
- Ну… Приятно, что ли… Аккуратно…
- Так для себя же стараемся, - ответил паренек. – Раз в неделю здесь все до блеска драим.
- Тоже кто заставляет?
- Не-а, не заставляет. Разве что Мария Филипповна иногда поворчит, а так – никому до этого дела нет. Ладно, кончай лясы точить, - Сергей открыл шкаф и взял с полки большой кусок темного мыла и жесткую мочалку, - держи инструменты.
Вовка взял мыло, поднес его к лицу и понюхал. Едкий запах заставил его поморщиться:
- Че такое вонючее?
- Дегтярное, - пояснил Сергей. – Другого пока нет…
- Тоже фельдшер продал? – усмехнулся мальчишка.
- Не-е, мыло – это вотчина Марии Филипповны, а она тетка правильная. Мыло не ворует. Просто давно не привозили. Помню, как-то раз настоящее немецкое завезли – цветочно-фруктовое, так у нас малышня чуть всю партию не поела – до того благоухало…
- А чего, такое мыло бывает? – удивился Вовка, для которого даже обычное хозяйственное мыло было в радость. – Зачем оно нужно? Помыться и обычным можно.
- Поди пойми этих аристократов? – пожал плечами Сергей. – Но запах… Ладно, иди уж! А то мне Боров пропишет – слишком долго я с тобой вожусь! Еще и пайки вечерней лишит!
- Иду-иду! – Вовка скинул исподнее и пошлепал босыми ногами в душевую. – За один день целых две «помойки»! – ворчал он без злобы, откручивая слегка разболтанные вентиля душа. – Так и привыкнуть недолго…
Из лейки хлынули горячие струи.
- Черт! - Вовка дернулся, как от удара, но через секунду холодная вода разбавила горячую. – Так-то оно лучше, - буркнул мальчишка, намыливаясь – остриженные волосы нужно было смыть. 
Мочалку Вовка бросил под ноги, рассудив, что всю грязь до того смыл в бане. Вдоволь поплескавшись под тугими струями, мальчишка перекрыл воду и выскочил в предбанник.
- Ну вот, - одобрительно произнес Сергей, когда Вовка насухо вытерся полотенцем и обрядился в серую интернатскую «робу», - теперь хоть на человека стал похож!
Вовке же наоборот, повседневный интернатский «прикид» не пришелся по вкусу.
- Словно из фашистского инкубатора вылез, - недовольно буркнул он, поправляя топорщившуюся обновку.
- Вот что я тебе скажу, пацан, - воровато оглядевшись, произнес Сергей, - фрицев у нас никто не любит. Но ты поостерегись при всех их открыто хаять – тут везде уши. Борову тут же донесут…
- Вот сволочи! – искренне возмутился мальчишка. - Давить надо таких ублюдков-предателей!
- Мы и давим, если найдем – темная обеспечена. Но только найти – проблема. Думаешь, они на виду у всех стучат?
- Понятно, - кивнул Вовка. – Буду молчать… Все равно свинчу отсюда скоро. А вот вам здесь жить…
- Завидую я тебе, - честно признался Сергей.  – Если б не мамка и братан – с тобой бы подался! Я ведь кроме этого интерната и не был нигде…
- Да уж, не весело, - хмыкнул Вовка. – А мне побродить пришлось изрядно…
- Пойдем? А то Мария Филипповна тебя уж и заждалась.
- Давай, чего уж там, - согласно кивнул мальчишка.
- О! Настоящий воспитанник нашего интерната! – довольно воскликнула Мария Филипповна, оценив внешний вид малолетнего «унтерменша». – Теперь ты в «семье»…  Бери баранку.
- Спасибо, Мария Филипповна! – поблагодарил мальчишка сердобольную женщину.
- Кушай на здоровье! – расплылась в улыбке женщина. – Я тебе уже и постель приготовила. Вот эту стопочку бери: там и пододеяльник и наволочка с простыней. Сережа, отведи его в спальню, пусть малец выспится пока ваши с работ не вернулись. Небось намаялся мальчишка без дома, без угла…
- Хорошо, - кивнул Серега. – Пошли, что ль?
- Пойдем, - сказал Вовка, прижимая к груди свежее постельное белье.
- Я пойду, - произнес Сергей, когда Вовка принялся застилать кровать, - а ты и правда, поспи чуток. Наши придут – поспать не получится.
- Поспать в тепле, да в сытости – это милое дело! – потянулся Вовка, падая на кровать.
- Давай, увидимся, - произнес Сергей и исчез за дверью спальни.
Когда дежурный ушел, Вовка поднялся с кровати и подбежал к большому окну спальни, забранному ржавой решеткой.
- Вот уроды! – выругался мальчишка, рассмотрев сквозь заиндевевшее стекло толстые металлические прутья. Свалить отсюда будет трудно, понял мальчишка: интернат на ночь превращается в надежную тюрьму. Воспитанников, скорее всего, ночью еще и на ключ запирают. – Ничего, придумаю что-нибудь, - решил Вовка и завалился спать.
Проснулся он от шума и гама царившего в спальне. Сразу вскакивать мальчишка не стал, а решил осмотреться из-под прикрытых век.
- О! Смотри, пацаны, а нас новенький! – закричал один из воспитанников, крепкий мордастый паренек лет четырнадцати-пятнадцати. – Серый говорил, что его сегодня к нам привели.
- Чё, может, повеселимся? – предложил один из компании, худой и бледный, с выбитым зубом. – Пропишем новичка?
- Я те пропишу! – возмутился столь бесцеремонным предложением Вовка, открывая глаза.
- Че ты сделаешь, сопля? – нагло заявил белобрысый, складывая руки на груди.
- А ты попробуй и узнаешь! – сказал мальчишка, поднимаясь с кровати. Давать спуску наглецам он не привык – этому его научили еще в отряде. И хоть сверстников среди партизан у него не было, драться Вовка умел. Был в отряде один ветеран – Отар Каримов – мастер по рукопашному бою. В свое время он натаскивал бойцов специального подразделения НКВД. Он-то и научил Вовку кое-каким приемчикам.
- И попробую! – белобрысый тоже не собирался сдаваться, пер на Вовку нахрапом, надеясь, что новенький испугается. Белобрысый был старше, выше почти на целую голову, а, следовательно, как считал он, и сильнее. Вариант, что десятилетний мальчишка может дать ему отпор, нахальный парнишка даже не рассматривал.
- Давай, пробуй! – Вовка принял боевую стойку, которой его обучил Отар. Внешне мальчишка казался расслабленным, но он в любой момент мог взорваться, как туго закрученная спираль часового механизма.
- Да я тебя… Я тебя, пожалеешь еще, что связался! – накручивал себя белобрысый.
- Давай, Чухна, покажи ему, где раки зимуют! – подбадривали задиру приятели.
- Да давай уже! – подначил белобрысого Вовка. – Я уж и ждать устал! Скоро от скуки издохну!
- Ах, так?! – подпрыгнул уязвленный подросток и с кулаками бросился на уверенного новичка.
Вовка сгруппировался,  поймал белобрысого в захват и технично бросил его через бедро. Парень упал на пол, сдвинув с места тяжелую двухъярусную кровать, на которой до этого происшествия спал Вовка. Белобрысый вскочил на ноги и вновь бросился в атаку, по всей видимости, так и не успев понять, что же с ним произошло. Очутившись на полу второй раз, и основательно приложившись спиной металлическую ножку кровати, белобрысый задумался: как это он так оплошал? Прихлебатели и подпевалы Чухны пораженно замолкли – никто не ожидал от Вовки такой прыти.
- Ну, что же ты? – спросил мальчишка белобрысого, не спешившего подниматься с пола. – Давай дальше показывай.
Из молчаливой толпы воспитанников выбрался мальчишка лет восьми и, шмыгнув носом, несмело дернул Вовку за рукав.
- А меня так научишь? – пропищал он, преданно глядя новичку в глаза.
- Если время будет, - туманно пообещал Вовка, проводя рукой по коротким волосам мальчонки, - то обязательно научу!
- И меня, и меня!!! – Мальчишки обступили Вовку со всех сторон, забыв о белобрысом парне.
- Всех научу, - никому не стал отказывать малолетний партизан.
- Это, слышь, - к Вовке подошел белобрысый, - не обижайся! Меня тоже научишь, а? Меня Севкой зовут… Прозвище – Чухна, это потому, что светлый я… Но я не чухонец – русский я…
- Научу, - кивнул Вовка, за короткое время ставший героем в глазах мальчишек. – Я не злопамятный. Только чур, пообещайте, маленьких и слабых больше не обижать!
- Обещаем, обещаем! – загомонили пацаны.
- Вот и ладушки! – улыбнулся Вовка.
- А ты это, - спросил Севка Чухна, - где так здорово драться научился?
- Да так, было дело, - не стал распространяться мальчишка. – Был у меня один знакомый, он и научил…
- А кто он? Полицай? – не отставал Севка.
- Ну, ты скажешь тоже – полицай! – фыркнул Вовка. – Кто из этих гадов будет нашего брата драться учить? – по инерции произнес мальчишка.
- А кто тогда? Не баба же тебя учила? Мужиков-то взрослых, кроме полицаев, и не осталось совсем. Кто с Красной Армией ушел, а остальные, пленные, в лагерях… Инвалиды да старики только остались…
- Вот меня такой инвалид и учил, - нашелся мальчишка, сообразив, что прокололся с учителем. Дееспособного мужского населения на территории бывшего СССР действительно совсем не осталось. – Ноги у него одной не было – под пилораму попал, еще до войны, - пояснил он, - а до этого он самым настоящим чемпионом по борьбе был…
- Повезло тебе! – с завистью произнес белобрысый. – С таким человеком рядом… Эх, проклятые фрицы! Чтоб их…
- Тихо ты! – одернул Севку мордастый парень, первым заметивший Вовку.  – Розог захотелось и в карцер?

+2


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Конкурса соискателей » Роман "Псарня" (пишется)