Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Хиты Конкурса соискателей » Смоленское направление 3


Смоленское направление 3

Сообщений 111 страница 119 из 119

111

Алексей Борисов написал(а):

превратился в огромную воронку, слева от бруствера артиллеристов зияла ещё ода

одна

Алексей Борисов написал(а):

Кононов и Богданов сумели остановить войска 47-о немецкого моторизированного корпуса генерала Лемельзена.

47-го

+1

112

(немного исправлена, спасибо товарищам по форуму)

7.

Декабрьским утром на окраине Ярославля в пошивочную мастерскую Арона, известную почти сорок лет, зашёл посетитель. Вёл он себя непринужденно, словно бывал в этом месте не раз и, судя по уверенным движениям в заставленном разнообразными предметами обихода коридоре, знал, где что должно находиться. Посетителя звали Отто. Это было его настоящее имя, и в документах на латвийского коммуниста, капитана войск НКВД, волей случая значилось тоже оно. В город немецкий агент-опознаватель прибыл неделю назад и с портным уже встречался дважды. В первый раз, передавая старику письмо от дочери с фотокарточкой, а во второй обозначив некую просьбу: сущий пустяк, организовать встречу с одним человечком.
Поздоровавшись со вставшим из-за стола хозяином, он без лишних слов положил на стул, завёрнутый в грубую бумагу отрез шерстяной ткани, снял с себя портупею с командирским полушубком и, насвистывая под нос популярную мелодию шотландской песни, обработанной Дунаевским: «Злодейка акула дерзнула напасть на соседа кита», повесил верхнюю одежду на стоящую у двери вешалку вместе с шапкой. У закреплённого на стене в полный рост зеркала он задержался на минуту. Поправляя ремень портупеи, военный несколько раз оценивающим взглядом осмотрел ещё одного клиента, сидящего в самом углу, после чего широкими шагами подошёл к столу.
— Товарищ капитан, я достал пуговицы, — заискивающим голосом произнёс мастер, незаметно скрестив пальцы на правой руке.
— Почему посторонние?
— Это знакомый, навестить приехал.
— Документы у знакомого в порядке? Сейчас проверим.
— Я вас умоляю, оставьте его в покое, — засуетился мастер, видя, как капитан довольно ухмыльнулся, — давайте материю посмотрим. Твид, очень достойный костюм выйдет…
Самым загадочным оставалось поведение гостя у портного, когда Отто (переговариваясь с мастером), шёл к нему через комнату — он почему-то выглядел испуганным. Исходящий некой волной страх явственно было заметен даже по его фигуре, пока разговор переходил с одного на другое (какой лацкан и делать ли шлицы), его плечи сводились вперёд и вниз, пряча хилую грудь, а тощая шея старалась вжаться, лишь бы оказаться ниже.
— Как поживаете, гражданин Залкинд? — нависнув над стариком, произнёс военный. — Ничего не хотите сообщить о деятельности в Прилепово?
По напряжённой фигуре, да и по глазам Натана читался ужас. Он уже сожалел, что поддался на приглашение «заглянуть на огонёк», прикупить продовольственные карточки. Понимал, что дело не чисто, опыт подсказывал — быть осторожнее, но корысть и привычка жить чуточку лучше за счёт остальных взяли вверх. Пришла расплата за всё. По одному тому, как его назвали и о чём спросили, можно было догадаться, что ничего хорошего в дальнейшем не последует и старый революционер, бомбист и как оказалось, трус — поплыл. Упав на колени, он заскулил:
— Не смог, простите, испугался. Меня бы… жить хочу, жить! — обнимая сапоги Отто. — Я старый, ну что вам стоит, я исчезну, отпустите!
Немец отшвырнул Натана, как нашкодившего кота, с каким-то пренебрежением, словно боясь испачкаться но, сделал это, не столько причиняя физическую боль, сколь морально унижая. Вышло это не намеренно, до последней минуты агент не был уверен, того ли человека привёл портной. Теперь же требовалось закрепить контакт.
— Комнату и два стула! Живо! — рявкнул Отто, в сторону Арона.
Портной со швейным сантиметром на шее, дёрнул за рычажок, и позади него приоткрылась потайная дверь, замаскированная под полку с фурнитурой. Убежище было старое как сам дом, и хозяин в нём пережил не только октябрьский погром в девятьсот пятом году, грабежи в страшном восемнадцатом, но и тридцать пятый, когда экономический отдел ОГПУ прикрывал подпольные мастерские.
— Ттам… ввсё есть, что вы просили, — заикаясь, произнёс портной.
— Запри лавку, табличку повесь и жди наверху.
Отто за шкирку потащил Натана и когда тот стал цепляться ногами за стол, с размаха отпустил ему подзатыльник. Удар вышел хлёстким и Залкинд рухнул на пол. Случайность, как много плохих и хороших дел было отложено из-за нелепо сложившихся обстоятельств? Табурет, на который становились заказчики готового платья, имел на углах железные уголки, именно об одну из этих скоб и ударился головой Натан. Смерть наступила мгновенно.
— Гром и молнии! Очнись, старик! Ты мне нужен живым, Арон, воды!
— Он не дышит, — словно извиняясь, произнёс склонившийся над телом портной, — а как же Сара?
— Не дышит? Проклятье!
— Как же Сара? Вы обещали отпустить её…, что теперь будет?
— Заткнись, ублюдок! Твоя сука давно подохла, вместе с крысёнышами в Бухенвальде.
— Она не сука, — Арон нащупал кольца ножниц, выглядывавшие из маленького карманчика, — я чувствовал, что что-то не так, чувствовал, ей просто не повезло оказаться у вас, — и с короткого замаха вонзил инструмент в шею Отто. — За тебя, дочка!
Глаза немца широко раскрылись, кровь брызнула фонтаном из разрезанной артерии, руки инстинктивно потянулись к горлу, и вместо слов послышалось шипение. Жил как гадюка, прячась под колодами, жаля исподтишка и сдох, как ползучий гад, извиваясь в конвульсиях.
***
Сергей Соболев, бригадир путевых обходчиков участка Ярославль-Главная — Уткино жил двумя жизнями. Одна из них была — чёрная, как снег возле угольных терминалов, тянувшаяся от смены к смене, а вторая — яркая, как цвет Юлькиной помады (певички-проститутки из ресторана), случающаяся редко, но полная страстей и романтики, к тому же, в меру опасная. И не было бы этой второй жизни, кабы не произошедшая в тридцать девятом встреча с той самой вокалисткой, именуемой в тесном кругу таких же «артистов» — «Жужей». Поддавшись на её обольщение, Соболев попал в шумную кампанию, где проиграл в карты не только получку, но и сам того не понимая как, несколько тысяч рублей одолженных им за столом. Долг пришлось отрабатывать, а потом началась вторая жизнь. Сегодня обходчик был связным, в очередной раз пришедшим на встречу с курьером в пивную на вокзале Ярославля. Отстояв в очереди, и отпустив, как поступали завсегдатели, пару острых, но не обидных выражений в адрес буфетчицы Люськи, вечно недоливающей на полтора пальца, зато не имевшей привычки разбавлять пиво, взял две кружки и разместился за крайним столиком у вешалки. Несмотря на жуткий холод, посетителей было много. Заходили знакомые машинисты из депо, кочегары, военные, в основном демобилизованные из госпиталя и случайные люди. Одним он кивал, на других не обращал внимания, попивая горьковатое пиво, и ждал. Был даже сержант, с патрульной повязкой на рукаве шинели, окинувший подозрительным взглядом кабак, и тут же выскочивший из прокуренного помещения на улицу. Соболев посмотрел на часы, выменянные на бутылку самопальной водки у красноармейца с проходившего позавчера эшелона. Тот и другой тогда обманули друг друга: один спирт разбавил до уровня запаха, а второй спешащие каждые сутки на добрые полтора часа «котлы» спихнул. Вспомнив процесс обмена, усмехнулся, постучал ногтем по стеклу, отвёл минутную стрелку назад, прикинул, угадал ли со временем и стал заводить механизм. Несмотря на столь явный конфуз, Соболев был доволен, выставляя по любому поводу левую руку напоказ, хвастаясь. За этими событиями время встречи уже вышло и, едва дверь в очередной раз хлопнула, как крутившийся уже с минуту возле столика невзрачный мужичок вдруг произнёс:
— Раззява, червонец обронил! — тыча пальцем на смятую купюру под столом.
Это был условный сигнал для экстренной встречи на конспиративной квартире. Связной не произнёся ни слова, наклонился, поднял деньги, поблагодарил доброго человека и вышел. В заведении недолго обсуждали дырявые руки обходчика, намекали на бесплатную выпивку по такому случаю и вскоре позабыли неинтересную историю, так как запахло спиртом.
В уголке купюры были написаны заглавные буквы, обозначающие улицу и цифры — номер дома с квартирой. За два прошедших года нелегальной деятельности это был шестой случай, когда ему самостоятельно приходилось отправляться для передачи шифровки. Обычно подобные действия были проверкой, включавшей в себя множество мероприятий, и Соболев их не боялся, но сегодня в его душе чувствовалась явная нервозность. Смерть агента-опознавателя не была рядовым случаем и хотя, всех подробностей он не знал, да и не интересовался, если честно, тем не менее, пахло жареным. Не имея профессиональной подготовки, он, тем не менее, с приобретаемым опытом впитал в себя способность предчувствовать опасность; и эта появившаяся «чуйка», пудовой гирей удерживала его на месте, сигнализируя то тяжестью в животе, то ватными ногами, то липким страхом. Но и не идти было нельзя. С отказниками расправлялись более чем жестоко. Вскоре он вышел к улице Собинова, пропустил, прижавшись к стене в подворотне быстро проехавшую чёрную «эмку», как-никак центр города и в этих домах живут не простые люди, отряхнул пальто, и вскоре подошёл к дворнику, стоявшему как часовой с лопатой у запертой кованой решётки. Колоритная фигура в чёрном до пят тулупе с большим шалевым воротником, барашковой округлой шапке, которую раньше носили городовые, не иначе переданной по наследству отцом вместе с медалью «300-летия» и овчинных потёртых рукавицах, была более чем грозна. Если где советская власть и ущемила в правах работников метлы, то только не в «элитных» дворах Собиновки. Здесь как нигде понимали цену порядка, и дворник был фигурой значимой, по крайней мере, для таких как Соболев, он был сродни милиционеру: и задержать мог до выяснения и в свисток свиснуть, после чего настоящие работники правопорядка разбираться не будут, так бока намнут, что мало не покажется.
— Чего надоть? — подозрительно посмотрев на работягу, через губу спросил дворник.
— Мне в шестую.
— Нет там никого. Иди отсель, — перехватывая лопату двумя руками, — пока по хребту не перетянул.
— Меня титан починить позвали. Чего сразу по хребту, — обиделся Соболев.
— А-а, так бы сразу и сказал. Тоды проходь, только лапы обстучи на решётке, не дай бог, наследишь в подъезде. — Сетуя в спину Соболеву: «шестая, шестая…, чистюли драные. Вечно у них с титаном не всё как у людей. Рубля лишний раз не подадут, жмоты. Ну, ничего, снесу я сегодня заявление на этого Чирикова, пущай разберутся, откуда у него уголь и на какие шиши кожный вечер гулянки закатывают? Тоды и посмотрим».
Слова ворчливого человека, разве можно на них обращать внимание? Можно было не обращать, кабы Соболев стряхнул налипший на обувь снег. Уважающий чужой труд рабочий выполнил бы просьбу дворника, но в эту минуту бригадир обходчиков жил по другим понятиям. Чирикова из шестой квартиры взяли на следующее утро. И всё бы закончилось ничем, если бы не найденная под скатертью обеденного стола фашистская листовка, обещающая всякие гарантии. Хозяин шестой квартиры мог побожиться, что не имеет к ней никакого отношения, но доказать непричастность не смог. Ещё бы, присутствующий в качестве понятого дворник сам постарался, подложив незаметно листок. Были и ещё улики, но всё больше косвенные. Мало ли людей в стране, живущих на хлебе и воде, откладывающих каждый рубль на чёрный день? Вот и насобирал труженик денежных знаков, на кои танк построить можно. Улики вместе с Чириковым переехали в соседний квартал, в казённый дом с зарешётчатыми окнами.   
Вести дело начальника склада готовой продукции РТИ поставили молодого, еще ничем не проявившего себя следователя, интеллигентной внешности, тем не менее, по отзывам сослуживцев, весьма амбициозного, готового землю рыть, дабы отыскать кость. Была у чекистов надежда, что всё закончится малой кровью, и коллектив завода, вернее его руководство выступит с поручительством: оступился товарищ, накажем, проведём работу. Как бы то ни было, хотя на заводе отзывались о нём положительно, петиция запаздывала, и было на то объяснение. Оно подоспело перед началом третьей смены, когда на заводе смогли провести короткое собрание, но хода этому письму осмотрительный чекист не дал. За час до этого, случайно оброненная на допросе при некотором физическом воздействии фраза о шпионаже и последствиях, дала неожиданный результат. Чириков стал давать показания и ближе к вечеру прошла волна арестов. Заявление «О взятии на поруки», так и осталось лежать в сейфе начальника следственного отдела, в особой папке.
В камеру угодил и Соболев. Яркая как цвет помады жизнь стала ещё и пахнуть. Не любили уголовники врагов народа, хотя, на мой взгляд, мало чем отличались от последних. Бывшего обходчика даже не надо было пугать на допросах, он сам стремился всё рассказать, лишь бы скорее оказаться в каком-нибудь лагере среди таких же, предателей Родины, а не с новыми «друзьями», играющие в карты на его части тела. Однако лагерь для Соболева был сродни привилегии, которую ещё требовалось заслужить. Старался он из-за всех сил, сообщая полезную информацию и в итоге, заслужил своё.
***
На следующий день после событий в Ярославле, ближе к шестнадцати часам, Шмит получил донесение.
«Агент «Хитрый» при попытке допросить объекта «Фотограф» убит агентом «Портной». «Портной» сдался НКВД. Обстоятельства выясняю. Директор».
«Как не вовремя — подумал Гюнтер, — и свидетеля отыскали и даже всё подготовили к его эвакуации, а тут такой провал. А ведь полученные данные от Дистергефта по японцу не просто подтвердились, так ещё и вызвали ряд вопросов, на которые пришлось отвечать. Одно хорошо, я сделал всё от меня зависящее». Подняв трубку телефона, он приказал секретарю:
— Зигфрида ко мне к девятнадцати часам.
Пока оставалось время, Шмит переписал на бумагу переведённый Петером снимок из последней страницы дневника экспедиции. Так совпало, что шифрограмма и приезд шурина произошёл почти в одно время. В видениях русского упоминались нефтяные вышки Эмлиххайма, но в Нижней Саксонии нефти не было, однако после событий в Тихом океане, Гюнтер уже не сомневался, что рано или поздно её там отыщут. А вот уже с таким предсказанием, он смело мог выехать в Берлин. Если разбираться с вопросом о прорицателях, то их в Рейхе было великое множество. Но одно дело, когда тебе с умным видом рассказывают о том, мальчик или девочка родится в ближайшее время и всё сбывается; и совсем другое, когда дело касается интересов государства. По крайней мере, на памяти Шмита, не было ни одного, сумевшего предсказать месторождение полезных ископаемых. Для начала он решил прощупать настроение, подготовив несколько писем в наиболее влиятельнее компании Рейха, а затем выбрать самый перспективный для себя ответ. Собственная нефть нужна стране и она её получит в любом случае, но и себя любимого забывать не стоит. После войны большинство военных станут обузой, так что прибавку к пенсии нужно зарабатывать сейчас, пока есть такая возможность. Да и о приданном дочерям не грех подумать, через пару-тройку лет они покинут родительский дом и было бы совсем не плохо обеспечить их будущее. Поверх трёх писем лежало ещё одно, непосредственно Канарису. Если шеф заинтересуется, то вызовет к себе, а если нет — никто не посмеет его упрекнуть в небрежении конторой. В это время зазвонил телефон.
— Господин гауптман, — говорил секретарь, — девятнадцать ровно. Лейтенант ожидает в приёмной.
— Пусть войдёт, и приготовьте нам кофе, который оставил профессор.
Беседа двух офицеров абвера выглядела куда более чем обязывающей по службе, скорее дружеской. Помимо кофейника, на подносе красовались пирожные меренги, переиначенные французами в безе, а на столе сигары и пузатенькая бутылочка коньяка. Но всё это было прелюдия к более важному разговору. Брат жены Зигфрида Бертольд Байц занимал должность исполнительного директора в компании «Карпатен-оль» и имел выход на некоторых влиятельных людей Рейха в этом бизнесе. Сейчас он находился в Бориславле, и Гюнтер предложил лейтенанту отправиться в Галицию, дабы убедить родственника передать несколько писем конкретным адресатам. Естественно пообещав в случае успешного завершения дела, некоторые привилегии. Он даже посвятил своего заместителя в некоторые тайны, дающие богатую пищу для размышлений, и теперь обсуждал с ним загадки истории. В принципе, он бы и сам мог передать эти письма, но одно дело, когда ты получаешь, пусть и интересное предложение, но от незнакомого человека, и совсем другое, когда это письмо принесёт надёжный и проверенный друг. В деловом мире это называется «письмо с рекомендацией». Оно не даёт страховой полис от риска, просто принято понимать, что мошенничества или каких-либо неожиданностей в поданном предложении не будет.

Отредактировано Алексей Борисов (04-07-2012 12:52:03)

+2

113

Алексей Борисов написал(а):

В город немецкий агент-опознователь прибыл неделю назад

опознаватель

Алексей Борисов написал(а):

снял с себя командирский полушубок и, повесив его на стоящую у двери вешалку вместе с шапкой, направился к зеркалу. Поправляя портупею, военный несколько раз оценивающим взглядом осмотрел

Портупея носится поверх полушубка, а из текста следует, что под ним...

+1

114

Беседа двух офицеров абвера выглядела куда более чем обязывающей по службе. Вбитые в немецкие головы с детских лет правила субординации, безусловно, действовали, тем не менее, даже при всём при этом, общение оставалось дружеским. Выслушав краткий доклад, Гюнтер пригласил подчинённого присесть, а спустя минуту в кабинет вошёл секретарь. Помимо кофейника, на подносе появились пирожные меренги, переиначенные французами в безе, на столе сигары и пузатенькая бутылочка коньяка. Но всё это было прелюдия к более важному разговору. Брат жены Зигфрида Бертольд Байц занимал должность исполнительного директора в компании «Карпатен-ойл» и имел выход на некоторых влиятельных людей Рейха в нефтяном бизнесе. Сейчас он находился в Бориславле, и Гюнтер предложил лейтенанту отправиться в Галицию, дабы убедить родственника передать несколько писем конкретным адресатам. Естественно пообещав в случае успешного завершения дела, определённые привилегии. Он даже посвятил своего заместителя в некоторые тайны, дающие богатую пищу для размышлений, и теперь обсуждал с ним загадки истории. В принципе, он бы и сам мог передать эти письма, но одно дело, когда ты получаешь, пусть и интересное предложение, но от незнакомого человека, и совсем другое, когда это письмо принесёт надёжный и проверенный друг. В деловом мире это называется «письмо с рекомендацией». Оно не даёт страховой полис от риска, просто принято понимать, что мошенничества или каких-либо неожиданностей в поданном предложении не будет. Единственное, о чём не догадывался Гюнтер, так это то, что с недавних пор им заинтересовалась некая далёкая от абвера служба и копия послания попадёт в один из столичных домов района Далем, по улице Брудерштрассе, а затем будет передана доктору Герберту Янкуну, так как всего два слова: «Древний артефакт» станут решающими во всей этой истории. А пока, всё шло по тому плану, который Шмит признал наиболее удачным для своей затеи.
***
— Бога нет?! — возмутилась Евдокия. — Скажут тож. Это для кого как, а я вон, — доливая масло в лампадку, — своих икон так и не дала комсомольцам трогать. Варька егоза, хотела было выбросить, а я — не тронь! Смотри, ещё от бабки достались: «Пречистая дева», вот «Егорий Победоносец». А это, — шепотом, боясь, что ещё кто-то услышит, — с письменами на полях (икона старообрядцев), «Тайная вечеря». У нас, когда граф останавливался, долго её рассматривал, думаю, молился про себя.
За разговором время пролетело незаметно. Завтра тридцать первое число и кровавый сорок первый год закончит своё существование вместе с последней страничкой отрывного календаря, висевшего на стене рядом с иконами. Ещё вчера я и Дистергефт были в Смоленске, а сейчас мы сидели в гостях у Афанасия, угощаясь рябиновой настойкой, хрустя солёными рыжиками, перебирая разносолами и ведя беседы обо всём. И стоило же, обратив внимание на образа, ляпнуть Петеру избитую фразу по поводу «опиума для народа». Зря он это сделал. Не следует спорить учёному с истинно верующим человеком, ни к чему это. Евдокия, может, и не знакомилась с Писанием, зато твёрдо стоит на своей позиции, потому как родители так учили и жить так легче. Кому в её возрасте, с тоской перебирая воспоминания о прошлом, на судьбу горькую пожалуешься? То-то же.
— Крепкая у тебя настойка, Афанасий, — похвалил я, стараясь сменить тему разговора — аж ноги не идут.
— А тож! — согласился дед, отправляя в рот щепоть квашеной капусты, — рябиновка не самогон какой-нибудь. Первого морозца ждать надо, чтоб ягодку прихватило и только тогда настойку делать можно. Сейчас, поди, и не знают таких секретов. Особенно городские, а? Как оно там? В Смоленске?
В избе на минуту наступила тишина. Вроде недавно шутили, потом спорили, однако разговор неуклонно вливался в неспокойное русло, и как назло, сейчас затронули серьёзную вещь, о которой, и говорить не хочется; так как не вяжутся мои мысли на фоне массивного стола, застеленного скатертью с вышивкой, где в центре покоится чугунок с растрескавшейся картошкой.
— Голод, — одним словом охарактеризовал я общие впечатления, оставшиеся в моей памяти, после пустынных улиц города, в котором пропали все собаки.
— Везде голодно, — нехотя произнёс Афанасий, — Янек на днях в Барсуки ездил, такого рассказывал, — дожевывая без аппетита, — так и я вам скажу: если в деревне жрать стало неча, то в городе и подавно шаром покати буде. А ведь районный элеватор-то под самую горловину хлебушком забит.
— Разве в Германию зерно не увезли? — удивлённо спросил я.
Дед отрицательно покачал головой.
— Увезли, увезли — подтвердила мои слова Евдокия, и тут же оговорилась: — да только видать не то. Весь урожай на месте. Бабы врать не будут.
— Не может быть, — утвердительно возразил я, — из Стодолища в начале декабря эшелон ушёл, своими глазами бумагу видел. Тресту, на сбор которой поголовно всех баб сгоняли, спустя неделю вывезли. Из Починка шестого числа последние вагоны ушли. А по поводу полных закромов, так это специально дезинформацию распространяют. Мол, пусть люди думают, что всё в порядке. Сейчас фашист своё истинное рыло во всей красе покажет. Не нужно Гитлеру, чтобы русский мужик здесь жил.
— Да говорю вам, — Афанасий привстал из-за стола, — весь элеватор полон зерна.
История с зернохранилищем в действительности была мутной. Всё же не все архивы сохранились, и отследить маршрут железнодорожного состава просто не представлялось возможным. Да мало ли что с ним могло случиться: с рельсов сошёл, загорелся по дороге, перенаправили внезапно с запада на восток или наоборот. А может, и впрямь стоит где-нибудь до сих пор в тупике под шапкой снега, дожидаясь паровоза или бюргера-спекулянта с пачкой ассигнаций, готового продать хлеб румынам. То есть нужны были подтверждённые сведения, без которых все разговоры за столом так и останутся ими. Хотя и принято считать немцев педантичными и чистоплотными в бумажной кухне, не отрицаю, документы ведут — комар носа не подточит, только вот… Погрузочные накладные, сохранившиеся в архиве Смоленска, если не предположить, что изначально были фальшивкой, в точности указывали на огромный амбарный замок, нависший на крепкой двери, за которой гулял лишь ветер. Да и товаротранспортная декларация продовольственной команды, сдавшая груз под роспись подтверждала мои слова, но был один нюанс: в Рейхе, зерно Починковского района на протяжении всего времени оккупации никто не получал, вернее, я не нашёл никакого подтверждения. И объяснение этому было простое — поля отдавались под лён и картофель, как при советской власти, так и после неё. Зерновые не дотягивали и до десяти процентов общего урожая, на которые никто и рта не разевал, а немцы в точности выполняли колхозные планы, не придумав ничего нового. Да и зачем измышлять, коли всё работало как часы. Вот и получалось, что мог ошибаться я, Афанасий был прав. 
— Дед, а Янек может в Стодолище съездить, своими глазами на зерно посмотреть?
— Может, только к элеватору он не проедет. Там германец дорогу перекрыл, пост поставили.
— А объехать? Неужели дорожки обходной нет?
— Могёт быть и есть, — размеренно произнёс дед. — Не может такого быть, что б русский человек, путь в обход не проторил. Вот только стоит ли его искать?
— То есть?
— У Фроськи свояк на току работает. Приметный парень, руки правой по локоть нет. Его и треба расспросить.
— Афанасий, а Фрося это кто? — запутавшись в именах, спросил я.
— Тю ты! Фроська сестра Тимофея, это тот, что когда-то возле Симки отирался.
Дед вкратце, с небольшими подробностями, без которых ни один разговор у сельчан не считается за повествование, поведал о знакомых, их родственниках, как ближних, так и дальних, затронув чуть не половину жителей Стодолища. И лишь в конце, мимоходом рассказал о муже сестры Ефросиньи. «Парень» в свои пятьдесят с хвостиком был приметным отнюдь не из-за руки, потерянной в лихой кавалеристской атаке под Ярославицами. Героев и инвалидов в те времена в Смоленских землях было множество. Отличался он от остальных тем, что, не скрывая, носил награду, полученную от самого Келлера, и якобы имел бумажку, с разрешением на георгиевский крест от Будённого.

Отредактировано Алексей Борисов (03-03-2013 22:04:27)

+3

115

Алексей Борисов написал(а):

Гюнтер пригласил подчинённого присесть, а спустя минуту в кабинет вошёл секрктарь

секретарь

Алексей Борисов написал(а):

занимал должность исполнительного директора в компании «Карпатен-оль»

ойл

+1

116

Дед вкратце, с небольшими подробностями, без которых ни один разговор у сельчан не считается за повествование, поведал о знакомых, их родственниках, как ближних, так и дальних, затронув чуть не половину жителей Стодолища. И лишь в конце, мимоходом рассказал о муже сестры Ефросиньи. «Парень» в свои пятьдесят с хвостиком был приметным отнюдь не из-за руки, потерянной в лихой кавалерийской атаке под Ярославицами. Героев и инвалидов в те времена в смоленских землях было множество. Отличался он от остальных тем, что, не скрывая, носил награду, полученную от самого Келлера, и якобы имел бумажку, с разрешением на георгиевский крест от Будённого. А стало быть, мужичок тот был жизнью тёртый и разума не лишённый, раз озаботился документом. Тут же мы определились, как станем действовать. Понятно, во все подробности я никого из присутствующих не посвящал, а лишь уточнил те детали, которые касались только определённого дела. Мне было нужно подтверждение.
Пятого числа Янек отправился в Стодолище на санях, но не по дороге за три десятка вёрст, а напрямую, через Хохловку. Ехал открыто, никого не сторожась, имея за пазухой серьёзный «аусвайс» подписанный комендантом Хиславичей. К полудню он добрался до места, отыскал нужный дом, передал привет с гостинцами и стал ждать, когда появится однорукий. Ближе к вечеру того же дня состоялась их встреча. Хотя рекомендация Афанасия и была надёжной, однако поляку пришлось рассказать и про себя, и про Прилепово, и про хутор, на котором гостил с дочерью. Особенно наводила разговор Фрося, выпытывая мельчайшие подробности. Известное дело, Янек рассуждал, сообразуясь со своими понятиями, отчего разговор несколько раз доходил до конфликта. Но обошлось, пригодилось в беседе то, что видел сам, своими глазами, не лишним оказалось и услышанное от людей, хотя в последнее время Янек их сторонился по некоторым причинам; в частности, с интересом, слушали о разграбленном грузовике с тёплыми вещами, и о поражении вермахта под Москвой. Словом, внимание к поляку было особенное. Да и гостинцы изрядно способствовали, несмотря на то, что завёрнуты некоторые были в советские газеты, о чём приезжий и не знал. Да и кто поначалу обратит внимание на обёртку, когда выглядывает запечатанное сургучом горлышко ещё довоенной. Через день поляк благополучно уехал, везя с собой не только плёнку с отснятыми видами зернохранилища, а ещё четыре мешка ржи, выменянные у немцев на сигареты. Вот вам и «орднунг унд арбайтен». Самая настоящая мафия заправляла на элеваторе. Янек своими глазами видел, как добротно одетые гражданские сновали промеж грузящихся машин, разговаривая и по-румынски, и по-немецки, и по-польски, умело вставляя русские слова, обращаясь к грузчикам. На неподвижно сидящих, невесть где взятых автомобильных диванах, составленных буквой «П» вокруг костра, будто вылепленных из воска, державших меж колен винтовки с примкнутыми штыками охранников никто и внимания не обращал. Словно и не было их там. И лишь когда очередной грузовик подъезжал к шлагбауму, к кабине водителя вальяжно подходил гефрайтер, забирая картонку-пропуск, чтобы исчезнуть в караульной будке, кто-нибудь из сидящих у огня лениво поворачивал голову, провожая покачивающийся бортами траккер с зерном.   
У меня из головы не выходило услышанное от Янека про стодолищенские дела. Важно было уяснить, что произошло на элеваторе и чем руководствуется его начальник, когда у него под носом творятся такие дела. Я прикидывал в голове все возможные варианты, которые хотя бы в какой-то мере проливали свет на это, и пришёл к странной, но утешительной мысли, которая казалась приемлемой, может, потому, что была наивной по своей сути. Единственный минус в ней, что обусловлена она была подсознательным желанием – хотелось, чтобы действительно было так. Начальник элеватора был уголовник, причём не слишком дружный с головой, либо криминальный гений. Исходя из тех соображений, что подобные действия не могут долго оставаться вне поля компетентных органов, оставалось ожидать скорейшей развязки. Ведь неспроста там чуть ли не конвейер по вывозу устроили, будто потоп завтра. И это в то время, когда каждая грузовая машина на учёте. Что бы я предпринял, окажись на месте вороватого чиновника, продавшего большую часть зерна? Элементарно, устроил бы грандиозный пожар. Только так можно списать все убытки, ибо огонь на элеваторах гость хоть и не частый, однако регулярный, если не соблюдаются меры предосторожности. Известно, что для взрыва зерновой пыли достаточно температуры, даваемой обыкновенным окурком. А там и до открытого пламени рукой подать. В огне многое гибнет, но не всё. Как минимум фигуранты дела остаются, те, кто на должности принеси-подай, посторожи, выпиши. Не вдаваясь в различные формы ухищрений, в большинстве случаев подобные осложнения решаются радикальным способом: нет человека – нет проблем. И если сопоставить порядок выполнения поставленной цели, то оптимальное решение вырисовывается и вовсе тривиальное. Очень скоро на зернохранилище будет совершено нападение «партизан». Будут ли это объединённые в банду спекулянты или ещё кто-нибудь, значения не имеет. В моей реальной истории настоящие партизаны к стодолищенскому элеватору и близко не подходили, за неимением таковых в то время и в том месте. Единицы из подполья уцелели после бойни второго ноября в посёлке Красное Знамя. Тем не менее, какая-то заварушка в январе сорок второго года была, после чего на протяжении двух недель там ошивался карательный взвод, и сновали гестаповцы. Стало быть, можно предположить, что на днях в районе элеватора стоило ожидать каких-либо событий. Вот только какую выгоду от всего этого можно было заиметь? Ценный продукт уходит незнамо куда, местные голодают, а кучка оккупантов набивает кошельки. И думал бы я ещё долго, если бы коррективу не внёс Савелий Силантьевич. В день возвращения Янека из разведкомандировки, в Прилепово наведался бывший страховой инспектор райфо Стодолищенского райисполкома, некий Кузнецов. Правда теперь он представлял ещё и сельхозкомендатуру района, являясь заместителем шефа-агронома, однако цель его визита была, сугубо сродни его прежней деятельности. Фашистский холуй страховал дома, живность и всякое имущество, вплоть до старых граблей, как требовал новый закон. Только вот Савелий был не лыком шит, и в отличие от руководителей большинства деревень на подобную «замануху» не клюнул, предъявив агенту ворох документов с разнообразными печатями, причём от Смоленской страховой конторы. Кузнецов для вида уткнулся в бумажки, что-то посмотрел, скривился и сделал прилеповскому старосте предложение. Не абы какое, а самое что ни на есть серьёзное. К сожалению, страховой инспектор был «в теме» своего бизнеса и выявил не только несоответствие подписей, но и указал на пару фамилий, которую эту подпись поставить никак не могли, если только из небесной канцелярии. Несмотря на явный подлог документов, именно эта «липа» и послужила продолжению разговора. То ли Кузнецов почувствовал родственную душу в Савелии Силантьевиче, то ли усмотрел в нём прожжённого мошенника, не ясно, но одно он понял точно, собеседник перед ним не просто бережливый, а ужасно жадный до денег. Если отсеять сопутствующую его витиеватому монологу чепуху, то суть заключалась в следующем: восстановить прежний порядок на местах. Понятие «Порядка» у Кузнецова было весьма странным; безразлично ему было, какая власть на дворе, лишь бы не мешала. Впрочем, сегодняшнее положение дел бывшего страхового агента устраивало меньше, нежели полгода назад. Ему приходилось слоняться по округе и, видеть, как всё, с чего он раньше получал доход, теперь в большинстве своём, уходило мимо. И виной тому, союз двух НТСовцев, приехавших на чужую делянку, а именно шефа-агронома с начальником сельхозкомендатуры Стодолища. Всего-то требовалось слегка припугнуть одного из них, а лучше двоих сразу. А дабы подчеркнуть серьёзность слов своих, за работу Кузнецов был готов «отслюнявить» десять тысяч рублей. На вопрос, откуда у скромного чиновника при окладе восемьдесят пфеннигов в час в наличии такая сумма, Силантьевич ответа не получил. Лишь в процессе разнообразных наводящих вопросах сумел догадаться по намёкам, о некой давнишней организации, не иначе как криминального порядка. Основой в затее фашистского холуя было то, чтобы на стороне обиженных местных участвовала нейтральная авторитетная сила. И если посмотреть по округе, то Прилеповский отряд самообороны подходит для этой цели как никакой другой. Во-первых, из-за своей малочисленности. Двенадцать бойцов легко растворятся в любой деревеньке или лесочке и так же легко соберутся в нужное время, не привлекая излишнего внимания. Во-вторых, из-за выполняемых функций по охране моста, подразделение больше нигде не задействовано, и, по мнению Кузнецова имеющее возможность совершить небольшой вояж в течение суток, так сказать, без отрыва от производства. Наконец, в-третьих, отряд, по сути приписываемый к комендатуре Хиславич, на деле являлся узаконенным вооружённым формированием самого села, и его легитимность определялась исключительно командиром. Со временем это будет исправлено, а пока, вплоть до весны сорок второго, небольшие населённые пункты будут существовать именно таким образом. Простился Савелий Силантьевич с Кузнецовым сухо. Ответа не дал, но и не отказал сходу, пообещав подумать. Бывший страховой инспектор подался на юг, окучивать Лызки, с прицелом заглянуть через пару дней в Прилепово. Так что к этому времени мы должны были что-нибудь измыслить.   
Четырнадцатого января к окраине Стодолища подъезжал немецкий грузовик, и вместо того, чтобы следовать дальше к населённому пункту, свернул влево, на заброшенную дорогу к старому смолокуренно-скипидарному заводу. Хотя от завода фактически осталось только название, по одноимённо протекающей речке Жадовня, так как уже лет десять там не было ни ретортных печей, ни чугунных котлов, ни даже коленчатого холодильника, которого, казалась бы, невозможно демонтировать; тем не менее, с недавних пор, оно стало на слуху у определённой группы лиц. Причиной подобной заинтересованности оказался сарай для смолы и скипидара, построенный четверть века назад и как выяснилось, не утративший за прошедшее время всех своих функций как склад. Машина обогнула холм, скрывающий строение со стороны главной дороги, углубилась через редколесье молоденьких берёзок растущих по обочинам и вскоре притормозила возле деревянного строения, зарывшегося в снегу чуть ли не по самую крышу. Рядом с ним, в метрах двадцати стоял ещё один дом, здание бывшей конторы, из трубы которого вился лёгкий дымок. Тут же возле грузовика показалась фигура человека, с цигаркой в зубах, одетого в овчинный тулуп с изуродованной винтовкой в руках и сразу же исчезла. Спустя минуту появился ещё один человек, явно не простой охранник, одетый уже не в пример предыдущему в добротную шубу и шапку из бобра. Пассажирская дверь кабины распахнулась, и навстречу человеку в шубе выскочил Кузнецов. 
— Всё привёз, Кузя?
— Как договаривались, — ответил Кузнецов, — можно выгружать.
— Жумгаря жахнешь?
— Не откажусь, но чуть позже, — указывая рукой на тентованный борт, — сначало мясо, потом консервы и спирт. Ближе к кабине тюки с мехами.
— Тоды иди, обскажешь корифею, как всё вышло, а я тут сам разберусь. Эй! Кот, Аспид, Лещ, харе лататься. Быро сюда!
Кузнецов зашёл в избу, повесил на гвоздь пальто с меховой подстёжкой, поверх примостил шарф с шапкой, подхватил саквояж и, пройдя коридор, увидел через раскрытую дверь своего непосредственного начальника. С глубокими залысинами, аккуратной седоватой бородкой и неизменным пенсне на носу, дедок восседал за добротным столом из светлого ореха и что-то писал.
— Присаживайся, Костя, — ласковым голосом, буквально пропел глава сельхозкомендатуры Стодолища, не отрываясь от письма.
— Спасибо, дядя.
— Как прошло твоё путешествие, — вытирая перо от чернил, — слышал, в Хиславичах не всё получилось?
— Можно и так сказать, твой лялешник подогнал какую-то липу, а не документы. Евреи отказались их покупать. В остальном же, всё по плану.
— Жаль, их всё равно ликвидируют, но пока осталось время, продолжай этим заниматься. Я попрошу Долермана, чтобы он устроил акцию. Может, смерть пары десятков подстегнёт этих жидов, как думаешь?
— Скорее всего, какой-то толк и выйдет, но дядя, те «аусвайсы» никуда не годны. Я смог продать не больше дюжины, и то, из-за того что некоторые помнят меня по прежней работе и доверяют. Нужна типографская печать на бланках, как у прилеповцев, а не эта подделка. Что б ты знал, кто-то уже собрал урожай на этой ниве. Я своими глазами видел, правда, не пропуска, а страховые полисы, но одно от другого не далеко.
— Тем более надо поспешить. Идея не нова и участников достаточно, чёрти их побери. Кстати, о Прилепово. Что тебе ответил этот Савелий?
— Сказал, что ему надо подумать. Десять тысяч его не впечатлили.
— Ты объяснил ситуацию, как я и просил?
— Да.
— Подумать, подумать, — пробурчал под нос НТСовец, — не впечатлили, говоришь? Сделаешь так, привезёшь его доверенного человека сюда. Покажешь склад с продуктами, пообещаешь пристроить к чёрному рынку и получать долю. Я наводил справки, человек он серьёзный и решительный. Значит, и мы к нему со всей серьёзностью подойдём. После успеха с элеватором меня переведут в Смоленск, а там и возможностей больше и деньги совершенно другие. Смекнул, кого я с собой возьму?
Кузнецов кивнул головой и стал доставать из раскрытого саквояжа монеты — плата за пропуска.

Отредактировано Алексей Борисов (19-09-2013 15:01:00)

+2

117

Алексей Борисов написал(а):

был приметным отнюдь не из-за руки, потерянной в лихой кавалеристской атаке под Ярославицами.

кавалерийской

Алексей Борисов написал(а):

Героев и инвалидов в те времена в Смоленских землях было множество.

с маленькой

Алексей Борисов написал(а):

передал привет с гостинцами и стал ждать, когда появиться однорукий.

без ь

Алексей Борисов написал(а):

пришёл к странной, но утешительной мысли, которая казалась приемлимой, может, потому, что была наивной по своей сути.

приемлемой

Алексей Борисов написал(а):

Известно, что для взрыва зерновой пыли достаточно температуры, дающей обыкновенным окурком.

даваемой

Алексей Борисов написал(а):

Только вот Савелий был не лыком шит, и в отличии от руководителей большинства деревень

отличие

Алексей Борисов написал(а):

Толи Кузнецов почувствовал родственную душу в Савелии Силантьевиче, толи усмотрел в нём прожжённого мошенника зпт не ясно,

раздельно - то ли

Алексей Борисов написал(а):

здание бывшей конторы, из трубы которого развивался лёгкий дымок.

вился

Алексей Борисов написал(а):

Кузнецов зашёл в избу, повесил на гвоздь пальто с меховой подстёжкой, поверх примастил шарф с шапкой, подхватил саквояж

примостил

Алексей Борисов написал(а):

Я попрошу Долермана, что бы он устроил акцию.

слитно

+1

118

Кузнецов кивнул головой и стал доставать из раскрытого саквояжа монеты — плата за пропуска. Каждая бумажка: персональное удостоверение, специальное удостоверение, пропуск и справка из местной управы — по золотому кругляшку. У кого не было или предпочитали сохранить до худших времён, отдавали кольцами, цепочками, даже зубными коронками. Кому, как ни страховому агенту знать о зажиточных клиентах? Лившицы, Смушлёвы, Гиршовы и прочие; все были на карандаше. Знал он так же и как летом прошлого года они скупали по дешёвке любые вещи у проходивших беженцев, а посему в душе находил своим поступкам оправдания (ведь за фальшивый документ — расстрел и виной этому он). Хотя, буквально неделю назад, в минуту слабости, в постели с кареглазой вдовой он поймал себя на том, что его деятельность сродни какой-то мести за весь русский народ, безжалостно обманываемый на протяжении многих столетий. Но копнув себя глубже, понял, что банально упивается исключительно личной местью, к тому продавцу орехов, который обсчитал маленького мальчика двадцать лет тому назад. И будь на его месте армянин, узбек либо поляк, то весь его гнев обратился бы на их народ. Вот только в этом случае вся дядина доктрина: «Бей жидов, спасай Россию» летела в тартарары. Правда Кузнецову не понравилась и, воспользовавшись универсальным лекарством, он заглушил её, а протрезвившись, уже и не задумывался. Зато потом, с каждым проданным, либо как тогда, обменянным на женскую ласку фальшивым документом, крепла договорённость со своей совестью, и снова всё стало просто и понятно. Впрочем, как и раньше.
— Тридцать две, — произнёс Кузнецов, передвигая по столу бумажные свёртки, — ещё столовое серебро, оно в грузовике и несколько камней, — развязывая бархатный мешочек.
— Камни? Ну-ка, ну-ка, — потребовал дедок, — это за какие заслуги?
— Я пообещал вывезти в безопасное место из гетто нескольких женщин с детьми.
— Ха, ха, ха! В безопасное? Это на кладбище, что ли?
— Дядя, я обещал.
— Не горячись! Как провернём дело, вывезешь. Я помогу. Ха, ха, ха, насмешил.
Достав из стола увеличительное стекло, дедок тщательным образом стал изучать бриллианты. Те, что были размером с рисовое зёрнышко, он вскоре аккуратно ссыпал обратно, а вот на последнем, величиной с горошину, остановил своё внимание. К своему сожалению, экспертом он никогда не был, да и в Антверпене, где такие знания давали, он прожил всего лишь год. Однако кое-что в своей жизни видел, кое-чему охотно научился, и своих представлений об исследуемом предмете оказалось достаточно, чтобы оценить приблизительную стоимость камня. Человеческую жизнь он точно стоил. Вот только реноме непремиримого борца с инородцами оказывалась под угрозой, да и бог с ним. Зато, какие перспективы могли открыться на новом поприще? И как он раньше не сообразил, ведь золотое дно подсказал племянничек. Вывести несколько семей, обеспечить им видимую безопасность, а потом еврейская молва обеспечит ему такую репутацию, что золото и драгоценности сами поплывут к нему в лапы. 
— Костенька, мальчик мой, я весьма доволен тобой. Мужчина должен держать данное слово.

Отредактировано Алексей Борисов (19-09-2013 16:51:01)

0

119

Алексей Борисов написал(а):

И будь на его месте армянин, узбек либо пляк, то весь его гнев обратился бы на их народ.

поляк

Алексей Борисов написал(а):

да и в Антверпене, где такие знания давали, он прожил всего лишь год, но и своих представлений оказалось достаточно,

не совсем ясно изложено...

+1


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Хиты Конкурса соискателей » Смоленское направление 3