Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Хиты Конкурса соискателей » Государь поневоле


Государь поневоле

Сообщений 11 страница 20 из 635

11

Глава третья, открывающая герою тайну, которая уничтожает его.

В вечерних сумерках наш Ми-8 приземлился в тайге. Комплекс зданий «объекта» был подземный, наверху была видна только ограда и КПП. На входе я увидел старый советский плакат и табличку с надписью «объект 21, ЭРД МО СССР».  Что значит ЭРД для меня осталось загадкой.
На объекте нас разместили в центральном бункере, запретив выходить наружу и забрав мобильники.
День мне понадобился на изучение контракта по доработке оборудования бункера и еще два дня – на проведение беглой «инвентаризации». От проекта мне дали местного учетчика – Лиду, молодую, чуть полноватую, женщину лет 25-30. Улыбчивая и постоянно смущающая Лида оказалась единственным светом для меня в этом бункере. Её муж, Александр Марченко, здоровенный, как лось, геолог, самбист, и, конечно, фанат авторской песни оказался в общении человеком очень вежливым и обходительным. Было жаль, что он такой хороший – мне не хотелось его обманывать. Но я чувствовал прямо таки животное влечение к Лиде. Да и она часто смотрела на меня, как мне казалось, заинтересованно. Такой лучистый добрый взгляд её глаз согревал меня и манил, заставляя «выдумывать себе её обещания».
Несмотря на то, что я был на объекте, да и вообще на проекте, чужаком, отношение Лиды и её мужа ко мне было достаточно терпимым и можно сказать дружеским. Я часто стал коротать вечера в компании  семьи Марченко. Ленка же наоборот демонстративно отдалилась от меня. И хотя жили мы в соседних боксах, мы практически не общались.
В конце первой недели на «объекте» я закончил отчет и дал его согласовать бывшему тут же руководителю проекта «ВМ». Основным «моментом» в отчете сделал необоснованность затрат и дал рекомендацию прекратить дальнейшее финансирование. Отдал на согласование руководителю проекта и сообщил в Москву о результатах.
Ждал ответа два дня. Дождался приглашение на общее собрание команды проекта. В бывшей ленинской комнате, прямо под оставшимся от СССР барельефом Ильича, меня представили сотрудникам как основного виновника предстоящего закрытия проекта. Закрытия тем более обидного, что первые положительные результаты испытаний были уже получены, и до цели остался «один решительный шаг». На собрании, несмотря на мое присутствие, обо мне говорили исключительно в третьем лице, и даже Лида смотрела на меня с таким разочарованием, что на душе становилось паршиво. Завершая митинг, руководитель проекта сообщил, что, в силу сложившихся обстоятельств, решено не проводить «общий тестовый старт» и запустить процесс сразу в полном объеме. А когда сотрудники разошлись по своим боксам, меня попросили остаться.
– Дмитрий Дмитриевич, – со мной разговаривал начальник СБ объекта Антонов – раз уж новые акционеры ВАШЕГО банка так интересуются результатами НАШЕГО проекта и требуют подробного отчета, МЫ, руководство проекта, решили допустить вас к секретной документации. Распишитесь, пожалуйста, здесь.
Он протянул мне листок с текстом расписки о неразглашении государственной тайны. Я читал с минуту. Документ поначалу не показался мне серьезным, я тогда и не представлял, что может быть особо секретного на объекте. Однако удивил пункт о запрете, помимо всего остального, разглашать все исторические события и даты, которые станут мне известны в результате допуска.
Не смотря на кажущуюся простоту расписки, подписывать листок очень не хотелось. Возникло такое ощущение, что подкрадывается толстый лис полярный под мою карьеру и меня уже не отпустят с крючка. Грубо говоря – «очко взыграло». Антонов, щуплый седеющий дядюшка, внимательно смотрел на меня, изучая мою реакцию. Мне уже тогда показалось, что он, несомненно, ещё старой конторской закалки «чекист», и видит он меня насквозь. Бывший Президент банка, как мне говорили, тоже вроде «конторский» человек. Раздумывал я недолго, выбора мне не оставили: для получения согласования отчета пришлось соглашаться. И я подписал.
До вечера следующего дня я занимался «офуением». То есть читал научную и процедурную часть проекта, названую «Темпоскоп», и офуевал. Ребята на «объекте» пытались создать машину времени. Способ как они пытались это сделать, я не понял. Слишком много физических терминов для простого бухгалтера. Понял только, что вроде как пока это не перенос, а подглядывание за событиями в прошлом. Теперь становился понятен особый интерес «конторы» – ведь теоретически подсматривать можно не только на тысячу лет, но и на пару секунд. Странно как смогли тогда сменить банку «крышу»? Нашлись силы круче «конторы»? Я понял тогда, что врядли вообще выберусь из этого «дерьма». Такую информацию могут сливать «офисному планктону» только в том случае, когда «офисный кит» уже подбирается к нему, с целью «пообедать».
В ночь на пятницу, когда я зашел в свой бокс, меня трясло от страха. Я боялся больше не увидеть ни жену, ни детей. Невозможно было представить, как я смогу жить прежней жизнью с такой тайной. Уконопатят в лучшем случае на какой-нибудь «объект». Но скорее всего, ждет меня ДТП или иное происшествие с летальным исходом. Блин, дети ведь как чувствовали последний вечер и не хотели отпускать меня, упрашивая и массажик перед сном, и почитать сказку, и просто посидеть пока они уснут. Слезы сами полились из глаз. Перспектива никогда больше не поцеловать Настюху, не поднять её на руки, не потрепать вихры Андрейки, заставила меня тихо взвыть в подушку. Я чувствовал в себе такую вину перед Ольгой за свою измену, что в пору вешаться от стыда. Пусть она никогда и не узнает, но всё равно я поступил по свински и вряд ли прощу себя за это.
Я сам не заметил, как уснул не раздеваясь.

+9

12

Подъем субботним утром был «аварийным». Красный мигающий свет. Вой сирен. Отдаленный грохот. Требование по громкой связи всем собраться в центральном зале. Я сам никогда там не был, поэтому стало удачей «упасть на хвост» Ленке с мужем. Бегом за ними по переходам я поспешил в глубину бункера.
Сначала меня тормознули на входе в зал, куда скрылась семья гаишника. У меня не было пропуска на этот уровень. Потом послышались близкие разрывы и выстрелы. Похоже, стреляли уже внутри бункера. Из-за угла выскочил Антонов. Он был в разгрузке, с каким-то мудреным автоматом в руках.
– Занять оборону! – крикнул он охранникам, подбегая. Те упали за ограждения из мешков с песком. – Ты что здесь? – это он уже мне. – Быстро в зал!
Антонов так сильно толкнул меня в спину, что я упал, влетев перед ним в помещение. Вслед нам раздались выстрелы, и несколько пуль залетело в зал. Когда я поднялся, то увидел куда попал: Высокий куполообразный свод, рассеянный свет вдоль стен, всё пространство было заполнено стеклянными ящиками, похожими на анабиозные кресла из фантастического фильма. В ящиках лежали в каком-то растворе люди. Все они были без одежды. Я заметил Лиду, её мужа, а так же Ленку, и ещё одну девушку, незнакомую мне, и трёх неизвестных мужчин. Ближайший ко мне «саркофаг» у незнакомки был пробит, и густая голубая жидкость капала из него на пол.
– Что стоишь! Помоги!
Я обернулся. Антонов и оказавшийся здесь Михалыч закрывали бронированную дверь. Одна рука у СБшника беспомощно висела и была в крови. Я стал помогать закрутить засов. Потом мы отошли, и Михалыч с пульта закрыл массивную занавеску по кругу зала, наглухо отделившую нас от звуков боя.
– Всё Михалыч, давай, отправляй меня. – Антонов стал раздеваться.
– Товарищ генерал, а куда этого? – Михалыч указал на меня.
– Куда хочешь. У меня патронов уже нет. – С этими словами он щелкнул затвором автомата.
– Бл…! Генерал! Мы так не договаривались!
– Ну, извини, Михалыч!  Мне что-то совсем хреново. Так что сам разберись с этим московским подарком. Я уже и так много крови потерял.
И действительно последние слова давались ему с трудом. Антонов разделся и с помощью Михалыча, устроился в ближайшем ящике. Его помощник закрыл крышку и нажал пару кнопок на боку «саркофага».
Всё это время я стоял не в силах осознать, что произошло и что эти люди говорят про меня.
Михалыч обернулся ко мне.
– Ты Димыч не сердись на генерала, документы читал – сам понимаешь, ты уже ценный кадр для них.
– Для кого, Михалыч? Что я могу рассказать?
– Для тех, кто штурм устроил. Может это штаты, а может и наша родная «контора». Есть там ещё пара крыс наверху. Ты пойми, если они доберутся до установки – то все секреты мира, все деньги уже не будут ничего значить. Поэтому нам остается только слинять и умереть. Через полчаса здесь сработает небольшой заряд и останется только радиоактивная пыль. У меня нет патронов, да и убивать тебя не хочется. Всё равно умрешь. Ложись сюда – он кивнул в сторону ящиков – хоть  «кино» напоследок посмотришь. Раздевайся.
Михалыч и сам стал раздеваться, а я так и остался стоять столбом, ничего не предпринимая.
– Что Дима, не хочешь? Ну, как знаешь. Я пошёл.
Михалыч, убрав одежду в ящик под свои ложем, забрался в «саркофаг» с надписью [FL], надел на голову проволочную сеточку, захлопнул крышку и нажал у изголовья красную кнопку. Я очнулся. Подбежал к «саркофагу» Михалыча, попытался поднять крышку. Безуспешно. Ни на нажатие кнопок, ни на попытки просто поднять стекло за имеющийся выступ, прозрачный ящик не прореагировал. Михалыч внутри уже закрыл глаза, а от ног поднимался уровень голубоватой жидкости, которой были заполнены и остальные саркофаги с людьми.
– До ликвидации осталось тридцать минут. – Мелодичный женский голос прозвучал для меня как гром.
Я растерянно опустился на пол. Хотелось плакать, но слез уже не было. Осознание неотвратимости конца моей жизни почти физически прижало меня к полу. Я мысленно простился с детьми и женой, с родителями. Помолился, попросил Господа не оставить родных и помочь семье разобраться с кредитом.
Некоторое время спустя я всё-таки встал и обошел зал по кругу. Шторка, которую опустил Михалыч, образовывала однородную поверхность без стыков и каких-либо намеков на дверь. Потрогал – вроде какой-то метал или металлизированный пластик. Я решил осмотреть пульт, находившийся недалеко от входа. На пульте было три ряда лампочек. Из тех лампочек, что горели – большая часть была зеленая, пара мигала красным, остальные три светили синим. Попробовал понажимать кнопки под лампочками – бесполезно, ни какой реакции. Я побрёл обратно к саркофагам. Заметил, что красным мигает и изголовье «саркофага», который побило пулей. Девушка, лежащая там, была погружена в жидкость только наполовину. Кажется, она даже и не дышала. Я залюбовался Ленкой, когда пробирался мимо её ложа. Красивая «стерва»! Прошёл мимо склепа с её мужем – здоровым, уже стареющим мужчиной. Его бульдожье лицо застыло в маске сильного недовольства чем-то. Лида с мужем лежали, повернув головы, друг к другу и улыбались. Было видно, что они действительно любили друг друга.
– До ликвидации осталось десять минут.
Ничего не придумав, как выбраться из зала, я стал искать подходящий для себя саркофаг из свободных. Два из трех были мне маленькие даже на вид. Один, стоящий в центре, немного великоват. Я разделся и залез в него. Раз всё равно помирать, так посмотрю, что Михалыч подразумевал под «кино». Надел на голову сеточку, которая оказалась чуть мала. Попытался нажать красную кнопку, но та западала без какой-либо реакции. Тогда я закрыл крышку, и только успел положить руки в предназначенные для них выемки, как стало ощутимо клонить в сон. Потом пришла темнота.

ШИЗОФРЕНИЯ. НАЧАЛЬНАЯ СТАДИЯ.
Глава четвертая, о шизофрении в историческом антураже.
Когда темнота стала рассеиваться, я увидел «кино». Стоял я посреди комнаты в старорусском, по-моему, допетровском стиле перед рослой миловидной женщиной лет 30-ти. Через небольшие разноцветные окна свет проникал слабо, и создавалось ощущение ранних сумерек. Кругом стен обитых материей с золотыми узорами стояли так же нарядно украшенные лавки. В углу зеленела разводами под мрамор печь. У ног стоявшей передо мной «боярыни» пристроился «лилипут-горбун». Изображение было настолько ярким и объемным, что я поначалу даже попытался зажмуриться. Не получилось. Глаза отказывались мне повиноваться.
– Надлежит тебе Петруша слушаться впредь дьяка Никиту и учить писание, да и жития угодников святых с прилежанием.
– Хорошо матушка. – «Это сказал я?»

+11

13

Oss написал(а):

Надлежит тебе Петруша слушаться впредь дьяка Никиту и учить писание, да и жития угодников святых с прилежанием.

Надлежит тебе , Петруша , слушаться

+1

14

pythonwin написал(а):

1) Петра Алексеевича уже несколько заездили, также он хорошо освещён историками.

Но сильно игнорируется АИшниками. Тем более, что тут "не совсем Пётр".

pythonwin написал(а):

2) Петр очень спорная фигура – о нём можно говорить часами и это без всяких попаданцев.

Это скорее в плюс, т.к. больше вариативность повествования без однозначных роялей.

pythonwin написал(а):

Вот «помощник» из будущего к Ивану Алексеевичу может дать очень оригинальный сюжет

Не считая того, что это будет совсем другая книга, которую надо писать с нуля, забив на все проработки, замыслы и т.п. Простите, но такими советами, в стиле "всё хорошо, но вот Дмитрия Донского на Яна Гуса заменить - ещё лучше станет" можно напрочь убить как минимум - желание продолжать выкладку на ресурсе, где такое получено как минимум и желание писать об жтом вообще - как макисмум. Да и вообще - немножко оффтоп...

pythonwin написал(а):

- разговор с самим собой хорошо показывает шизофрению у ГГ

Да ну?!
Термин "внутренний диалог" Вам незнаком даже теоретически?!

pythonwin написал(а):

- успокоить и отмести все подозрения не получится – «бесу верить нельзя»

Пётр ещё ребёнок, и эмоции у него сильно превалируют над разумом. Тем более, что это Пётр Первый, который и в зрелом возрасте отличался ээээ.... повышенной эмоциональностью, так скажем.

pythonwin написал(а):

- реакция матери Петра на Натальины разговоры однозначно приведёт к очитке её детей Патриархом, митрополитами, епископами и святыми старцами (пример из жития Никиты Затворника епископа Новгородского несколько показывает отношение церковных людей того времени к проблеме)

Одно дело - "церковных людей", другое дело - Натальи Кирилловны. Люди, знаете ли, очень разные. И викторианская мораль, как ни странно, отнюдь не исключала адюльтера как такового...

pythonwin написал(а):

6) Много лишней лирики – мужику лет под полтинник, а гормоны как у двадцатилетнего парнишки.

Гормоны у него не "как", а действительно - от ребёнка на пороге подростковых изменений. Тело-то не нашего современника, а петровское! И гормоны именно телом определяются....

pythonwin написал(а):

Очень слабая моральная сторона прогрессорства в данной АИшке – переселенцы не вызывают сочувствия – они «убили» души настоящих хозяев телес. Что это может нам сказать?

А всем симпатизировать и не надо. Кто-то отсеется, кто-то станет антиподом, организуя адекватную вселенцам оппозицию, владеющую тем же набором знаний (снижает вероятность мерисьюшности). А некоторых "законных хозяев" и не особо жалко: кому-то "туда и догора", кто-то (как "дядя Иван") был и так обречён...

Вот что касается количества вселенцев - это да, настораживает. Остаётся надеятся, что не все обитатели саркофагов ломанулись все в одно место и время... Забавно будет, если кто-то вселится "по второму кругу", заменив первоначального вселенца новым. Тут может сыграть и в плюс (нужный специалист вместо оппонента), так и в минус (случайный человек сомнительных достоинств вместо позарез нужного специалиста).
----

Кроме того, психологи рекомендуют сначала поругать, а уж потом похвалить, чтоб и критику донести и мотивацию не убить...

+3

15

Oss
Рад, что вы всё-же решились на выкладку здесь. :)

0

16

Shono, спасибо - поправил ниже.
Wild Cat, pythonwin Большое спасибо за обсуждение. Стали лучше видны болячки.

Текст ниже поудет уже с отличиями от СИ. Пока не большими. Дальше видно будет.

ШИЗОФРЕНИЯ. НАЧАЛЬНАЯ СТАДИЯ.

Глава четвертая, о шизофрении в историческом антураже.

Когда темнота стала рассеиваться, я увидел «кино». Стоял я посреди комнаты в старорусском, по-моему, допетровском стиле перед рослой миловидной женщиной лет 30-ти. Через небольшие разноцветные окна свет проникал слабо, и создавалось ощущение ранних сумерек. Кругом стен обитых материей с золотыми узорами стояли так же нарядно украшенные лавки. В углу зеленела разводами под мрамор печь. У ног стоявшей передо мной «боярыни» пристроился «лилипут-горбун». Изображение было настолько ярким и объемным, что я поначалу даже попытался зажмуриться. Не получилось. Глаза отказывались мне повиноваться.
– Надлежит тебе, Петруша, слушаться впредь дьяка Никиту и учить писание, да и жития угодников святых с прилежанием.
– Хорошо матушка. – «Это сказал я?»
«Кто ты? Бес?» – вопрос возник в голове сам. «Здравствуй шизофрения. Это я уже сам себе вопросы задаю». «Аз не сихврения есмь. Аз есмь царь!» «Ну, привет, царь». Чувствую смятение. Не могу понять толи оно мое, толи того, кто во мне (или это я в нем). «Пошто ричешь привет. Что сие значит?». Окружающие, похоже, никак не отреагировали на мой диалог с самим собой. «Ну что ж поговорим с собой, благо вроде это не слышно окружающим». «Странные словеси ты молвишь, бес!».
– Сын мой, Петруша, слышишь ли ты меня? – Женщина поднялась. – Никита, Борис, несите его в покои! Иль не видите дурно государю!
Картинка перед глазами покачнулась. Стал виден расписной потолок, а спиной я ощутил, как чьи-то руки подхватывают меня и несут.  Мой внутренний визави вроде как отключился. Во всяком случае, я не слышал его вопросов. Внешняя картинка помутнела и опять пришла темнота.
Когда очнулся – я лежал на чем-то мягком, похоже на кровати. Надо мной склонился бородач с умными глазами.
– Государь! Пётр Алексеевич? Слышишь ли меня? Это я Никита. Учитель твой.
Я почувствовал свое тело, попробовал пошевелить рукой, ногой. Ощущения были не очень знакомые. Мне показалось, что я легче.
– Пить. – Попросил я.
Бородач исчез из поля зрения. Появилась какая-то бабка.
– Сядь государь. Вот возьми, испей квасу.
Передо мной появился ковш. Я приподнялся, жадно отпил несколько больших глотков и откинулся обратно на подушки.
«Потолок. Расписан под листву и цветы. Стены обшиты материей, нет скорее кожей, и тоже расписаны серебром и золотом. Картинки как на иконах» – я скосил глаза. – «украшены ещё и коврами. Ковры вроде как натуральные персидские. Богато. Стоп. Меня называли Петром Алексеевичем? Царем? Я только одного такого знаю. Неужели этот проект реально удался?» Внутри меня шевельнулся настоящий хозяин тела. Я закрыл глаза и сосредоточился. Вдруг мысленно увидел его как сгусток света, какого-то розовато-голубого, частью зеленого, частью бордового. «Хм. Наверное, он меня так же видит. А почему молчит?» Я решился мысленно позвать его «Эй, Пётр, ты слышишь меня». «Да, бес» Я ощутил его страх. Мальчик молился. Каялся в каких-то своих детских грехах, просил простить его. Он наверняка думал, что уже умер. «Ты заберешь мою душу?». Это был крик. Внутренний крик, который содержал и мольбу, и надежу, что такого не случится. Мне стало безумно жалко его. На мгновение показалось, что на месте Петра мой сын Андрей, и я попытался внутренне улыбнуться и приободрить его. «Не бойся малыш. Я не бес. И душу я твою не буду забирать. Я просто убегал и спрятался в тебе». И я представил, как будто приглаживаю вихры моего Андрейки. Действие это спонтанное и скорее всего неумелое помогло успокоить ребенка. Свет от Петра стал зелено-золотистым. А я почувствовал себя так, как будто мой сын прижимается ко мне, ища поддержки. Мальчик видно тосковал по отцовской ласке. «Спасибо. Ты, наверное, ангел». «Нет, я и не ангел, всё сложнее Петруша, я расскажу тебе как-нибудь потом». «Ты не уйдешь?». «Не знаю». «От кого ты убегал?». «От плохих людей». «Татей? Воров?». «Не знаю, просто они хотели меня убить». «Вороги? Татары?». «Может быть». «Ты почему мне не позволяешь встать?» «Я? Просто хочу полежать. А ты не можешь двигаться без меня?» «Не могу».
«Кто меня принес?» Я мысленно представил бородача, что наклонялся надо мной. «То Никитка Зотов». «А та милая женщина». «Матушка то моя была, царица Наталья Кирилловна». Ну вот пожалуй и приплыли – это действительно Пётр Первый. Дворец, наверное, Преображенское. «Ты где? Как звать, то тебя?» – услышал я внутренний зов Петра. «Здесь, я здесь. Зови меня просто дядя Дима» – и вдруг я осознал, как надо закрыться от Петра и как следить за ним. Это было не знание, почему так происходит, а скорее просто понимание, как и что, надо делать. Я почувствовал себя полностью восстановившимся и готовым управлять доставшимся мне телом. Странно, а Михалыч говорил, что я просто посмотрю кино. Про управление он ничего не говорил. Я обратился опять к Петру: «Ну что, царь, мы готовы действовать? Давай, я попробую ходить, а ты подсказывай мне». «Давай» – робко согласился тот.
Я поднялся. Немного было не привычно. Посмотрел на свои руки. Обычные руки пацана лет десяти-двенадцати. Грязь под ногтями. Оглянулся в поисках зеркала. «Сие грех» одернул меня Пётр. Стал осматривать себя дальше. Тело было худым, с непропорционально  длинными руками и ногами. На голове пышная копна волос, а я в прошлой жизни привык к лысине. Одет царь был в какой-то красный кафтан поверх грязно-белой нательной рубахи.  На ногах сапоги из мягкой кожи тоже красного цвета. Широкие штаны были для меня непривычно свободны. «Дык, я тут действительно, ещё малец» - резюмировал я, оглядев исподнее.
Поднял я тогда взгляд и смутился, заметив в горнице несколько человек, ожидавших моего пробуждения на лавках у входа. Мужи все были бородаты и шубоносны. Две пожилых женщины, в одеждах «а-ля-рюс» сидели ближе всех. Увидев, что я поднялся, народ оживился. Правда, я поймал несколько недоуменных взглядов – видно не понравился им мой самоосмотр. Давешняя бабка, подававшая  мне квас, вскочила.
– Очнулся, соколик наш. Господь помиловал.
– Э..(«Родионовна», «Арина?», «Нет, Матрена»)  Родионовна, матушке скажи, что поправился я. Пойду во двор, душно тут.
– Куда ж во двор батюшка? Без стольников и дядек? Не вместно то государю в Кремле без дворовых людей казаться!
– Государь, – пожилой боярин вышел на первый план – Как кравчий твой князь Борис Алексеевич придет, ужо тогда и погуляешь. Покудова не велено тебя пущать из покоев.
«Понятно. Домашний арест. Блин! Так я в Кремле, а не в Преображенском! Какой сейчас день и год на дворе интересно». «Семь тысяч сто девяностый, мая первый день сегодня будет». «Ни о чем мне это не говорит. Царь Фёдор когда умер?» «То четвертаго дни было». «Бунт был?». «Какой бунт?» встрепенулся Пётр. «Понятно. Эх, знать бы, когда он будет, было бы легче». Я шагал по горнице от окна к кровати и обратно, провожаемый укоризненными взглядами. Видно такое беспокойное поведение не вместно было здесь для царя. «У Толстого там случаем дат не было. Вспомнить бы».  Внезапно я стал вспоминать текст романа практически дословно, как будто снова начал читать. Причем читать я начал медленно с трудом разбирая незнакомые (НЕЗНАКОМЫЕ?) буквы. Голова слегка закружилась, и я плюхнулся обратно на перину. Тихий гомон бояр у двери не остановил меня от попытки задать вопрос своему носителю. «Блин! Пётр, ты, что в моей памяти читаешь?». «Дядь Дим, я не нарочно это. Просто само стало видно. Только вот буквицы непонятны и написано как не по-русски». «По-русски, Петя, по-русски. Просто я ведь из времени ещё не наступившего к тебе свалился. Эх, как бы тебе объяснить?» Я постарался представить себе время как реку. Обозначил, что Пётр как бы на берегу выше, а я ниже по течению и что я против течения приплыл к нему. Получилось коряво. «Понятно, Пётр?». «Немного, дядь Дим. А ты можешь сказать мне мою судьбу?» «Нет, Петя, теперь не могу». «Почему?». Я почувствовал обиду в его вопросе. «Никто не может знать точно свою судьбу. Само мое появление уже может поменять многое в твоём будущем». Я давно догадался, что люди в остальных «саркофагах» в бункере такие же попаданцы как я – осталось только понять: в кого и «когда» они вселились. Была надежда, что в этом времени я не один. «Думаю, Петя, всё теперь пойдет немного по-другому». «Скоро ли я умру?» «Вот тебе интересно сразу день смерти узнать. Я же говорю, что теперь сказать нельзя. Может, как и тогда до старости доживешь, а может, и убьют раньше». «Меня убить не можно. Меня все бояре государем кликнули!». «Ты-то государь, да Иван старше тебя будет, и сестрица Софья власти хочет». «Також надобно матушке сказать, да Софью в темницу бросить, коли бунт она затеяла». «Уф. Петя, мне трудно сейчас всё сразу тебе объяснить. Давай постараемся ничего не менять. Коли ты и так выживешь, то и почто тревожится? Скажем сейчас царице, а там, глядишь, и всё по-другому повернется». Пётр опять зажался. В его цвете появились красноватые нотки. Пришлось прибегнуть к старому методу и успокоить его. Даже не пришлось представлять на его месте сына – мне уже самого этого мальчика было жалко. После этого стало жалко и себя. Нахлынула тоска по родным, оставленным где-то там, в неведомом прошедшем далеке.

+12

17

Вошел Никита Моисеевич Зотов. Я мысленно немного отстранился, пропуская на первую роль Петра, и решил понаблюдать за фильмом «Обучение царевича».
– Государь, поздорову ли тебе сейчас? Не изволишь ли продолжать занятия?
– Поздорову Никита. Не хочу я деяния читать сызнова!
– Добро, Пётр, не будем деяния читать. Желаю рассказать тебе про науку греческую – геометрию. Помнится зело понравился тебе наш прошлый урок. Но для начала зады повторим.
Он оглянулся за дверь.
– Антип, доску принес?
Мы через сенцы прошли в кабинет. Народ сидевший у входа в спальню не пошел за нами, а стал расходиться по своим делам. В комнату  прошли лишь я, Антип и Никита. Пётр уселся за парту возле окна. Антип поставил доску у стены перед царем и вышел. Дьяк взял в руки мел и стал рассказывать о Пифагоре и его теореме. «Странно, вроде как Никита не должен учить Петра арифметике и геометрии. Это должно было начаться много позже. Да и парты разве уже придумали?»
Урок продолжался, наверное, около часа. В конце его я не удержался, и встрял с ещё одним доказательством теоремы. Встрял мягко – просто постарался вспомнить его, и Пётр вслух прочитал из моей памяти. Я только чуть поправил его слова. Так как будто Пётр сам только догадался. У Зотова буквально глаза на лоб полезли. Он выглядел точь-в-точь как Олег Александрович, мой школьный учитель физики, когда удивлялся неожиданно удачному ответу. «Интересно сколько сейчас Учителю. То есть не сейчас, а тогда когда я «попал». Должно было быть около 80-ти». Я вспомнил, что встречал его имя в списке консультантов проекта.
Опять нахлынула тоска по утраченному миру: показалась, что меня зовет Настёна. Я зажался, отключился от Петра, оставив его одного разбираться с уроками. Я вспоминал дочурку, сына и жену. Осознание того, что нет возможности их впредь увидеть волнами ходило в моей голове, то усиливаясь, то ослабляясь. Я перестал наблюдать за Петром и за миром его глазами, закукливаясь в своих воспоминаниях. Это было похоже на бесконечное падение в темную бездну. Я пытался молиться, что бы меня «вернуло» обратно в свое время. Казалось, что если ещё немного попросить, ещё сильнее, и Высшие Силы смилостивятся надо мной и этот странный сон закончится.
Так прошло, наверное, с неделю или две. Не помню, спал ли я тогда. Я не замечал совершено, что происходило с моим носителем. Только дни и ночи мелькали, сменяя свет тьмой. Пётр что-то делал. Я не следил. Ел ли он, спал ли, ходил ли в церковь, встречался ли с толпой людей в богатых одеждах – для меня всё слилось в один пестрый бессмысленный ряд картинок. Действительно как «кино» – ускоренная промотка «no comments».

+9

18

Глава пятая, смутная и пугающая.

Очнулся я от сильного страха Петра, страха и ярости. Мысленно я видел личность своего носителя как красно-черный комок, пульсирующий в моей голове. Это настроение тревоги быстро стало передаваться и мне. Я знакомым способом опять ментально коснулся его, попытался успокоить. Пётр не поддавался. Я посмотрел его глазами на мир. Царь, то есть я, стоял с матерью и братом на высокой и обширной террасе. Рядом стояли ещё какие-то люди, на которых я внимания поначалу не обратил. Больше привлек гул, раздававшийся со стороны площади. Внизу на площади было много вооруженных людей в красных, зеленых и синих кафтанах. «Стрельцы. Бунт» – откликнулся на мой внутренний вопрос Пётр. Перила террасы были едва ниже моих глаз. Я вытянул голову и глянул вниз. Там, у сбегающей на площадь каменной лестницы несколько бунтовщиков кололи копьями что-то закутанное в шубу. Я догадался, что это был человек. Отшатнулся и попробовал опять мысленно успокоить своего носителя, вроде стало получаться. «То князь Мишка Долгорукий. Его стрельцы порешили, когда он с ними говорить вышел» – подсказал внутри меня немного успокоившийся Пётр. Тем временем стрельцы схватили тело боярина и поволокли в толпу. Я  поднял голову и оглянулся на мать. Рядом с ней был высокий чернобородый старик. По подсказке царя я понял, что это Артамон Матвеев. Кругом стояли ещё несколько человек в богатых, расшитых золотом одеждах. Матушка-царица одной рукой прижимала меня к себе, а другой поддерживала под руку бледного, испуганного юношу. «Брат Иван» – подсказал Пётр. За ним стояла молодая женщина лет 25ти-30ти в окружении нескольких человек в расписанных золотом и серебром одеждах. То, как она выглядела, заставило меня забыть на мгновение о бунте. Это была Ольга! Моя Ольга! Такая, какой я встретил её и полюбил двенадцать лет назад, там, в будущем. Сходство было настолько сильным, что я не удержался и подался в её сторону. Женщина заметила мое движение. Удивление, испуг и отчуждение я увидел в её глазах, хотя искал там знакомую улыбку. «Это сестрица Софья!» – испугано воскликнул Пётр внутри меня. «Это она, змея всё мутит!». От Петра опять пришли волны ярости и страха. Рука сама нащупала и сжала рукоятку кинжала, висевшего на поясе.
Мой поступок не остался незамеченным другими людьми, стоящими на крыльце. Красивый боярин со стриженной бородой смотрел на меня удивленно и с осуждением. «Кто это Пётр?» «Это Васька Голицын – первейший Сонькин помощник».
Внезапно толпа внизу всколыхнулась, послышались выстрелы, крики:
– Нарышкины! Нарышкины повинны!
– Иван Нарышкин венец царский примерял! Афанасий да князь Долгорукий казну скрали!
– Бей! Бей воров! Бей Нарышкиных!
Дверь сеней Грановитой палаты распахнулась, и оттуда выбежали на крыльцо стрельцы. Они схватили Матвеева и поволокли его вниз. Окружающие бояре побоялись вступиться за него. Только царица пыталась встать пред ними. Артамон вцепился в меня. Долговязый стрелец ударил древком бердыша по рукам Матвеева и попытался оттолкнуть царицу. Сила, с которой он отшвырнул боярина, показалась мне нечеловечески огромной.
– Братцы, хватай боярина –  вор он! Он, да Ивашка Нарышкин деньги наши… – Долговязый стрелец, кричавший это, не договорил, так как матушка, опомнившись, кинулась мимо него вслед Матвееву. Бунтовщик схватил царицу и силой швырнул обратно, прямо на стоявшего царевича Ивана.
Злоба на стрельцов пополам со страхом от Петра передалась мне и, перестав себя контролировать, я ударил. Хотя я бил со всей силы, кинжал завяз в синем кафтане служилого, но всё-таки смог достать до тела стрельца. Долговязый отпрянул, выхватывая клинок и замахиваясь на меня. Две женщины разом оказались передо мной – мать и Софья столкнулись, заслоняя меня от стрельца. Тот не успел ударить. Из-за его спины появился крепыш в золоченных доспехах, перехватил руку бунтовщика и отшвырнул того прочь. «Кто?» «Князь Иван Хованский»
– Осади! На царя идешь! – Хованский толкнул долговязого дальше к началу лестницы.
Заполнившие красное крыльцо стрельцы подхватили Матвеева и кинули через перила прямо на копья бушующей толпы. Боярин охнул, попытался крикнуть, но из горла уже пошла кровь. Острое железо проткнуло его тело, а одно острие копья вышло из шеи и, проткнув подбородок, разбило верхние зубы и губу. Несчастный даже не достиг земли, так и остался висеть над толпой. Царская семья и оставшиеся ближние бояре в оцепенении смотрели на казнь.
– Где братья? – Другой стрелец подскочил к Софье, видно спутав её с царицей.
– Куда! Царевну убить хочешь?! Пошёл. – Князь Хованский толкнул его в толпу. – Нарышкиных ищите! – обернулся он к остальным бунтовщикам, стоявшим на крыльце. – В покоях они прячутся!
Стрельцы разбежались по царским хоромам. На царскую семью уже не обращали внимания. Я увидел, что давешний мой «спаситель» Хованский, да ещё Василий Голицын, остались рядом и оставили с собой ещё двоих бунтовщиков.

+7

19

Через некоторое время из дворца раздались крики.
– Нашли, нашли!
На крыльцо вытащили пухлощекого чинушу. «Дядька Афанасий» – подсказал Пётр. Лицо Афанасия Нарышкина было разбито, из бороды был вырван значительный клок, по усам его текла красная юшка. Глаза боярина бешено вращались ища какой-то опоры в окружающих. Руки дядьки были заломлены назад двумя дюжими стрельцами. Наконец его глаза остановились на матушке, и он заплакал. Заплакал так тихо, что только по текущим слезам и дрожанию щек об этом можно было догадаться. Царица двинулась к брату, но стрелецкий «лидер» не дал. Да и Софья удержала мачеху.
– Оставь! Наталья Кирилловна, брата не спасешь, а нас погубишь! – Сказала Софья царице. – Расходились бунтовщики, князь Иван не удержит их.
Князь Хованский, спасший от удара мать и Софью, крикнул стрельцам во дворец:
– Ивана! Ивана Нарышкина сыщите! С него вся смута.
Дядька Афанасий смотрел на сестру, не отрываясь и не прекращая беззвучных рыданий. Царица перекрестила его.
– Прости Афоня, не сберегла.
Стрельцы стащили того в толпу. Не спустившись и до середины высокого крыльца, брата царицы швырнули вниз. Дядька Афанасий успел только коротко вскрикнуть, когда два копья вышли из его спины. Волна ужаса, страха и ярости опять поднялась из глубин моего сознания. Я отдвинулся за спину брата. Несколько минут успокаивал ребенка в себе. Старался доказать, что убивать его стрельцы не будут и он царь для них даже сейчас. Наконец Пётр опять сжался, спрятался во мне. Ощущение того, что защищаю ребенка позволило мне расправить царкие плечи и выглянуть на крыльцо.
Из дворца вышел щуплый стрелец и зашептал что-то на ухо Хованскому. Тот удивленно что-то так же тихо переспрашивал его. В это время от двери входа на крыльцо стали выбегать бунтовщики, а за ними из дворца вышел церковник. «Патриарх Иоаким». Площадь замерла. Стрельцы отхлынули от крыльца. Вышедший патриарх благословил царскую семью и всех дворовых, кто был на крыльце. С ним вместе шли два священника, чины которых я определить не смог, а Петра спросить не догадался.
– Православные, – патриарх обратился к толпе – почто смуту затеваете? Неужто не видите что и царевич и царевны, все живы?
– То не мы, то Нарышкины смутничают! Не нужно нам ничьих советов! Не хотим царя Петра! Ивана! Ивана на царство! Нет, Ивана не можно! Петра! – Вновь зашумели стрельцы, однако, стало заметно, что первичный запал угасал.
– То дума да собор решить должны.
– Бояре решат! Изменники они! Нет им веры! Ивана, Ивана Нарышкина отдайте нам! Он вор! И Языкова, и Ромодановского – кричали стрельцы. – Без Ивана не уйдем!
Успокоившееся было стрелецкое море, вновь всколыхнулось.
– Невместно всем вам в думе быть. Несите завтра челобитные на обиды свои, да челобитчиков сами выберите, кто за вас пред государем стоять будет. – Сказал патриарх.
– Любо ли вам стрельцы, что бы я стоял за вас перед государем? – Крикнул тут в толпу Хованский. – Любо?
– А я вам выставляю вино у Москвы-реки! – Вышел на передний план Василий Голицын. – Любо?
– Любо! Любо! Будь княже за нас. Будь нашим воеводой! Идем за Москву-реку на двор к Нарышкиным, сыщем воров!
Толпа отхлынула от крыльца и большая часть стрельцов подалась в сторону Спасских ворот. Всё царственное семейство начало через разные двери с крыльца возвращаться во дворец. Милославские пошли через центральный вход на задний двор и через него в терем царевен, а Нарышкины с немногочисленными союзниками повернули в сени Грановитой палаты. Хотя у меня самого начался небольшой отходняк, но «передать управление» Петру я не решился. Ребенка-царя события сегодняшнего дня так напугали, что он  все ещё не решался показаться. Царица же крепко держала  меня за руку и боялась отпускать. Так и прошли до её палат по разоряемому дворцу. Многолюдные, по памяти Петра, царские хоромы поражали меня пустотой. Все дворовые попрятались. Служки и челядь сидела в подклетях тише воды, ниже травы. Ни бояре, ни сыны боярские и дворяне, в последние дни толпившиеся у Постельного крыльца, стремясь попасть во дворец к новому царю, сегодня даже в Кремль не пришли. По всему дворцу разносились крики стрельцов ищущих своих недругов и празднующих победу. Взглянув на мать, мне захотелось сказать ей что-то ободряющее, но побоялся. Местное наречие я понимал сносно, а разговаривать хорошо мог только при помощи Петра. В её палатах поднялись сразу в спальную горницу. Там из угла к нам метнулась какая-то старушка. Запричитала, заохала. Я не прислушивался, да и царица, не говоря ни слова, легла на перину.
– Петруша, посиди со мной.
Я сел на низкую лавочку рядом с кроватью. Матушка лежала на спине, глядя в потолок. Глаза её были полны слёз, но царица сдерживала рыдания. Красивое волевое лицо её почернело от пережитого. Но растерянным оно никак не выглядело, напротив, казалось, что государыня не столько сожалеет о гибели родственников, а более ищет, как спасти себя и сына своего. Вспомнилось ещё из школьного курса прозвище матери Петра – Медведица. Действительно, как загнанная в угол медведица, которая еще вчера казалась добродушной и простой, сейчас ожидает лишь удобного момента пустить в ход свои когти. Повинуясь внутреннему сочувствию к этой чужой мне женщине, я взял её руку и стал робко гладить. Рука матушки легко дрогнула, но она не повернула головы, оставаясь также лежать на кровати. Внутри сознания встрепенулся Пётр. Меня обдало волной нежности к матери, которая шла от него. Не в силах сдержаться царь приник к родной руке и тихо заплакал. Я же убедившись, что ребенок готов опять руководить нашим телом, малодушно нырнул в «подсознанку».
Настало время проанализировать ситуацию. Всплеск адреналина у Петра имел воздействие и на мое сознание – всё-таки тело у нас одно на двоих и физиология общая. В чистом виде я, конечно, вряд ли позволил бы себе такую смелость как сопротивление долговязому стрельцу – тем более мне известно, что жизни моей смута вроде как не угрожает. Интересно, мой поступок выбивается из того хода событий «хованщины» как он был предопределен историей? К каким последствиям приведет удар царем стрельца я тогда представить и не мог. Встал вопрос предопределенности для любого попаданца-вселенца. Я не был до конца уверен, что попал в прошлое своего мира. Да и в этом случае у меня не было достаточно точных данных об этом периоде истории. Все свидетельства дошли до 21 века более в литературных зарисовках да весьма тенденциозных свидетельствах очевидцев. И даже сочинения серьезных историков не были на сто процентов достоверны, так как опирались на те же заинтересованные свидетельства. Как дальше поступать я не знал. Должно ли мое вмешательство повлиять на ход событий или нет. Как себя дальше поведет Софья?  Уничтожить сейчас и царицу, и Петра (меня) было просто. Верных нам людей в Кремле почти и не осталось.
Софья, Софья… Так похожа оказалась она на мою жену! Конечно, царевна далеко не красавица как у Герасимова, но и не такая уродина, как изобразил её Репин. Темные волосы, выбивающиеся из под венца, тонкий прямой нос и алые губы. На лице белил да румян самый минимум, словно не тереме XVII века она прихорашивалась, а гримировалась у лучших мастеров Мосфильма. Но главное глаза, эти темные глаза в окружении длинных ресниц популярного во время оно чайного цвета, завораживали своим умным взором. Фитнес, немного косметики, да соответствующий прикид, думаю, смогли бы из неё сделать весьма интересную особу и в моем времени. Знать бы, что она подумала про меня, про мой взгляд на неё. Ишь как кинулась защищать от бунтовщика! Судить о ней непредвзято я теперь мог с очень большим усилием. Да и опасности непосредственно от неё я не ощущал. Сразу подумалось – может стоит полюбовно власть поделить? Поговорить бы с ней наедине. Но когда и как? Меня сопровождают всегда пара стольников, и если даже оторваться от них, как пробраться в терем Софьи? И как разговор вести?
Разговор… что сказать придумать думаю можно, но вот выразить это на тутошнем наречии… Петра я понимаю практически без перевода, а вот местных персонажей не сразу, а говорить надо учиться заново. Обороты из других времен постоянно крутятся на языке, без помощи носителя ошибиться легче легкого! Когда царь читает мои воспоминания, я чувствую, что мы с ним говорим немного на разных языках и мне невольно приходится «переводить», но перевод этот зело интуитивен и более основан на образах, чем на понятиях. Кстати, возможность буквального воспроизведения носителем читанного когда-то мной текста – довольно приятная неожиданность. Читал я много и всего разного… Улыбнулся про себя: «Даже стандартного рояля попаданца – супер-пупер ноутбука не надо, сразу небольшой оркестрик».

Отредактировано Oss (04-08-2011 19:27:42)

+10

20

Глава шестая, где совершается первая неудача в исправлении нрава царя.

В Благовещенский собор на вечерню, мы не пошли. Службу провел какой-то батюшка в небольшой церковке, примыкавшей к нашему терему. Интересно, в период моего беспамятства Пётр на исповеди что говорил? Ребенок то набожен, по сравнению со мной, до фанатизма, и не сказать правды духовнику для него большой грех. Тем не менее «изгонять» меня из тела царя не пытались. Значит либо Пётр утаился, либо духовник очень умный попался. Но в любом случае я не рисковал с обрядовой частью во дворце, предпочитая передавать управление общим телом своему донору.
Когда не требовалось успокаивать ребенка, я старался максимально закрыться от Петра и сам вспомнить всё что знаю о времени, куда меня занесло. К сожалению, любимый роман Толстого, перечитанный мной в бункере, мог сейчас помочь мало. Граф много добавил для красного словца, а много и упустил по незначительности событий для него. Он даже не потрудился сосчитать, когда в тот год пасха была, что меня неприятно поразило при последнем чтении. Из Соловьева я смог бы вспомнить что-либо только с помощью сканирования Петром моих воспоминаний, чего делать я опасался. Как воздействует на пацана известие о своем великом будущем, мне тогда было трудно представить. Про остальных историков и говорить было нечего.
Постепенно я стал прислушиваться к службе. Размеренная речь священника действовала на мое сознание убаюкивающе. Я опять стал проваливаться в воспоминания о семье и сам не заметил, как тихо стал молиться. Я уже не молил Господа вернуть меня в свой мир, а просто просил Его не оставить заботой моих близких и дать им сил пережить мой уход. Так же я просил Его не оставить своей заботой и Петра, и всех кого он любит. Сохранить жизнь этому мальчику не потому, что я не верил, что сам не умру с его смертью, но потому что он в какой-то мере стал казаться мне моим Андрейкой. Тихая молитва моя плавно стала сном, где я увидел Андрея и Настю.  Они играли в нашем саду, катались с горы и лепили снеговика. Я почувствовал, что это так и было на самом деле в этот момент в оставленном мной мире.
Очнулся я от этого сладкого забытья, услышав громкий шепот Петра. Молодой царь молился перед иконой Богородицы. Молился обо мне, чтобы не оставила Она меня в тревоге и не изгоняла меня из души Петра. Молился Пётр, чтобы Она и Сын Её дали мне успокоение и позаботились о семье моей. Молился он о здоровье матушки и дядьев, и Никиты Зотова и прочих ближних бояр. Просил покарать бунтовщиков и образумить сестру. Молился Пётр истово, постоянно крестясь и делая поясные поклоны. Я даже почувствовал легкую боль в нашем общем теле от этой истовости.
Мне стало стыдно за свою слабость и депрессию. Я понял, как сильно не хватало моей поддержки Петру, пока я пытался «сбежать из реальности». Стыд этот прогнал последние сомнения и самоедство в правильности моего влияния на мир. Раз уж я здесь и осознаю себя – то это теперь и мой мир и моя жизнь.

После вечерни вся семья Петра разошлась по своим палатам. Меня провожал грустный юноша – спальник Андрей, сын убитого бунтовщиками Артамона Матвеева. На нашей половине дворца стрельцы больше не появлялись. Хотя, как я услышал из тихого разговора Бориса Голицына и еще одного придворного, караулы от Стременного полка были заменены на караулы, участвующих в смуте полков и этим распоряжался какой-то Таратуй. Дорогу до покоев мне любезно подсказывал естественно Петр. Он уже почти отошел от переживаний и теперь с охотой рассказывал мне, как вовремя он попросил дядьку Ивана прицепить ему кинжал. Они в два голоса с утра и до прихода стрельцов уговаривали царицу сделать это изменение в царском наряде. Только когда стало понятным, что придется выйти и общаться с бунтовщиками, Наталья Кирилловна дала себя уговорить. Мальчишка в моей голове был совершенно уверен, что убил бунтовщика, и это доставляло ему какую-то особую радость. Я, помня, что в нашем мире Петр сам с удовольствием пытал и убивал, решил поговорить с ним о человеколюбии. Наивно полагая, что мне удаться привить ему отвращение к убийству. Вот такой у меня случился либерастический заскок.
Дойдя до покоев царя, я сел на ближайшую лавку в прихожей. Андрей устроился поодаль. Я закрыл глаза.  «Ну как, Петя, тяжело сегодня было?» Спросил я мысленно Петра. «Тяжело, дядь Дим» – отвечал мальчишка. Его внутренний цвет для мне казался темно лиловым, почти синим. «Ты сегодня первого человека порезал Пётр. И я с тобой  тоже». «То не человек, то вор и бунтовщик был!» – отвечал царь яростно – цвет личности стал моментально краснеть. «Хоть бунтовщик, да у него тоже может дети были, мож и сын, такой как ты». «Мне с того что? Смерда жалеть не буду!». – Пётр для меня почти почернел. Я понял, что мне не будет так просто изменить характер царя, не убивая его как личность. Придется смириться с этим и попытаться действовать не настолько прямо. «Ты Петя, не думай, что я корю тебя за это» – дал я обратный ход. «Стрелец и вправду мог матушке плохо сделать. Но всё-таки постарайся и его понять и простить… Так нам Господь говорит, и церковь православная учит. У того стрельца может дети дома голодные сидят, жить семье не на что, а полковники его обманули с деньгами, вот и не выдержал он». «Так что ж, матушка в том виновата, коли стрельцам серебра не дали? Они челобитную носили и я новым полковникам сказал с ними быть. Неужто мало сего?» «А вот тут, государь мой, надо видеть, кто стрельца направлял. Тот вор и есть, а стрелец лишь орудие вора». Пётр не ответил. Казалось, он задумался над моими словами. «Всё одно! Я верно сделал!» воскликнул внутри меня Пётр так сильно, что этот крик вырвался наружу.
– Что ты государь! Что ты! Никак причудилось чего? – рядом со мной оказалась давешняя мамка – Родионовна.
– Ничего Родионовна, – ответил я за Петра – тяжко мне сегодня от людей. Оставь меня.
– Да ты, батюшка, здесь ли сидеть будешь, али пойдешь к себе в спаленку?
– В спальню пойду, Родионовна.

Солнце, наверное, уже ушло за горизонт. В густых сумерках я дошел до своей спальни.
При помощи Андрея Матвеева стал раздеваться. В памяти своего носителя я обнаружил, что спальниками у меня было пожаловано довольно много родни со стороны матушки. Сегодня всех их забрали бунтовщики и врядли я смогу теперь увидеть дядьёв живыми. Теперь понятно, почему безлюдье в царских покоях так пугает Петра. Он привык, что кругом царского величества вьется служилый ближний народ. Откуда-то появился заспанный мужик («Тихон» – подсказал Пётр) и помог мне снять сапоги.
– Тихон, мыльня топлена?
– Протоплена, батюшка, протоплена. Ты никак омыться желаешь? – он посмотрел на меня с удивлением.
Я не стал заморачиваться с ответом, понадеявшись, что все спишут на трудный день, и просто кивнул. Через небольшой предбанник мы спустились в теплую комнату, изрядно пропахнувшую исконным «банным» духом. Тихон и Андрей помогли мне умыться. В мыльне же стоял горшок, которым я воспользовался, выставив помощников за дверь. За дверью Тихон уже подал мне шелковую ночную рубаху – длинную до пят. Одев её, я понял, насколько она непривычна по ощущениям. Дело в том, что пребывая в «депрессии» я практически не ощущал внешний мир и не обращал внимания на «бытовые мелочи». Сейчас же, когда я решился беречь царя от нагрузки и не отдавать ему все «управление», процедура царского отхода ко сну была для меня слегка напряжна. Я чувствовал себя как в гостях у родителей после долгой жизни врозь. Вроде всё знакомо и понятно, но не мое.
Спать укладываться помогал уже только Андрей. Он же остался в моей, спальне расположившись на лавке у печи. Я не стал спрашивать своего носителя, всегда ли он ночевал с кем-то в комнате или это сегодняшняя инициатива спальника.
Пока Пётр засыпал, я размышлял о том, кто кроме меня мог быть ещё попаданцем в этом времени. Определенно, те «саркофаги», куда все залегли, были устройствами переноса сознания, о которых я читал в отчете накануне катастрофы. Единственно, что в отчете говорилось о том, что сознание исследователя должно быть пассивным для успешного наблюдения. Мастерство «темпонавта» определялось умением прятаться от носителя, чтобы не влиять на происходящие события. Но если уж я смог наладить контакт с носителем и даже действовать от его имени, то стоит ожидать, что и остальные вселенцы нашли себе полноценное пристанище. Я тогда даже не подумал, что они могли попасть в другие страны и даже эпохи. Пока у меня был только один «железный» кандидат во иновремяне, кроме меня,  Никита Моисеевич Зотов. Уж очень сильно в его манере преподавать Петру виделся Олег Александрович. Имя Учителя я помнил среди списка команды «В» проекта. Осталось только найти дьяка живым. Я надеялся, что зная о бунте, Олег Александрович не станет рисковать и переждет Хованщину где-нибудь в тихом месте.

Отредактировано Oss (04-08-2011 20:11:01)

+9


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Хиты Конкурса соискателей » Государь поневоле