Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Валерия Белоусова » Витязи Наркомпроса


Витязи Наркомпроса

Сообщений 1 страница 10 из 227

1

Витязи Наркомпроса.

Пролог в небесах. На земле. И под землей.
1.
Подсвеченные восходящим солнцем, крутобедрые кучевые облака прозрачно изнутри сияли нежно розовым, воистину неземным светом, который кое-где уже сменялся рубиново-алым, лиловым, багряным...
Огромная серебрянно-сияющая туша дирижабля, на борту которого гордо алели заметные издали буквы «СССР В-19» абсолютно бесшумно, словно во сне, парила среди облачных невесомых замков, минуя светящиеся лимонно-желтым ущелья фантастически прекрасных кучевых туч, из которых изредка проливалась короткая сизая полоса дождя.
Но вот воздушные рули летающей машины опустились вниз, чуть по иному запели прозрачные диски винтов, которыми оканчивались моторные гондолы, и дирижабль стал неторопливо, с достоинством снижаться.
Спустя малое время он пробил нижний слой классических Cumulus, от которых, сшивая свободное от всех богов небо со счастливой советской землей, тянулись струи теплого, вызванного по заявке Наркомзема дождя. И за хрустально-прозрачными панорамными стеклами пилотской кабины, по которым слева направо и справа налево метались щетки дворников, открылась панорама красавицы Красной Москвы.
Над ртутно блестевшей полноводной Москвой-рекой, превращенной Каналом имени КИМ из узкой дурно пахнувшей речонки, которую раньше в межень возле Каменного моста можно было перебрести вброд, в главный фарватер Порта Пяти Морей, величаво возвышалась указующая рукой путь в Коммунизм серебристая скульптура Вождя на вздыбившимся под самые тучи ступенчатом мраморе и граните Дворца Советов.
По залитым золотистым керамо-стеклом мостовым неслись похожие с высоты на каплевидных жуков электрические индивидуальные мобили ударников, полярников и прочих  и героев труда, вдоль темнеющих полированным красноватым базальтом троттуаров деловито сновали кары такси, среди которых неторопливо двигались продолговатые двухэтажные троллейбусы, непременно везущие счастливых москвичей к пляжам Серебряного Бора.
И куда ни достигал взгляд, везде он встречал приметы новой, молодой и прекрасной жизни! жизни взахлеб, от которой хотелось смеяться и плакать от нестерпимого счастья: и громады новостроек, восьмиэтажных величественных, похожих на дворцы своими колонадами и скульптурными фризами жилых домов, в прекрасных коммунальных квартирах которых живущие дружным коллективом жильцы были навсегда освобождены от мещанского быта, централизованно стирая белье в механических прачечных и получая разработанную лучшими диетологами полезную и здоровую пайкодачу на придомовых фабриках-кухнях; и утопающие в густой кипени цветущих садов уютные школы-интернаты, в которых отданные на пятидневку  пионеры воспитывались обществом в духе Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина, избавленные от мелочной опеки случайных биологических родителей; и изрыгающие восхитительно упругие аспидно-черные клубы дымов заводские трубы; и проносящиеся по изогнувшими серые бетонные спины мостам влекомые аэродинамически обтекаемыми локомотивами «ИС» зеленые строчки поездов; и ажурная гиперболическая стальная вязь телевизионной вышки в Останкино, возведенной по проэкту инженера тов. Шухова...
Залюбовавшись на не раз виденную, но от того не менее прекрасную, открывшуюся перед нею панораму, Натка пропустила мимо ушей команду навигатора и немедленно получила строгий выговор:
- Не спать, товарищ Вайнштейн! Три румба влево!
- Есть, три румба влево! Есть, не спать! - и девушка быстро завращала серебристый алюминиевый штурвал. После этого она сделала забавную гримаску и высунула на секунду кончик языка — бе-бе-бе! Вот тебе, задавака!
Стоящий рядом с ней навигатор, высокий, широкоплечий блондин, упругие соломенные кудри которого выбивались из-под украшенного крыльями серебристого шлема, атлетическую фигуру которого тесно обтягивало стального цвета трико, сделал вид, что не заметил Наткиной дерзости. Натка-то прекрасно знала, что он по уши в неё влюблен! Да и сама Натка сейчас себе самой ужасно нравилась: посудите сами! Коротенькая плиссированная юбочка, блузочка такого же, как у навигатора, стального цвета, четко прорисовавшая все Наткины выпуклости, серебристый крылатый шлем, из под которого свисала на лоб прядка цвета воронового крыла... Ну, разве не прелесть? Как можно в такую девушку ...ну, не влюбиться... а хотя бы относиться чуть более тепло, чем просто по товарищески? И Натка не удивилась бы, если бы вечером товарищ навигатор  пришел бы к ней с огромным букетом орхидей, доставленных прямо из революционной Бразилии утренним почтовым аэропилом, пригласив её, к примеру,  на вечер электронной музыки, исполняемой на терменвоксе волшебными пассами умелых рук самого тов. Термена...
Резкая, дребезжащая трель ввинтилась в Наткин мозг, как шуруп. Что такое?! А, так это же я сама вчера будильник в железный тазик поставила, сонно подумала Натка, чтобы опять не проспать... И тут она окончательно проснулась.
2.
Тучи — сизые, рваные — неслись над самой степью, как-то искоса, слева направо... Ледяные порывы ветра завывали, стонали и плакали, безжалостно трепали давно выгоревший на злом таврическом солнце, выцветший и полинявший, не раз прострелянный и не раз неумелыми мужскими руками зашитый флаг, на котором еще можно было прочитать гордую надпись :«За единую и неделимую Россiю!»
Несмотря на ветер, у выщербленных пулями стен глинобитной халупы, утонувшей в бескрайней степи, словно брошенный беспечной рукой курортницы пятак в Черном море,  крепко и смрадно пахло сгоревшим порохом, свежепролитой кровью и черной безнадежностью... Вдали у синеющего ледяного окоема пусть изрядно окороченной, но всё еще жаждущей упиться кровью  волчьей стаей опасливо кружились вокруг домишка на своих тачанках мужички-богоносцы, мать иху вперетык,  из банд батьки Упыря, иначе же рекомого краснознаменцем комбригом товарисчем  Махно.
Пожилой, лет наверное, уже почти и сорока,  штабс-капитан Неженцев, с виду какой-то весь домашний и уютный, с печальным геморроидального цвета лицом вечного гарнизонного неудачника-служаки, снял со своей седоватой головы тонно смятую с боков фуражку с малиновым верхом, неспешно вытащил из кармана потрепанного и истертого мундира давно нестиранный носовой платок и несколько нервно обтер им обнаружившуюся под фуражкой изрядную плешь:
- Ну, что-с, господа? Полагаю, надо нам и собираться... Следующую атаку нам не отбить-с. Нечем-с.
Безнадежно рывшийся среди пустых пулеметных гильз, в тщетной надежде отыскать там хоть еще один патрон, юнкер Барашевич, бывый из господ студентов Харьковского Политеха, в свои восемнадцать похожий более на гимназиста-бойскаута, от этих слов побледнел так, что покрывавшие его круглое мальчишечье лицо веснушки проступили так явственно, будто на сорочьем яйце. Потом юнкер вдруг улыбнулся светло и радостно, и, широко истово перекрестившись, прочувственно произнес:
- Слава Богу! Значит, сопромат мне сдавать все же НЕ придется!
Раненный в обе ноги, замотанные пропитанными заскорузлой почерневшей кровью бинтами, и сам почерневший от тщательно скрываемой нестерпимой боли, бессильно привалившийся спиной к стене барон фон дер Фальцфейн одобрительно прищелкнул длинными, аристократическими пальцами:
- Бгаво, юнкег! Это по-нашему, по-гвагдейски! Так дегжать!
Поручик Бекренев зябко повел плечами, на которых чернильным карандашом были прямо поверх выцветшего хаки тщательно нарисованы три погонные звездочки, заботливо снял с черного от грязи и пота воротника барона фон дер Фальцфейна жирную вошь и мрачно подумал, что что-либо держать юнкеру осталось совсем недолго.
- Так что же, господа? - звонким мальчишечьим голосом после минутного тягостного молчания сказал Барашевич.- Потянем, что ли, жребий?
- Зачем же-с? - крайне удивился штабс-капитан. - У меня, старика, грехов на душе много-с... Одним грехом больше, одним меньше... Полагаю, это будет ТАМ все равно-с. Кстати...,- он задумчиво откинул барабан револьвера,- вот и патронов-с у меня осталось аккурат пять штук, на всех хватит-с!
- Почему же пять? Нас ведь четверо? - не понял его юнкер.
- Ну а как же-с? - пожал плечами предусмотрительный и хозяйственный штабс-капитан. - А вдруг да осечка-с?
И очень быстро, с заботливой отеческой нежностью выстрелил юнкеру прямо в лоб. Юнкер рухнул на спину, из крохотной дырки посреди высокого белоснежного лба цевкой плеснула черная кровь. Барашевич сладко потянулся, его левая нога непроизвольно пару раз дернулась, оставляя в грязи неглубокую ямку от каблука, и юноша замер. Навсегда.
- Позвольте мне, господин капитан...,- барон фон дер Фальцфейн протянул к Неженцеву свою тонкокостную породистую руку с черной траурной каймой под побелевшими от потери крови холеными ногтями.
- Да на что же вам, барон, самому мараться-то? - даже как-то обиделся тот.- Позвольте, батенька,  мне... У меня рука легкая-с...Чик, и готово.
- Не сомневаюсь. Но некотогые вещи мы, багоны фон дег Фальцфейн, издгевле  пгивыкли делать сами! - улыбнулся ему, превозмогая боль, гвардейский русский офицер. - Уж не обессудьте...
Вздохнув (мол, ну что с тобой поделаешь!) штабс-капитан протянул свой револьвер рукояткой вперед. Барон фон дер Фальцфейн, чуть слышно застонав, попытался взяться за неё, но промахнулся,,. Видно было по всему , что ему совсем худо. Но затем барон собрался с силами, осторожно, будто хрустальную, принял рукоятку револьвера из рук участливо глядящего на него Неженцева, вздохнул глубоко, собираясь... Приставил пахнущий порохом ствол снизу к подбородку, сказал очень спокойно, без всякого надрыва или патетики :
- Пгощайте, господа! Вы, погучик, были моим хогошим боевым товагищем и вегным дгугом... спасибо вам за все... А я, господин капитан, все же чегтовски гогд, что служил под вашим доблестным началом!
Выстрел выбил из бароновой макушки целое серо-алое облачко мелких брызг и кровавой пыли. Штабс-капитан Неженцев вытер их носовым платком, который еще держал в левой руке,  сморщил в печальной улыбке свое покрытое морщинами доброе и усталое лицо, уже нагинаясь и поднимая из разжавшейся бароновой руки револьвер:
- Ну, одно хорошо! Отмучился, бежняжка-с... Но какова у него была сила духа-с! Ни единой жалобы, ни одного стона-с! А ведь страдал-с, я же знаю... Одно слово, гвардион-с.  А теперь вы, поручик?
И Бекренев, ожидая выстрела, вдруг увидел, что прямо ему в зрачки заглянул черный револьверный ствол, из которого потянуло такой чудовищной лютой стылостью, что он сжал зубы до скрежета, лишь бы ему не зажмуриться предсмертно...
Но вместо того, чтобы выстрелить ему в лицо, штабс-капитан Неженцев стал произносить вдруг совершенно неуместно: Ку-ку! Ку-ку!
И тут Бекренев, задыхаясь от ужаса, наконец  проснулся, весь в ледяном поту, прислушиваясь к скрипу и скрежету довоенных часов с деревянной кукушкою...

3.
А Охломеенко ничего не снилось. Он проснулся в своем подвальчике на Малой Бронной, во дворе двухэтажного ветхого домишки, от того, что его младшая дочка, четырех лет от роду, опять у него под боком описалась во сне и окатила Охломеенко горячей струйкой от пояса до самых колен его шелковых исподних, цвета несвежей лососины, подштанников...

+16

2

Хорошо закручено! Нипочем не догадаешься, к чему этот пролог. Но - интригует!

+1

3

Глава первая.

«Утро красит нежным цветом...» , или «Утро туманное, утро седое...», или «Хлеб наш насущный дажть нам днесь...»
0.
Если бы сторонний наблюдатель каким-то немыслимым чудом оказался вдруг в Доме-Два (куда сторонний наблюдатель может попасть исключительно под строгим конвоем, и тогда ему уж вовсе не до наблюдательности!) , и  очутился бы за спиной стоящего перед высоким окном с кремовыми занавесками невысокого лысоватого человека, в зеленой диагоналевой гимнастерке с красными петлицами, на которой золотились две скромные звездочки, то он, сей досужий наблюдатель — не понял бы ничего.
Ну, стоит  некий вполне невзрачный, чуть полноватый, в круглых металлических очках  человек и пусть себе стоит, сохраняя на задумчивом лице с острой, клинышком бородкой то участливо-заботливое выражение, какое бывает у неравнодушного врача перед одром умирающего больного.
Ничего бы не мог прочитать сторонний наблюдатель на довольно умном лице старшего лейтенанта ГБ ( что по уровню соответствует армейскому майору) товарища Сванидзе. Да на висящем в кабинете портрете Генерального Комиссара Госбезопасности товарища Ежова можно было гораздо больше увидеть! Там буржуазный лже-ученый Ламброзо просто отдыхает! Прямо таки иллюстративная картинка к монографии: типичный запойный пьяница, ситуационный убийца.
И никто бы не предположил, о чем думает сейчас товарищ Сванидзе, что он ощущает в глубине своей чуткой души...
А ощущал Николай Иванович, в конце длительного и очень плодотворного рабочего дня, заканчивавшегося по традиции Стального Отряда Меченосцев только в восьмом часу утра, глядя на задорно звенящие на повороте к Охотному Ряду (тьфу ты, к проспекту Маркса!) блестящие красным лаком трамваи, и на торопливо спешащий на постылую совслужбу по Большой Лубянке серый разночинный народ, следующее...
Презрение. Искренняя ненависть. Снисходительная жалость... Вот что мешалось в его нежной и ранимой душе.
Ненависть к огромному, ленивому, тупому, жестокому русскому быдлу. Презрение к его долготерпеливой, безгласной, безответной, нелепой планиде. Жалость от того, что мало кто... да что там! Никто из кишащих, как мураши, под его окном людишек еще ничего не знал о том, что такое значит слово «лимит» и что такое «разнарядка по категориям»... А он, Коля Сванидзе, уже знал! И как некий небожитель предвидел незавидный удел многих! И это осознание его ИЗБРАННОСТИ наполняло душу старшего лейтенанта ГБ неким особенным величием... Жаль, понимаемым пока только лишь одним им, Николаем Ивановичем.
Зачем же, скажете вы, испытывал такие чувства Сванидзе к народу, который сытно кормил и сладко поил его, и на страже которого Николай клялся стоять со щитом и мечом, вышитыми золотой канителью на его нарукавном шевроне?
Да, знаете, вот так...
Русский народ напоминал ему пускающего счастливые слюни огромного дебила, богатырско-сильного недоумка, которого сметливые уличные мальчишки из б-го избранного народа надоумили сожрать кусок навоза, обернув тот в яркую конфектную бумажку вульгарного марксизма. Экспроприация экспроприаторов, или грабь награбленное! Это было понятно даже дебильным русским мозгам. Вот и жует теперь через силу обманутый русский богатырь подсунутую ему «конфетку», из обиженных голубых глаз льются горькие слезы, ан поздно! Попался в колесо, так пищи, а беги!
Николай Иванович болезненно поморщился от пришедшей ему на ум великорусской, заботливо сбереженной немцем Далем поговорки. Он продолжал, увы, к стыду своему, думать по-русски... И порою, как русский. Ведь небо и облака, траву и деревья, дорожную пыль и утреннюю росу он впервые увидел именно здесь, так что небо для него — это прежде всего русское небо, и зеленая трава, сверкающая алмазами росы, тоже русская, и все самые главные вещи на свете...русские, увы.
Тогда, выходит, он сам тоже русский? «Мороз и солнце, день чудесный...» Тьфу, мерзость какая. Вбитая в него в русской  классической гимназии. Эта мысль его всегда злила. Трава, роса — чушь. Память тела, атавизм сознания и ни черта это не значит. Никакой он не русский. Он анти-русский, он контр-русский. Кстати, о гимназии... то есть о школе... Николай Иванович перетек к столу, пошарил среди загромоздивших крытую зеленым сукном столешницу бумаг...где же это? А, вот оно.
Поднявшись по широкой лестнице, пролет которой был закрыт крашенной в зеленое металлической мелкоячеистой сеткой, дабы ни одна вражина не надеялась уйти, прыгнув в него вниз головою, от карающих пролетарских «Ежовых рукавиц» (придуманных журналистом товарищем Михаилом Кольцовым, в девичестве Фридляндом), Николай Иванович прошел длинным коридором с бесконечным рядом дверей без табличек (кому надо, тот знает, а остальным ни к чему!) , по которому идущие противо-солонь конвоиры с золотым уголком на красных петлицах, постукивая ключами по пряжкам поясных ремней, выводили с допросов последних подследственных. (По пряжкам конвойные постукивали, чтобы идущий им на встречу, по-солонь сопровождающий успел обернуть своего конвоируемого лицом к стене, дабы тот не видел, кого да кого еще водят на допрос ).
Осторожно постучав (что было совершенно излишне и даже аморально! ничего противоестественного настоящий чекист в кабинете товарища увидеть не должен был! Ну, там товарищ водку пьет, ну, подследственную ка-эр, нагнув над столом, раком пердолит... дело-то житейское! увы, сила проклятой интеллигентской привычки! Уж его и на партсобрании за это песочили-песочили...) Николай Иванович вошел в пропахший мочой и человеческим ужасом уютный кабинет.
В углу, опираясь на распухшие, словно бревна, ноги, как видно третий или даже четвертый день стоял на гуманной выстойке подследственный. Как же не гуманной? Ни соленую воду тебе в нос по капельке не заливают, ни половые органы дверью не щемят... Просто стоишь и все. Час, другой, третий... День, другой, третий... Оправляться? Извольте на месте, где стоите. Шнырь подотрет. Говорят, это-то и было самым мучительным,особенно для дамочек... Их еще гуманный Николай Иванович в старательно обгаженный унитаз лицом любил совать. А что? Никакого тебе членовредительства, ни единого синячка...
Хозяин кабинета, меж тем, времени совершенно не терял. Обложившись конспектами, он старательно готовился к семинару по истории ВКП (б).
- А, און, ניק! הי! - радостно воскликнул лейтенант ГБ Ося Тютюкин, в девичестве Удальцов, он же Шпильман.
- И тебе не хворать. - вежливо ответил ему Сванидзе, бросая ему на стол прихваченный из кабинета лист, на котором старательным писарским почерком было выведено сокраментальное «Довожу до вашего сведения, что...»
Шпильман — Удальцов — Тютюкин схватил лист, точно кусок кошерной колбасы, быстро пробежал его своими выпуклыми карими и глазами и недоуменно пожал узкими плечами:
- דו זאלסט נישט פֿאַרשטיין וואָס איר סאַפּרייזד? נאָרמאַל מכשיר! Одна русская свинья пишет всякие гадости о других...
- Обычный? - возмутился Сванидзе. - Да если половина того, что здесь написано, правда... Ты понимаешь, какую вонь тогда поднимут ненавистники нашего дорогого Наркома? Все эти антисемиты?! И это именно сейчас! Перед началом Главной Акции!
- וויי! אַנטי-סעמיטיסם, עס איז אַ ימאַנאַנט שטאַט רוסיש! - философски вздохнул Шпильман- Удальцов -Тютюкин.
- Ты, брат, давай не разводи мне мелкую философию на глубоких местах! Докладывай конкретно, что предпринял! - отрезал старший по званию чекист.
Тютюкин-Шпильман-Удальцов печально вздохнул, в его глазах отразилась вся мировая скорбь семитского народа (любой спаниэль , выпрашивающий подачку, удавился бы от зависти!) и начал докладывать с чувством, и расстановкой:
- באריכט. וועראַפאַקיישאַן פון דעם בריוו צו זייַן אַНаркомпроса קאָמיסיע.- Лейтенант ГБ значительно помолчал и со значением добавил: - Среди них будет и наш человек. Мой человек, если говорить конкретно.
- А сколько всего человек будет в этой ... комиссии? - поморщился Сванидзе. Идея комиссии ему определенно не нравилась. Вот не нравилась и все... Предчувствие?
- Трое. Шкрабы וועינסטעין, און בעקרענעוו אָהלאָמעענקאָ.
Сванидзе наморщил высокий, переходящий в лысину лоб:
- Вайнштейн? Она что же, еврейка?
Удальцов-Тютюкин-Шпильман пренебрежительно махнул рукой:
- אבער אָפנהאַרציק קאָמסאָמאָל, טעסטעד כאַווער א! דאס מיידל איז גראָב מאָנגרעל! איר מוטער איז רוסיש, אָבער, דער עמעס פאטער פון דעם איד.
«Ишь ты, грязная, говоришь,  полукровка... А сам-то ты кто? Чьих будешь?» Чистокровный ашкенази, Николай Иванович полагал иных аидов не совсем уж и аидами, если вы меня правильно понимаете.
- Ну, с комсомолочкой мне понятно... а остальные?
Шпильман-Удальцов-Тютюкин презрительно скривил свои полные алые губы, похожие на насосавшихся кровью пиявок:
- Один будет из БЫВШИХ. Пришипился, как мышь под веником. Мы его думали подмести к «Весне», но ... А второй и еще лучше. До Октябрьского переворота он служитель культа, прикинулся нынче сельским учителем. Впрочем, он действительно преподавал в своей, как это... а! церковно-приходской школе. Во всяком случае, оба будут смотреть Вайнштейн в рот, дабы им не припомнили старые грехи. Все будет абгемахт!  Неожиданностей не будет!
... Но не знал пламенный чекист, что в России неожиданности имеют закономерную привычку случаться...

+17

4

Умеете, Валерий Иванович, завлечь, теперь с нетерпением жду продолжения!

+1

5

Холера-Хам написал(а):

сокраментальное

сакраментальное

+1

6

Валерий Иванович! Завлекли! А дальше....(???)

+1

7

1.
«Полежу еще только одну маленькую минуточку...»- сонно подумала Натка, утыкаясь своим выдающимся, как у галчонка, носом в тощую подушку. Будильник, вроде бы уже своё уже отзвонивщий, в ответ на её невысказанную мысль, протестующе злобно вякнул. А потом стал оглушающе громко тикать... нет, не так. ТИКАТЬ. Бам-блям, бам-блям. Так, что жестяной тазик, в котором будильник стоял, аж жалобно позвякивал... И это было хорошо. Что он вообще тикал! Потому как, например, выпущенные на Втором Московском часовом заводе будильники могли тикать только вверх своими блестящими хромировкой ножками! Даже загадка была такая шутливая: «Кто над нами вверх ногами? Муха? Нет. Будильник «Слава»!» Вот такая была у них интересная конструктивная особенность. А что делать? Ну не умели выпускать на Втором Московском часовом заводе часовые механизмы... А вот  основную продукцию - минометные взрыватели, зато делали совершенно отменные. Ни одного отказа.
Да, так вот — на секунду Натке вдруг представилась, что её коротко остриженная, ровно после тифа, головка ( ежедневная экономия времени на причесывание!) стала похожа на выигранную ей в лотерею Мособлпотребсоюза кустарную игрушку: на двух деревянных досточках сидят искусно вырезанные колхозник и медведь с молотками в руках, и, когда досточки двигаешь взад-вперед, то фигурки, поочередно нагибаясь, колотят своими молотками по цилиндру английского империалистического буржуина...
Нет, товарищи, это совершенно непереносимо! Она вовсе не терпеливый деревянный Чемберлен.
Рывком поднявшись, Натка сбросила на пол покрывальце, покрытое там и сям прорехами, зашить которые все не доставало девушке личного времени, и, потирая кулачками глаза, осмотрелась... Сквозь высокое и узкое окошко, на котором отсутствовал даже намек на занавеску, ибо комсомолке нечего скрывать от Партии и советского народа,  в комнату врывался острый, как прожекторный луч, яростный солнечный свет, в котором неторопливо плавали сонные пылинки (Натка ежеден наказывала себе сделать, наконец, влажную уборку! но, увы, всегда ей мешало то одно, то другое... вчера вечером, например, она до полночи азартно конспектировала «Анти-Дюринга». Увлекательнейшая вещь!)
На сияющей побелкой стене все также лукаво и мудро щурился дорогой Ильич, читающий «Правду». На застеленном пожелтевшей газетой широком подоконнике, который практичная Натка использовала вместо кухонного стола, все так же стояла красивенькая жестянка из-под кантонского чая, доверху забитая смятыми окурками папирос «Беломорканал», производства ленинградской фабрики имени Урицкого, и все так же валялись вверх лапками три мухи, издохших с лютой голодухи. Правда, теперь к ним еще прибавился околевший по той же причине рыжий таракан.
Все было как обычно, все было хорошо... Да что-то нехорошо! Натка нахмурила мохнатые бровки и задумчиво пошмыгала своим горбатым носиком... А, все понятно! Седьмой уж час, а в комнате тихо! Непорядок.
Девушка мигом вскочила с узенькой солдатской койки, повыше подтянула короткие синие сатиновые, длиной всего до коленок, панталоны и одним точным движением воткнула штекер в розетку...
«... ад-у-у-у ли я стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она-а-а...» сладким лемешевским тенором тут же запела черная картонная тарелка на стене. Натка презрительно фыркнула: она была завзятой «козлисткой», то есть почитательницей таланта народного артиста республики товарища Козловского. Кто не в курсе, между московскими козлистками и лемешистками вражда была почище, чем между болельщиками «Динамо» и «Спартака». Спортивные болельщики хотя бы между собой не дрались. В отличие от страстных меломанок: там выдранные космы летели по всему проезду Художественного театра. Конную милицию приходилось вызывать, чтобы их разъеденить.
Свое презрение к сладкогласому певцу страсти нежной Натка выразила тем, что, обернувшись узким мальчишечьим задком к репродуктору, выполнила несколько энергичных наклонов вперед, с целью физической зарядки организма. Заряженный молодой организм прореагировал звонким урчанием в здоровом юном желудке, резонно потребовав полагающихся ему калорий.
А вот жрать дома было нечего.
То есть абсолютно нечего! Ибо вчера Натка, честно направлявшаяся в «Гастроном», увидела в витрине букинистического магазина ну совершенно невозможное: полное ИМЭЛовское собрание сочинений Маркса-Энгельса, раритетного издания 1928 года, с комментариями профессора Покровского! ну по такой смешной цене, что... Удержаться она просто не смогла.
Правда, после этого поход в «Гастроном» стал совершенно бесцельным, разве что понюхать бесплатно, как ароматно пахнут ванилью свежевыпеченные булочки со сливочным свежайшим  крэмом в пекарне бывш. Филиппова...
Зря она это, про булочки, некстати вспомнила... Потому что наткин желудок стал вопиять совершенно беспардонным образом, как дворовый голодный кот.
«Может, у меня там глисты?»- с тоской подумала Натка. Да нет, вряд ли... Они от такого её трехразового питания (понедельник, среда и пятница!) давно бы от неё сбежали.
Решив с горя попить чайку марки «Писи сиротки Хаси» из свежей, всего позавчерашней заварки, Натка накинула на плечи коротенький халатик, подхватила облупленный, синий с оббитой эмалировкой чайник и решительно шагнула за порог в общий коридор... В принципе, проживая бы по прежнему в общежитии своего педагогического техникума имени Ушинского, Натка такой ерундой, как халатик, заморачиваться бы не стала. Нет, конечно, времена общества «Долой стыд!» давно миновали, сгинув в далеком прошлом вместе с ревущими двадцатыми, но что, скажите, скрывать честной комсомолке от пролетариата? Увы, соседка Клавдия Евлампиевна, ответквартиросъемщик, сразу строго выговорила новой жиличке, дабы та не заботилась о своей груди, обмывая её на общей кухне, особливо в присутствии чужого мужа. Кстати говоря, Натка расстроилась еще и от того, что глазеть чужому мужу было особо и не на что. В том прекрасном сне, который прервал проклятый будильник,  у Натки было поднапихано за пазуху гораздо побольше... То есть во сне сиськи у неё таки были. Во сне, да. А так, наяву, лифчика Натка вообще не носила, ибо было незачем. Не то, что Натка испытывала от этого какой-либо духовный дискомфорт. «Кодекс половой жизни комсомольца» прямо указывал, что внешняя привлекательность для девушки есть не самое главное, в отличие от классового происхождения. Цур на них, на эти вторичные половые признаки. Еще перевешивать при ходьбе будут! А все-таки в самой потаенной глубине души Натке все же хотелось бы... ну, вы понимаете...
Пройдя длинным, как Владимирка, полутемным коридором бывшей барской квартиры, стены которого  до уходящего в полутьму лепного потолка были увешаны оцинкованными корытами, велосипедами и деревянными сиденьями для унитаза, тускло освещенным тлеющим красноватым светом семисвечевой лампочки, помаргивающей в такт скачкам напряжения  под самыми запыленными антресолями,Натка отважно вступила на кухню, где уже злобно, как гадюки, шипели на неё восемь примусов.
Сидящий за своим кухонным столом с «Вечерней Москвой» в руках сосед Арчибальд Арчибальдович, одетый в полосатую пижаму, со шлепанцами на волосатых босых ногах, увидев Натку, приветливо ей кивнул:
- Здравствуйте, гражданка Вайштейн! Читали последние известия? Извольте, цитирую раздел хроники: «Сообщают, что шестого числа сего месяца куском марсельской черепицы, сброшенной ветром с крыши корпуса «Б» дома 2/14 по Брюсовскому переулку, был убит гражданин Абрамович, вышедший из подъезда».
- Очень печально! - с некоторой опаской отвечала ему Натка. - И что же это значит?
- Да вот то, что некоторые москвичи нынче заговорили о том, что в Москве развелось столько евреев, что камню негде упасть! - утробно зареготал Арчибальд Арчибальдович.
Натка вежливо улыбнулась ему, показав остренькие, как у белочки, белоснежные зубки, и ласково ответила:
- Да, читать прессу очень интересно! Вот, я давеча в свежем «Смехаче» тоже прочла одно стихотворение:
«Тили-бом, тили-бом, едет склочник в новый дом.
С ним старья и хлама груды: слухи, дрязги, пересуды,
Патефон, обрывки книг, сеть подвохов и интриг,
Смесь корзин и чемоданов, тьма клопов и тараканов!
И как кончит переезд, он всех соседей переест.»
А кстати говоря, Арчибальд Арчибальдович, это не ваш клопик случайно ползет? Придавить его, что ли..., - и Натка тоненьким пальчиком указала на жирного, отъевшегося клопа, неторопливо шествующего по крашеному коричневой краской плинтусу.
- Не надо! - барственно махнул рукой сосед.- Он ведь к ВАМ ползет...У вас-то ему поживиться будет нечем, разве что кости поглодать, ха-ха-ха...Представляете, ночной порой донесется из-за вашей двери -хрум, хрум! Это он мослы  ваши грызет, у-аха-ха...
От удара чайником по куполу Арчибальда Арчибальдовича спасла только накрепко вбитая в педтехникуме привычка:  педагогу надлежит во всякое время уметь держать себя в руках, что бы в классе не творилось. Хоть случись пожар во время наводнения, а голос педагога обязан быть всегда ровен, спокоен и невозмутимо вежлив.
Но пить чай Натке положительно расхотелось... Заскочив по дороге в туалет, где ей пришлось усесться на фаянсовой чаше орлом, ибо своего сиденья для унитаза она за два месяца самодеятельной жизни так и не приобрела, Натка выбрала из двух своих платьев «то, которое другое», и в сердцах хлопнув тяжелой дверью, сердито застучала низкими стоптанными каблучками по истертым гранитным ступенькам, на которых еще сохранились позеленевшие кольца, во времена оны удерживавшие на парадной лестнице сиявшими, как золото, медными прутьями красную ковровую дорожку... Да, были времена... Довоенные. На подоконниках в подъезде калабуховского доходного дома фикусы цвели...
Пробегая полутемную арку из заваленного пиленными мерными дровами двора на Садовую, Натка увидела странную картину: ухоженная гражданка, к которой подходило определение «наркоматовская дама», насилу удерживала за ручки смешную пузатую сумочку торгсиновской крокодиловой кожи, за дно которой вцепился грязными ручонками, покрытыми цыпками, чумазый чубаровец лет десяти.
Дама, сопя, пыталась достать мальчишку острой шпилькой контрабандной туфельки, но тот ловко от её затянутой в фильдеперсовый чулок ноги уворачивался и знай себе тянул сумочку, осуществляя классический скок!
- Ах ты, архаровец! - гневно налетела на малолетнего дефективного подростка Натка. - Ты это чего творишь?!
Мальчишка, увидев нового супостата, оскалился, словно хищный зверек, бросил тягать сумочку с буржуазным именем ридикюль, и выхватил из кармана ртутно сверкнувший нож с коротким прямым лезвием...
Дамочка истошно взвизгнула, присев на корточки и закрывшись своим ридикюлем, а Натка... Натка, у которой от страха аж ноги свело, вдруг подумала: «А если бы враги, белогвардейцы, тебе бы ножик показали — ты бы тоже сдриснула?»
И девушка храбро шагнула вперед, выставив перед собой открытые ладошки:
- Мальчик, ничего не бойся! Я учительница! Я не сделаю тебе ничего дурного...
Предплечье Натки ошпарило, точно кипятком...

+12

8

2.
Бекренев стоял, упершись плечом в резную штакетину забора, и совершенно бездумно, как велит чань-буддизм, освободив свою душу от боли, горя и забот, смотрел, как восходящее солнышко окрашивает оранжевым стволы величавых корабельных сосен, тихо, словно неумолчный прибой, ритмично шепчущих о чем-то давнем и дорогом своими вершинами в звенящей синей вышине...
Погружение в отрешенность сознания получалось у него плохо... Он ведь помнил! Как еще вчера... каких-то двадцать лет тому назад, в эту пору туго звенел на поляне лаун-теннис, как весело перекликались нарядные дачники — все эти вырядившиеся в простонародные косоворотки и шаровары университетские преподаватели, врачи да молодые помощники присяжных поверенных, приехавшие из Первопрестольной в дачное Ильинское со своими цветущими, точно розы, дамами всеми фибрами ощутить, как смолой и земляникой пахнет темный бор...
Он и сам, студентом Университета, со товарищи приезжал дачным ускоренным в эти прекрасные места! Звенели гитары, звучали песни, смех... Лились стихи и пенное пиво... Они были молоды и счастливы! Где же теперь они, где все?! Иных уж нет... а те, далече... Кто в Париже, а кто и на дне Балаклавской бухты, с привязанной матросской рукой баластиной на ногах. Стоят они там, на песчаном дне, а подводное течение плавно качает их скелеты...
Раздумья Бекренева прервал полусумасшедший сосед-зимогор, обросший диким волосом поэт Машковский.
- Гутен морген!- грустно пошутил Бекренев.
Увидев Бекренева, Машковский замахал руками, заговорил быстро и горячо, бессвязанно продолжая бесконечный спор с невидимым собеседником:
- … еврейство торжествует… Вот она, ненавистная им Россия, лежит и стонет под пятой самодержавного Кагана – Кагановича… на месте великой православной страны раскинулась еврейская советская империя колхозов и комбинатов. Все теперь здесь наше!!  – торжествует проклятый наглый жид…
Бекренев испуганно огляделся — не слышит ли кто? Правда, сейчас не двадцать второй год, когда за единое слово «жид» по ленинскому декрету человека объявляли вне закона и без рассусоливаний ставили к стенке... Однако же, береженого Бог бережет, а не береженого конвой стережет!
Схватив железным хватом несчастного безумного поэта ( у которого на глазах чекисты самой правильной коммунистической национальности в восемнадцатом расстреляли, предварительно изнасиловав, взятых в заложники жену и троих детей, девочек восьми, пяти и трех лет... впрочем, детей чекисты могли бы и не стрелять. Они и так к тому времени были уже мертвы...) за плечо, Бекренев забросил юродивого во двор дачи и сказал ему тихо и значительно:
- Иван Иванович! Ну что же вы? Анна Петровна вас повсюду ищет! Она же вас за какао «Нестле» для дочек послала, а вы всё свои сонеты сочиняете? Скорей бегите уже в магазин к Манташеву...
Безумные глаза поэта стали вдруг вполне вменяемыми, до краев наполнившись слезами и надеждой:
- Правда?! Ох, что же это я, в самом-то деле... Побегу, и вправду я что-то зарапортовался! Валерий Иванович, приходите к нам сегодня на чай, Аня варенье сварила ну просто изумрудное, ваше любимое, крыжовниковое...
И Машковский дробной рысцой побежал в сторону райкоопа, в котором классово чуждое какао «Нестле» не водилось вот уже добрых два десятка лет...
Грустно посмотрев ему вслед, Бекренев поправил пенснэ и двинулся в сторону низкой деревянной платформы, к которой с минуты на минуту (точнее, через четыре минуты сорок шесть секунд) должен был прибыть пригородный на Москву. Во всяком случае, так было написано в расписании движения. Впрочем, на дровяном сарае тоже было кое-что написано, а там дрова лежат.
Осторожно ступая по влажному от росы синему песку дорожки, Бекренев споро вышел на осыпанную конскими яблоками пародию привокзальной площади. Около киоска «Пиво-воды» уже толпился поправляющий отнюдь не кисловодским нарзаном пошатнувшееся после вчерашнего здоровье пролетариат. Бекренев, не поворачивая головы, прошел мимо короткого хвоста очереди, сопроводившей его презрительным, сквозь зубы шипением — ба-а-арин...
Раздался далеко разнесшийся в свежем утреннем воздухе звон колокола у переезда, по которому неторопливо шествовал на озеро красногалстучный строй .
«Пионэры..., - тепло подумал Бекренев. - Идите вы в жоппу, пионэры!»
... Откуда паровоз вылетел, Бекренев сразу не понял. Но командирским взором охватил все сразу: испуганных мальчишек на переезде, перекошенное лицо дежурного в красной фуражке, мчащийся из-за резкого поворота тендером вперед резервный паровоз — а когда паровоз таким образом едет, то пыль угольная летит машинисту с тендера в лицо, и он в своей рубке мало что видит...
И Бекренев понял: ничегошеньки он сделать не успевает. Да и надо ли? Ведь между взрослым гадом и юной гадиной разница, в общем и целом, не велика? вырастут эти пионэры, и будут, как их старшие товарищи, расстреливать да насиловать...
А предавать своих отцов они и так уже готовы! «Будь готов! Всегда готов!»
Пусть их.
Бекренев понял, что ничего изменить он уже не успевает.
Вздохнул. И рыбкой прыгнул вперед, под гремящие колеса, сбивая с рельсового пути пионэров, как кегли в кегельбане...

+12

9

Очень завлекательное произведение!
Грустно, что приходится уточнять фактологию:

Холера-Хам написал(а):

краснознаменцем комбригом товарисчем  Махно.

Ну не был Махно краснознамёнцем!
Шизоидная сказка ничем не подтверждается. Единственный советский знак, запечатленный на фото Нестора - ЗНАК КРАСНОГО КОМАНДИРА.Каковой, собственно, тупые либерасты и излишне восторженные "анархисты" (простиххоссподи) и пытаются выдать за орден Красного Знамени РСФСР.

Холера-Хам написал(а):

зеленой диагоналевой гимнастерке с красными петлицами

Вероятно - всё-таки КРАПОВЫМИ...

Холера-Хам написал(а):

«Ежовых рукавиц» (придуманных журналистом товарищем Михаилом Кольцовым, в девичестве Фридляндом

Михаил Кольцов, конечно, великий журналистЪ, но зачем же "табуретки ломать"?
Выражение про "ежовые рукавицы" активно использовалось в русской литературе задолго до рождения и т-ща Фридмана, и товарища Ежова...
Как пример:
"Но выражение известно с гораздо более ранних времен. «Держать в ежовых рукавицах», в смысле «прижать к ногтю» можно найти и у Чехова, и у Пушкина. В XVIII веке в словарях зафиксирована пословица: «Ежовыми рукавицами да за мягкое тело приниматься». Но не в наказание.
Дело в том, что в подвалах крестьянских домов, что не удивительно, заводились мыши. Хорошая кошка, помогающая в такой беде, не так часто и встречается. Однако есть другой хищник – ёж! Но как заманить его в нужное помещение? А как раз для этого и нужны ежовые рукавицы – голицы. Они делались из толстой кожи без подкладки. Такими-то можно взять колючего ежа, свернувшегося в клубок и отнести в к новым охотничьим угодьям. А потом, когда он с мышиной напастью справится, выпустить на волю.
Так что при изготовлении ежовых рукавиц ни один ёжик не пострадал."

http://znaeteli.ru/2011/09/otkuda-vzyal … -rukavicy/
В остальном же - красота, а не текст! Весьма жду "продолжения банкета".

+2

10

3.
Последним, кто покинул свой кров в это летнее утро, был о. Савва, в миру же гражданин Охломеенко Савва Игнатьевич, в недавнем прошлом бывший лишенец, однакоже благодаря Сталинской Конституции ныне восстановленный во всех гражданских правах, в том числе праве быть избранным да хоть бы и в самый Верховный Совет Союза ССР.
Произошло это относительно позднее появление из чрева земного на свет Божий не токмо от того, что жил от места своего нынешнего мирского служения о.Савва ближе, чем иные наши герои, а вследствие его, по словам матушки Ненилы Васильевны, завсегдашней копошливости.
Проснулся-то он спозаранку: переодел описавшую его, да так и не проснувшуюся малую, переоделся сам, решив, что ложиться уж поздно, смотался до керосиновой лавки Нефтесиндиката, отстояв совсем по утру коротенький, всего-то часика на полтора хвост, затем перехватил у трамвайной остановки молошницу, приехавшую из далекого подмосковного Теплого Стана, и для почину за недорого купил у неё и молока, и деревенского творога, забежал по дороге в булошную, прихватив там свежего ситничка, затем уж метнулся к себе в подвальчик, заварив для просыпающихся чад кастрюлю каши...
Что же, спросите вы, делала в это время матушка Ненила? А спала. Она всю ночь зарабатывала для семьи хлеб насущный, срочно перетолмачивая на великорусский для Бюро Переводов НКВТ какие-то технические каталоги с немецкого, а для супруги благодетеля-застройшика, пустившего их пожить  из чистой милости в свой сырой да темный подвал- любовный роман с французского.
Зря, что ли, девица Ненила в свое время закончила епархиальное по успеваемости да прилежанию первой ученицей, увенчанной большим бантом «с шифром» Августейшей Попечительницы, да вдобавок получила из архирейских холеных рук  Похвальный Лист с золотыми буквами? Вот, правильно говорила матушка-настоятельница: девочки, учитесь старательнее, ибо лишних знаний не бывает! Казалось бы, зачем немецкий да французский будущей провинциальной мелитопольской попадье? Ан, вот языки-то и пригодились.
Поскольку же оставшийся ныне без места (бывшему служителю культа не место в советской школе!) о.Савва , всю их семейную жизнь бывший не только надежей и опорой, но и кормильцем, возможности зарабатывать денежки был лишен... Нет, черного труда о.Савва вовсе не чурался, ибо даже Сам Господь ремеслом плотницким в Галилее отнюдь не брезговал... Да надорвал о. Савва свою могутную спинушку, подставив её под рухнувшее в недобрый час бревно, как на грех, придавившее оплошного, совершенно незнакомого ему мужика. Мужика-то о.Савва спас, а себя мало что не погубил.
Хуже того, теперь ничто, тяжелее ложки, поднимать ему докторами было строго заборонено.
Счастье о.Саввы, что в Наркомпросе вдруг открылась вакансия разъездного инспектора. Стаж-то педагогический у гражданина Охломеенко на третий десяток пошел! Ибо преподавал он в своей школе чистописание, арифметику, географию с природоведением да отечественную историю, а по воскресеньям — Закон Божий и духовное пение.
Чесно говоря, в семинарию юный Саввушка шел именно затем, чтобы и стать, собственно, народным учителем. Была такая возможность: окончив курс, сан не принимать, как поступить в свое время планировал сам Сталин (да выгнали его, пришедшего на экзамен по гомилевтике на руках, и с экзамена, и из семинарии).
Однако же матушка юного семинариста Саввы стояла на коленях, дабы не рушил он род священнический, который непрерывно прослеживался в приходских книгах со времен царя Бориса Годунова. Не ослушался родительницы уступчивый Савва, и стал он нести народу православному тот самый опиум... А что такое опиум? Лекарство это, обезболивающее. От нестерпимой боли, от которой умирают. И мотался ненастными осенними ночами о.Савва по бескрайним степям, исповедывая да причащая умирающих, венчал и крестил, исповедовал чужие грехи, даруя с Божьей помощью покой исстрадавшимся душам.
Его же страданий не видно было никому...
Как там у Некрасова, помните ли? «Ценой, которою священство покупается...»
А что за цена-то? Обычная. Хочешь сан принять? Тогда быстрее, семинарист, женись, а нет, так принимай постриг.
Вот и поехал Саввушка со други своя, иными семинарскими выпускниками, на смотрины епархиалок, похожих друг на дружку, как матрешки: этакие  все, как одна, румяные, щекастые да тугие, как налитые соком малороссийские вишенки — ущипни, так спелым соком брызнет!
Просто глаза разбегаются... И быть бы Охломеенко женатому на одной из этих аппетитных малороссийских Оксан, которые к сорока годам превращаются в горластых разбитных теток, которым похрену, на котором боку у тебя сегодня епатрахиль, но увы! по семинарской привычке забежал он за сарай, чтобы выкурить в кулак самокрутку, свернутую из оторванного кусочка «Епархиальных ведомостей» да набитую ядреным хуторским самосадом...
И увидал там, в уголочке, горько рыдавшую страшную, как карамора, ужасно нескладную голенастую девицу, крепко прижимавшую к тощей груди Похвальный Лист с золотыми буквами, насквозь промокший от слез...
«Что же? - подумал добрый Савва, - морда у неё верно, что овечкина, да ведь дуща-то человечкина? Не пропадать же ей, в самом-то деле?» Да и женился на бесприданнице, сироте Нениле.
Да и как бы не прогадал. Женой она оказалась очень хорошей: колотила Савву не чаще двух раз в седьмицу. И каждый раз не из злобы, но токмо исключительно по делу.
Жалко только, что не дал им Господь своих детишек — базедова болезнь какая-то у Ненилы Васильевны обнаружилась. Откуда же стал о.Савва многодетным отцом? Господь послал. Революция да Гражданская война обильно плодила все новых да новых сирот...
Однако же, сам-семь жить было довольно таки напряжно, потому как чада кушать хотели с пугающей регулярностью. Да и одеть-обуть ребятишек надо, не все им «голым попом» по улицам сверкать.
Так что за подвернувшуюся вакансию Наркомпроса о.Савва ухватился обеими руками, да как на грех...
Прямо с утра не заладилось!
Сначала младшенькая, протягивая ему на вытянутых рученках миску с кашей («Посалуй, батюска!») опрокинула её себе на голову. Отмыв и успокоив девочку, о.Савва уловил запах паленого, но было поздно: старшая дочка, вознамерившаяся было без спросу погладить батюшкины единственные штучные, довоенные брюки, прожгла их на неудобносказуемом месте.
Успокоив и вытерев слезы старшему ребенку, о.Савва извлек из кипящего борща резиновый мячик, который туда для навару положил средний сынок.
Наконец, всех умыв-накормив-обласкав, о.Савва уже положительно направился на службу, как во дворе увидал девчушку, рыдавшую в три ручья.
Выяснив, что её беленького котеночка злые уличные мальчишки швырнули в дворовую выгребную яму, о.Савва полез киску из назема вытаскивать, да оступился и провалился в зловонную жижу мало не по чресла...
От сна востав, благодарю Тя, Святая Троице, яко многия ради Твоея благости и долготерпения не прогневался еси на мя, лениваго и грешнаго, ниже погубил мя еси со беззаконьми моими; но человеколюбствовал еси обычно и в нечаянии лежащаго воздвигл мя еси, во еже утреневати и славословити державу Твою. И ныне просвети мои очи мысленныя, отверзи моя уста поучатися словесем Твоим, и разумети заповеди Твоя, и творити волю Твою, и пети Тя во исповедании сердечнем, и воспевати всесвятое имя Твое, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Отредактировано Холера-Хам (08-10-2012 13:32:47)

+14


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Валерия Белоусова » Витязи Наркомпроса