Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Конкурса соискателей » продолжение выкладки "Последнего князя удела"


продолжение выкладки "Последнего князя удела"

Сообщений 1 страница 10 из 32

1

Доброго времени суток форумчанам. Попробую продолжить выкладку своих текстов для получения законных тапокв =). Последняя тема потерялась. начну новую. начну с ранее не выкладывавшихся отрывков.

Глава 55

После первых часов бешеной скачки самому последнему конюху стало ясно, что наше путешествие скорее похоже на безудержное бегство, чем на мирное паломничество. Мы закладывали изрядные крюки, объезжая крупные селения, пробирались заросшими лесными дорогами,  а не наезженными, коней меняли в ночи у неведомых откуда взявшихся людей, а не на ямских дворах.

Но, похоже, всего этого оказалось недостаточным, чтобы окончательно запутать следы. Уже через пару часов, после того как мы остановились на ночлег в нескольких верстах от Ярославля, к нашему лагерю подъехали трое монастырских служек и стали умолять доехать до Спасского монастыря, где по их словам нас уже ожидали.
Ждан стал усиленно делать хорошую мину при плохой игре, возмущаясь тем, что званное посольство такое непредставительное.
-Послал нас владыка Ермоген князя Углицкого звать,- склонив голову, тихо отвечал на упрёки моего дядьки молодой чернец.- Смирите гордыню, явитесь на зов. Ить ныне с Углича в великом гневе идёт митрополит Казанский к своей епархии.
-С Углича? – удивился я такой новости.- Как же мы разминулись?
-На всё Божья воля,- смиренно ответил монашек. – Токмо владыка мнит, что вы нарочно его объехали, дабы за то премерзкое, что в удельном граде учинено, ответ не держать.
-Ты чего мелешь?- взъярился Тучков.
-Что слышал, то и говорю,- не стушевался служка.- Бают, в Угличе митрополит Ермоген немало колдунов и христоборцев  похватал. Ныне их в цепях волокут в Казань на его суд.
-Самовольство старец учинил,  Углич не его епархия,- возмутился Ждан.- Мы на сие патриарху  жаловаться станем.
-Вот и владыка також речёт, - согласился чернец.- Дескать, в Москву писать надо, пусть глава Русской  Церкви слово своё скажет.

-Что делать станем, княже? – дядька выглядел растерянным.- Старец Ермоген норовом груб, языком дерзок, может обидные речи тебе сказать, достоинство твоё замарать. А ежели не поехать – так вовсе озлится может. А ну как велит в схваченных угличан в воду посадить? Те хоть нехристи, а всё нашего посада люди, жаль если их по злобе сгубят.
-Как это в воду посадит?- не понял я смысла речей своего воспитателя.
-Да уж известно, как владыка свой суд правит. Коли приведут к нему инородца, он тому велит вину свою святым крещением избыть. А ежели отказ слышит, то так речёт:  не хочешь трижды окунаться, то с тебя и одного раза довольно будет. Тут митрополичьи слуги басурманина вяжут и  в реку мечут. Суров на казни старец Ермоген.
-Праведно владыка судит,- возразил  услышавший нашу беседу чернец. – Единого магометанина казнит, а у десятерых нехристей, сие видящих, сердца касается благостная искра святого Духа и желают они принять нашу истинную веру и стать христианами.
-Вели собираться, едем,- принять решение мне не составило труда.- Углицких инородцев в беде не бросим.

По дороге к Ярославлю Ждан переговорил с монахами и узнал от них о причинах негодования главы казанской митрополии.
-Владыка Гермоген приехал нетленные мощи благоверного князя Романа осмотреть. Разузнать, верно ли, что чудеса при них творятся, народ исцеляется. Ну, вот пока он в граде-то был, ему и нашептали разное. Вроде как нашёл митрополит лютерские кумирни на посаде, да с зельевой избы умельца твоего велел в железа ковать, яко злого колдуна,- сообщил мне дядька.
-Вот, чёрт,- невольно сорвалось с моих губ кощунственное в этих местах ругательство.

Похоже, мне удалось самому себе в очередной раз устроить серьёзные неприятности.  Ведь именно я  надоумил Баженку, сына воспитателя, отправлять всех его пациентов в Преображенскую церковь на молитву.  В своё время эта мысль виделась нам очень удачной, по крайней мере, доверие больных к своему лечащему врачу изрядно повышалось. К тому же казалось нелишним напоминать горожанам о моём предместнике на Углицком княжении, до сих пор весьма чтимом в народе. По крайней мере, фраза – « сё бывало и при благоверном князе Романе Владимировиче, да ныне позабылось», унимала ропот по поводу многих нововведений.

- Митрополит казанский яр, да отходчив. К ласковому слову отзывчив, - продолжал инструктировать Тучков.- Только ты с ним при народе не заговаривай, незачем простому люду видеть, как мужик на царёва брата голос возвышает.
-Из простых казаков владыка, к вежеству не привычен. Может и бранным словом обозвать,- пояснил дядька в ответ на мой недоумённый взгляд. – Ну, уж коли хотим миром дело решить, надо стерпеть обиду. Ибо, как люди молвят – назвался груздем, полезай в кузовок.

Проехав через город по московской дороге, мы приблизились к мощной каменной крепости, по совместительству являвшейся священной обителью. Через посад мы проехали неузнанными, к тому же не тратя время на помпезную церемонность. Однако в Спасо-Ярославовом монастыре торжественной встречи избежать не удалось. Во двор вышел даже владыка Гермоген, который  с некоторой любезностью дал руку для целования, а после вполне милостиво благословил. Правда, по позднему времени стол нам  накрывать не стали, но предоставили удобнейшие кельи, убранные с изрядной роскошью.
-  В добром духе митрополит,- радостно нашёптывал мне перед сном Тучков.- Яз разузнал, после нашего отъезда, при встрече на реке, к нему на ладью молодой Битяговский перешёл. Вроде как расстарался Данилка, умолил его преосвященство не карать строго новокрещённых. Так что княже, не кручинься, спи покойно.

Успокоенный добрыми вестями, уснул я мгновенно. Сны ко мне пришли светлые, с яркими красочными образами. Однако под утро  нежная пастораль ночных грёз сменилась довольно насыщенными эротическими картинками. Проснувшись с рассветом, обнаружил на ночной рубахе вполне материальные последствия своих сновидений.
-Вот ведь засада, проснулись молодые гормоны,- промелькнула в голове первая мысль.
Да и остальные помыслы шли на ту же тему:
-Да уж, ведь уже поверил, что в новой жизни довелось мне стать бесполым.  Забывать ведь стал, что есть на свете плотские радости. Вот до чего лебяжья перина довести может, на походной кошме такого сроду не приснится.

Скинув запачканную рубаху, я принялся искать ночной горшок.  Услышав мою возню, в комнату ввалились ночной караульщик и молодой монастырский прислужник. Увидел княжича голышом, они остолбенели и замерли у входа с открытыми ртами.
-Да пойдите же прочь, дайте нужду справить, - пришлось мне гаркнуть на них.
Не дожидаясь реакции слуг, я повернулся к ним спиной.   Через миг прислужника с моим грязным бельём уж след простыл, а на кровати лежала чистая одежда.
-Хоть с одеванием не докучают, свыклись с   моими привычками, - мысль доставила  явное удовольствие.
С облачениями и раздеваниями с помощью сонма слуг мне смириться так и не удалось.  По этому и многим другим подобным поводам  мной велась многолетняя борьба с собственным двором, и видимо моё упрямство, наконец, переломило старые традиции.

По выходу из кельи меня окружила свита и торжественно провела на богослужение в Спасо-Преображенский собор. Литургию совершал митрополит Гермоген. Пока длилась служба я прикидывал, как построить с ним беседу, одновременно механически выполняя ритуалы. Из раздумий меня вырвал голос здоровенного протодьякона, ревевшего прямо в лицо:
- Изыдите, оглашённые!!
Мне показалось, что митрополичий дьякон обращается прямо ко мне. Но поскольку грешником я себя не считал, то и с места не сдвинулся. После часа разноголосого пения из алтаря вынесли Святую Чашу. Ноги сами понесли меня исполнять привычный обряд. Однако митрополит совершенно неожиданно не дал мне Святых Даров, протянув их  стоявшему рядом Бакшееву. Я остолбенел, за спиной поднялся ропот моих придворных.

-Не раскаявшемуся грешнику Тела Христова не принять, - твёрдо заявил владыка.
По его лицу было ясно видно, что Дары у него можно отнять только с боем. Но судя по нарастающему среди моих спутников шуму, кощунственная драка могла начаться в любой момент.
Словно по наитию  свыше, я упал на колени и склонил голову, одновременно  произнося подобающие грешнику речи:
- Отче, прости мя. Без числа согрешил во всём. И не имею от кого получить избавления от грехов моих, разве от Бога моего и от святой церкви, к ней же прибегаю и к тебе, владыка. Прости мя и благослови. Согрешил, каюся, прости меня грешного и благослови, несть бо того греха, коего яз, окаянный, не совершил! Каюся, прости мя, отче!
-Вижу, истинно хочешь покаяться, - голос митрополита Гермогена изрядно потеплел,- Да не отрину я кающегося о согрешениях! Жди меня  в Рождественской церкви.

Провожая меня к Трапезной палате, Ждан  пытался намёками объяснить, что детально расписывать свои прегрешения всё же не стоит.
-Поди, за вожение с еретиками так на тебя владыка озлился,- строил дядька свои предположения.- Ты  далее так же держись, грешен, мол, безмерно. А уж каким обычаем и в чём согрешил – отговаривайся, что не помнишь. Переусердствовать в уничижении перед митрополитом не страшись,  кашу маслом не испортишь, да и видоков при том не будет.
Опасения Тучкова мне были понятны. Тайна исповеди конечно священна, но твёрдо полагаться на это никак нельзя.  К некоторому моему удивлению, стыда за то, что мне приходиться изображать раскаяние я совершенно не испытывал. Кем-то из французских королей сказанная фраза о том, что Париж стоит мессы, вполне подходила  к нынешней ситуации. Правда, в моём случае  на карте стояла судьба доверившихся мне людей. Ради их спасения я вполне готов был взять все чужие прегрешения на себя, благо худшее, что мне грозило - это простоять пару часов на коленях, твердя псалмы.

Ждать мне долго не пришлось, казанский владыка вошёл в небольшой храм быстрой походкой, громко стуча своим посохом.  Подойдя к алтарю,  он внимательно  оглядел меня суровым взглядом из-под бровей и, внезапно уткнув  в меня указующий перст, спросил:
- Христианской ли ты веры?
-Крещён яз, - немного растерянно ответил я на вопрос старца и в подтверждение своих слов даже вытащил на свет нательный крестик.
-Крест носишь,- покачал головой суровый митрополит. – А в Господа нашего Иисуса Христа веруешь?
-Верую.
-А почто мерзкие дела против Его слов творишь?
-Ничего я не делал, - слова вырвались из меня непроизвольно, на чистом рефлексе.
-Лжу речёшь!- яростно вскрикнул владыка.- А уж сам её измысливаешь или бес её твоими устами произносит – то мы быстро узнаем.
-Какой бес?
-Коего ты внутрь себя пустил, а  яз изничтожу, - голос Гермогена грохотал в небольшом храме, словно раскаты грома.

После таких слов церковного иерарха меня прошиб холодный пот, противные липкие струйки побежали по лбу и по спине.
-Как он мог узнать, - в голове бился единственный вопрос. За ним стрелой пролетели панические мысли:
-Что делать? Признаться и покаяться - так могут и в срубе сжечь. Всё отрицать – так по местной традиции запрут в каменном мешке далёкого монастыря и не выпустят без решения верховных иерархов.
Обмануть этого свирепого священника я уже совершенно не надеялся.  Митрополит на  мои терзания взирал молча, не отводя от моего лица пронзительного взгляда.

Когда он, наконец, заговорил, мне уже казалось, что моя здешняя судьба закончена.
- То, что гнева Господа страшишься – сие отрадно. Да  падучей на тебя не приключилось, может  не успел нечистый в тебя пролезть,  - уже спокойным голосом произнёс владыка. – Пойди пред алтарём преклони колени, да молитву прочти.

После того как были пропеты положенные по случаю псалмы, Гермоген поднял меня с колен и возложив руки на мои плечи тихо произнёс:
- Ныне, чадо, назвал меня себе отцом и хочешь исповедоваться в своей худости. И да не утаи срама от меня и яви все свои согрешения. Веруй Богу, сказавшему - «Если исповедуешь свои грехи, то будешь прощён!». И не моги, чадо, утаить не единого греха меня усрамившись, не то лишён будешь царства небесного и будешь предан вечной муке. Но всё исповедуй мне, не погубляясь срамом.

-Како, чадо, впервые растлил девство своё и чистоту телесную осквернил – блудом или скаредьем, ибо блуд бывает всякий? – начал задавать вопросы владыка.
Раньше мне на исповеди таких вопросов не задавали, мой угличский духовник быстро проговаривал стандартный набор вопросов и, удовлетворившись моими кивками, отпускал грехи.
-Да, как-то ещё и не..,- договорить  я не успел.
-Не опоганивайся ложью в божьем храме,-  прервал меня суровый иерарх.
-Блудил ли с чужыми жёнами? Со сколькими блудил, или с отроками содомски, или над собою был грех содомский, или с жёною, или сзади, или на себя пущал?
Из всех подозрений митрополита до меня дошел  смысл лишь одного, а именно в пристрастии к однополой любви.
-Да какие содом..,- договорить мне опять не дали.
-Тихо! - рявкнул Гермоген, и продолжил задумчиво.- Бес что ль в тебе буянит? Ну, от святотатца коей дозволяет себе воду пущать на восток, всякого ждать можно.

Тут мне захотелось треснуть себя по лбу. Точно, я ж с утра, спросонья, справил малую нужду в горшок, стоящий прям под образами.  Помочиться на восход солнца  считалось  таким же  тяжким грехом, как извести нерождённого ребенка зельем. Суровость и подозрительность владыки, известного своим крайним благочестием и приверженностью к старым канонам, стали понятны.

-Противу праздника блудил ли, или с дитятем, или в руку, или с черницею, или с попадьёй, или с дьяконицей, или со скотиною, которую едят, или со вдовою, или над пьяным кем, или над сонным? –  опрашивал въедливый старик.- Да не стой столбом, коли узнаешь свой грех,  молви - грешен. И сколько раз согрешил.
-Не было ничего такого,- затряс я головой.
- Можа целовал кого с похотью, по-татарски? Или давал своё срамное место лобызати?  С блудницами лежал? Или рабу понял? Или с иноверкой какой пался?
Не дождавшись от меня реакции, Гермоген продолжил:
-Не случалось ли у тебя истечения в нощи и мокроты какой?

И об этом, похоже, донесли. Понурив голову, ответил:
-Было, грешен.
-Видел ли жёнку во сне?- не отставал владыка.
-Видел.
-Чуял ли холод какой при том?
Какой ответ будет верным, я не представлял и наугад брякнул:
-Чувствовал.
-То сатана соблазнил тебя сонного!-  опять распалился Гермоген.- С нечистым совокуплялся и теперь служишь ему! И отрекаться не желаешь!
Обвинение было столь нелепо и неожиданно, что до меня не сразу дошло, что сам митрополит подсказывает мне правильные ответы. После минутного замешательства, нужные слова сами нашлись:
- Отрекаюсь от сатаны, плюю на него.
Ну-ка, - с некоторым интересом промолвил владыка.- Изведаем, оставил ли тебя нечистый, иль изгнать его придётся.
Проведя несколько обрядов, Гермоген признал меня свободным от бесов и продолжил исповедь.
Дальше дело пошло легче и за следующий час я признался в сребролюбии, в лакомстве и пьянстве, в злопамятстве и гневливости, в том, что смотрел на девиц с похотью, в том, что спал без пояса и ел вместе с иноверцами.
Завершилось  моё уничижение падением ниц перед святым алтарём и мольбой перед Господом о прощении. Удовлетворившись этим действом, владыка отпустил мне грехи, и, подумав, назначил епитимью:
- За юность твою искупление будет лёгкое – пятнадцать дней по сто поклонов делать, да за испражнение на восток тако же. Да не живи далее в яром сребролюбии, возведи Божий храм новый у себя.  Палат понастроил для наживы неблагочинной, а церкви ни одной не устроил.


После окончания исповеди, я осторожно стал узнавать  о судьбе схваченных им в Угличе людей.
-Уже отпущены к твоему граду, по челобитью человека твово, Данилки, окромя одного волхва, - махнул рукой пришедший в доброе расположение духа казанский митрополит.- Их же за строптивость да за пререкания в железа забили, а не за еретичество. Распустил ты, княже, людишек. Хоть ныне и благоволит великий государь к иноземцам – всё ж открыто им  свои служения проводить не дозволяй. Пусть отдельной слободой живут, русский люд и новокрещенов не смущают. А то того и гляди, природные русаки с немцами из одних мисок есть начнут.
-А что за колдуна-то на Угличе поймали?
-Да нашёлся в твоём граде чернокнижник, Стенькой вроде кличут.
-Михайлов? Он же не чародей!
- Алхимия, врачевание, всякие эллинские науки, звездочтение да философия - всё суть волховство языческое,- насупился Гермоген. – Ступай прочь и не гневи меня.
-Он порох новый делает, от него московскому воинству большая пользы выйдет,- зашёл я с другой стороны.
-Доброе зелье-то у него выходит?- искренне заинтересовался митрополит, видимо казачье прошлое ему не забылось.
-Лучшее.
-Ну, пришли испробовать, погляжу, чего сей Стенька измыслил. Да дядьку своего пришли нерадивого,- наказал мне на выходе из церкви владыка, благословляя напоследок.

Ждан на беседу к владыке помчался чуть ли не бегом, забыв всю свою степенность. Затем от казанского митрополита прибыли его военные слуги за углицким пороховым зельем и пищалями.
Вернувшись,  дядька приказал немедленно собираться и отъезжать, но вид его притом был крайне довольным.
-Полюбился ты Гермогену,- сообщил мне  уже по выезду из города.- То для нас весьма здорово.
-Ну, уж? – усомнился я в радости Тучкова. – Хороша же приязнь владыки, обвинял меня - не пойми в чём, Степана Михайлова под стражей держит, судом грозит.
-Стеньку митрополичьи слуги обратно в Углич увезут, да заместо его возьмут доносчика лживого,- возразил дядька. – Поспрошали его о делах греховных крепко конечно, но, дай Бог, выживет. Гермоген суров зело, но справедлив.
Помявшись, Ждан добавил:
-Ещё казанский владыка велел девку-полонянку тебе в услуженье взять, здоровую да пригожую. Сказывал он – поскольку в молодых летах терпежу нет, то пусть в малом согрешит, чем до великих окаянств нечистый соблазнит.
Озадачив меня такими словами, дядька ускакал в голову колонны.

На ночном привале Тучков вернулся к прежнему разговору:
- На обратной дороге к дому, в Москве найдём тебе литвинку пригожую. Сам посмотришь или мне выбрать?  Хоть ныне и дорог полон, по мирному времени, да мы не поскупимся.
-Да отстань ты, с глупыми речами своими,- попытался я отвязаться от воспитателя.
-А можно и на Низ послать кого, за шемхальской или шемаханской девицей,- продолжал дядька.- Про них такие вещи чудные  сказывают, аж  дух перехватывает. Бают, они с голыми пупками ходят, да в штанах по колено, вот срамота то! А тот то мы в истинную веру окрестим и дело сладим.
-Да делай чего хочешь.
-Вот и ладно, - обрадовался Ждан.- Сам обо всём распоряжусь.

Через четыре дня наш отряд по Ярославской дороге подъезжал к Суздалю. Спасский монастырь стоял перед город на крутом берегу речки Каменки. К моему удивлению, Тучков повернул наш отряд в сторону и, отъехав пару вёрст, велел развивать бивак на опушке березовой рощи.
-Что ж мы в Спасский монастырь не поедем? – спросил я у Афанасия Бакшеева.
- У Ждана спроси,- буркнул он. – Это он тебе к бабе-Яге свесть желает.
-К какой бабе-Яге? Что за шутки?
- Глупо шуткуешь, Афанасий, - зашипел подскочивший к нам дядька.
-Сродственницу старшую тебе повидать надобно, бабку двоюродную, старицу Евпроксию, - тётку матери твоей,- умильным голосом обратился он  ко мне.
-Навестим старушку, раз того желаешь,- пожал я недоумённо плечами.
-Старушку,- хмыкнул Бакшеев. – Не гневись княже, за грубое слово, но я бы эту старую каргу, княгиню Старицкую, за десять вёрст обходил. Дядьке твоему дурному  то же самое говорено, да ему что – он себя уже боярином в горлатой шапке видит.


В ранних осенних сумерках мы с Афанасием и Жданом переправились вброд через Каменку и направились к мощным стенам Покровского монастыря.  У северных стен обители, в яблочном саду воспитатель велел нам спешиться, и, оставив Бакшеева с лошадьми, повёл меня еле приметной тропинкой сквозь заросли смородины. Остановившись в одному ему приметном месте, дядька замер и приложил палец к губам. Прошло, верно, с четверть часа, прежде чем за моей спинок раздался тихий шорох и словно тени, из самой крепостной стены появились две одетые в чёрное фигуры.

-Ступай Машка прочь,- произнёс из темноты старушечий голос.- И ты, Жданка, к коням иди, там твоё природное место. А вот ты, внучок, поближе подойти, дай глянуть на тебя.
Сделав пару шагов, я разглядел присевшую на пенёк монашку с клюкой. Невысокая, высохшая от старости, совершенно безобидной наружности. Отвесив ей поясной поклон, промолвил:
-Здравствуй, старица Евпроксия, рад видеть вас, бабушка, в добром здравии.
-Хе-хе,- проскрипела моя старшая родственница,- Ты что ж ляшского величанья нахватался? Выкаешь сродственнице.  Ишь какой пригожий внук у меня, жаль только дурень полный. Ну-ка, рядом встань.
Осмотрев меня как скотину на торгу, только зубы не пощупав, престарелая родственница заключила:
-Наша порода, тверская. Вот злой крови в тебе не чую, и то славно. Ить брат мне про тебя такое отписывал, что я уж и вправду верить в Ивашкино отцовство начала.
-Какого Ивашки?
- Коего великим князем Иваном Васильевичем кликали, хотя стоило бы байстрюком Оболенским.
-Царь Иван Васильевич отец мне,- выкрикнул я в лицо выжившей из ума старухе.
-Так всем и отвечай,- согласилась старица.-  Сам помни – кукушонок ты в московском гнезде. Ить  посуди – князь Иван двадцать лет от четырёх жён детей не имел, а с седьмой прижил. Да и то не сразу, а на второй год после потешной свадебки. Мне сказывали, что только этот злодей охладел к моей племяннице, так она сразу на сносях оказалась. Видать муженька к твоей матери на ложе на носилках приносили – своими ногами он уже почитай и не ходил. Винить Марью в том нельзя – кому  в молодых летах в монастырь охота, да и брату моему чести государевой хотелось.
-Кто ж отец?
-Мне почём знать? Многие про Богданку Бельского болтают, но наверняка токо  мать твоя знает,- опять захихикала вредная бабка.- Да ты не кручинься, ежели кто тебе тоже, что и я скажет – сразу на плаху иль в петлю отправляй, как родитель твой наречённый делал. Пяток голов с плеч слетит – и никто больше про сё не промолвит.
-Царь Иван сын великого князя Василия Ивановича, причём тут Оболенские?- в голове творилась полная сумятица.
- У, блаженной памяти, князя Василия також двадцать лет детей не было от жены его, Соломонии.  На старости лет постриг он насильно княгиню свою в монастырь,- тут старуха запечалилась и тяжело вздохнула.- Да и женился вторый раз на младой княгине Глинской, четырнадцати лет отроду. Опять Бог ему детей не дал. Три года они по богомольям ездили.
- Намолили, наконец,- опять захихикала старуха,-  придворная боярыня сей младой княгини, Аграфена, свела её со своим братцем, Иваном Телепня-Оболенским. Вот после сего знакомства и пошли у неё дети нарождаться. Тут  князь Василий на охоте от чирья помер. Младая вдова даже сорока дней не ждала, открыто ввела  полюбовника в свою опочивальню.  Тех же, кто ей сие в попрёк ставил – голодной смертью уморила, и дядю своего не пощадила. Я в те года мала была, да Бог памятью не обидел. Как сейчас княгиню Глинскую вижу – лицом бела, волосом красна.
-Нет, не верю. Царь Иван от рождения законный государь русский.
- Сам Иванка  от корня Телепня-Оболенских, у них  в роду через одного мужи бесноватые были. Природных государей Ивашка Окоянный всех погубил -  мужа моего князя Владимира, и детей его. Последним истинным наследником мужеского пола был сын мой Василий. После князя Владимира, мнила, пощадит Иван последнего родовича. Тот вроде милость оказать сперва обещал, удел отцовский  Василию вернуть, а опосля приказал тайно отравить. Да что говорить, коли этот кровопивец истинного родного брата, князя Углицкого Юрия, ядом опоил, не пожалел.
- Ладно, чего уж древние раны бередить,- с горечью произнесла старая монахиня.- Почитай сорок лет как меня с мужем по Ивановому слову развели, да  двадцать два как сына погубили, а всё вроде словно вчера случилось.

Немного помолчав, старица внезапно спросила:
- Ты жить то на белом свете  хочешь?
-  То есть?
- Помереть до срока нет охоты?
- Нету.
-  Коль желаешь ещё здравствовать, то нужно тебе на царство венчаться.  Ежели на престол не сядешь – в могилу ляжешь. Какой же государь окромя молитвенника великого, царя Фёдора, живым тебя  оставит? Второго такого простака на Москве не сыщешь.
- Боярин Борис Фёдорович со мной добр. Он желает меня на своей дочери поженить,-  я попытался опровергнуть злые слова старухи.
-Бориска? Моей дочери Машке он тоже много чего царёвым именем в  письмах обещал. И женить, и уделом удовольствовать,  и дочь устроить. Теперь она каждый день рыдает в Подсосенском монастыре,  клянёт себя за то, что в лжу поверила и дочь свою, мою внучку, на смерть от отравы обрекла. Или не слышал про Марию Владимировну, королеву Ливонскую?

Кое-что об этой мрачной истории я слышал, и хоть в передаваемые из уст в уста слухи не вполне верил, но всё же покачал утвердительно головой.
То-то, - назидательно произнесла монахиня.- Бориска тебя блазнит, манит, да терпит, пока ты его делам помогаешь.  Станешь мешать, так Годунов тот час пальцами щёлкнет - и всё, нет тебя,  от печки угорел или от болезни скорой сгинул. У него на тайные злодейства умельцев много.
- На Борискиной дочери жениться не отрекайся,- продолжила моя двоюродная бабка.
- Я и не думал отказываться.
-Кто тебя знает, - прошамкала беззубым ртом старуха.- Вдруг и вправду такой дурень, каким кажешься. Пущай Бориска государя и думу боярскую уговорит на сию свадебку, коли сможет - врагов у него изрядно прибавится.
-Почему?
-Ты в тереме княжом рос или в берлоге медвежьей? – ответила вопросом на вопрос монахиня.- На Руси ведь прямым братьям великого князя жениться заповедано, пока у того наследник мужеска полу не народится.
-Да прикажи сведать, какие есть девки попригожей на выданье у Никитичей Романовых, да по секрету поведай кому из младших братьев, что их сродственницу желал бы женой назвать, дескать, люба очень, - продолжила  давать свои наставления старица.
-Как же мне сразу на двух обещать жениться?- опешил я от такого совета.- И почему младшим братьям?
- От обещал ещё никто не обнищал,- отрезала бабка, и пояснила свои слова. – Фёдорец Романов –гуляка великий,  в любовь, поди, не поверит. Ему при случае рассказывай, что страшишься царского венца, тяготят тебя думы о  державе. Говори боярину, мол, сам ты, Фёдор Никитич, дядя мой старшой по брату, по твоему уму и стати – хоть завтра в государи. Он вельми тщеславен, такую лесть за истину почитать станет.
-Зачем всё это?
- Государева родня, Годуновы да Никитичи,  ныне заодно, - вздохнув, стала терпеливо объяснять  моя бабка. – За них же стоят все их сродственники и кумовья. За  Романовых – князья Черкасские, Сицкие, Шестуновы, Репнины, Троекуровы, Масальские, да старомосковские бояре Морозовы и Бутурлины от них не отстанут. За Годуновых, коих ныне прорва при государевом дворе, стоят Сабуровы, Туренины, Измайловы, Шеины, Телятевские.  Пока они все заедино -  с ними не совладать. Надо Годуновых с Романовыми рассорить, тогда глядишь, эти роды начнут местничаться, друг друга терзать, да перед царём Фёдором порочить. При их вражде ты сможешь свои силы собрать.
-Какие силы? Дворян удельных?
-Худородных помещиков своих да мужиков сиволапых ты в Москву с собой не бери,- отрезала старуха.- В столице своих бояр полно, чтоб они чужих до первых мест в государстве допустили. Не примет царствующий град удельного князя с его двором, а вот прямому государю, да за которым  стародавние  их бояре, москвичи поклоняться. Не повторяй чужих промашек. Свекор мой,  когда поднял новгородские да тверские полки, думал - бояре ему крест целовать станут.  Так государевы думцы чужестранной девице на московском престоле присягнули, лишь бы места свои наверняка сохранить.  Сгинул князь Андрей Иванович злой смертью за дурость свою.

Я смотрел на эту щуплую старушку и видел в её глазах бушующую ненависть старых княжеских распрей, пламя удельных раздоров да нескончаемые кровавые споры за великокняжеский трон. И явно видел её страстное желание мести, уже непонятно кому и за что. Меньше всего мне хотелось стать спичкой, от которой от края до края загорится огромная страна.

-Нет, не хочу,- договорить я не успел.
-Правды испугался?- зашипела старуха. - А иные князья нечистому душу продадут, лишь бы шапку Мономаха примерить. Хочешь безгрешным на суд божий предстать? Вот тебе истинный крест - когда Бориска тебя со свету сживёт да себя аль сына своего на царство посадит, я тогда в первом же попавшемся смелом да смышлёном парне своего внука узнаю. И все родственники твои в нём чудесно спасшегося царевича узрят. Коли не тобой, так именем твоим пресечём годуновское злодейство.
- А со страной что будет, с народом?
- Русь тысячу лет стоит, и ещё столько же выстоит. И не такие лихолетья бывали, ни обров нашествия, ни Дюденевой рати не ждём более, избавил Господь. Людишки же как трава - чем чаще косят, тем гуще растёт.
-Мне надо подумать,- я растерянно забормотал, пытаясь выиграть время.
-Нечего думать, всё до тебя придумали, - отрезала постриженная княгиня.- Да и ждать более нельзя.

Опёршись на клюку, она встала с пенька, затем пригляделась к чему-то в темноте и неожиданно звонко щёлкнула пальцами. Из ночного сумрака бесшумно выдвинулась огромная фигура и,  жестикулируя, начала странно мычать.
-Чего тебе, Ларка?- неожиданно ласково обратилась старуха к человеку-горе.
Тот издал непонятные рычащие звуки и вытащил из спины холстяной тюк, из которого одним рывком вытряс худого мальчонку.
-А, соглядая поймал,- оживилась старица.
- Кто таков, кому службу правишь?- обратилась она к всхлипывающему пареньку.
-Митюха  я,  служка конюший, с Углича, по малой нужде от лошадок ушёл, не бейте больше,- заныл мальчишка.
-Кто приказал о князе наушничать, пострел? – говорила старица Евпроксия ласково, но от её голоса у меня похолодела кожа.
-Напраслину возводите, Христом Богом клянусь, - продолжал ныть помощник конюха.
-Эх, допытать бы, кто послал, да некогда,- вздохнула старуха и резко скомандовала. - Не мнись, Ларион, грех на себя возьму.
Верзила схватил мальчишку за голову, раздался хруст, словно от сломанной сухой ветки, и тело подростка мягко осело на землю.

Посмотрев на меня, старуха прошамкала.- Чего затих царевич? Мало казней видел? Так ещё насмотришься, даст Бог, будут тебе долгие лета.
-Езжай в стольный град,- продолжала безумная черница.- Да откройся Бориске Годунову, дескать, ведомо тебе, что на жизнь его и детишек его злоумышленье задумано. Выдумать откуда знаешь сие – сам придумай. Хоть оговори кого, на пытку выдай, а хоть ведовством отоврись.
- Зачем?
- Затем. Бориска искать начнёт убийц, поищет-поищет, да найдёт. Оттого   у него подозрение ко многим западёт, а к тебе веры прибавится. Ведомо мне, что царёв свояк мнителен. Да худое его в детстве учение видно – в колдовство да ведьмовство, в приметы да наговоры вера в нём с детства привита. Наше дело его перво-наперво с наибольшим числом бояр рассорить, чтоб врагом им он был первый, а ты от врага избавителем станешь, когда время сему придёт.
- Если на тебя укажу? – задал я вопрос злобной бабке.
-Задумка недурна,- покачала головой старуха.- Но всё ж я тебе седьмая вода на киселе, особой веры за выдачу дальней родни не получишь.  Шептуны вокруг наушничать Бориске станут, дескать, яблоко от яблоньки.. Мне-то лет много. Подзажилась уже давно, было б для дела полезно, так  на дыбу бы пошла.
- Но кто коли не я за тебя чёрные думы то думать будет?- подытожила черница. – Скачи в Москву, да не медли с доносом. Соглядатаев к тебе довольно приставлено, а  обвинять завсегда проще чем оправдывать. Иди, чадушко, ко мне под благословление, да отправляйся плести погибель ворогам нашим.

Как загипнотизированный, я подошёл в своей двоюродной бабке и, получив благословление, словно сомнамбула поволок ноги  к лагерю, сопровождаемый в отдалении молчаливым палачом Илларионом.

+24

2

Глава 56

  Время в пути от Суздаля к Владимиру прошло, словно в полусне. Всю недолгую дорогу Ждан пытался мне что-то растолковать, но задумываться над его словами у меня не было сил. Для Афанасия произошедшее у монастыря событие, похоже, не осталось тайной,  он тоже ехал молча, лишь изредка покусывая свой ус. Если раньше я пребывал в некоторой надежде, что всё устроится само собой, без моего активного участия во властных разборках, то в нынешней ситуации рассчитывать на такое развитие событий уже не приходилось. Поскольку просто плыть по течению становилось невозможным, оставалось сделать выбор – вступать в интригу против Бориса Годунова или во всём следовать его воле. Ситуация складывалась как в поговорке - куда ни кинь всюду клин.  Если бы вопрос стоял только во мне, то я бы, скорее всего, отступил, и далее покорно играл роль марионетки царского шурина и не сильно переживал бы по этому поводу. Материальная сторона вопроса меня совершенно не заботила, при всей роскоши даже царской жизни, по комфорту и количеству доступных благ она во многом не дотягивала до уровня материального состояния мало-мальски обеспеченного человека двадцать первого века.  Патологическим властолюбием я тоже никогда  не страдал, к возможной перспективе добиться практически неограниченной власти относился спокойно. Но меня окружали верящие в меня люди, поставившие на мою карту свои судьбы.  Поскольку я никак не мог принять решение, подозвал к себе Бакшеева, одновременно отправив подальше с каким-то мелким поручением Ждана.

-Что скажешь, Афанасий? – мнение старого воина мне стоило узнать в первую очередь.
- Об чём? – попытался прикинуться пнём ветеран феодальных войн.
- Нет времени балясы особо точить, говори прямо, что думаешь.
-  Мне, холопу, о княжьих делах невместно мыслить,- продолжал гнуть свою линию рязанский упрямец.
- Афанасий, коли не ты, кто скажет то?
-Правда твоя,- согласился Бакшеев.- Яз душой кривить не стану. По нраву ли мне тот путь, на который тебя родня материна Жданкиными руками вытолкнула? Нет, не по нраву. Пойду ли по твоему слову,  куда велишь? Пойду, поздно мне господина менять. 
- Почему поздно?
- Ты, княже, всю дорогу свои думы думал, а я свои,- хмыкнул Афанасий.- Приметил, что с утра нас выехало на двоих людишек меньше, чем вчера на ночёвку встало. Может, конечно, молодцы  в Суздале загуляли, да что-то в сие не верится. Мню, мчат они уже с доносом на крамольные речи.
- Откуда знаешь про речи?
- Да по лицу твоему, на нём всё словно на белом листе всё написано, - вздохнул рязанец.- Смутил тебя Жданка, ради своей бездельной корысти!
-  Дядька  тут совсем не причём, - вырвался из моей груди вздох.
- Княже, сам помысли, как не причём?- начал мне зло выговаривать мой верный спутник. – Покуда жив и здоров наш великий государь Фёдор Иванович тебе  от распри с первым боярином не жарко не холодно. Отчий престол тебя рано или поздно дождётся. Вдовьи царства на Руси хоть случались, да долго не держались. Вот Жданка то  раскумекал, чего теряет, коли ты с царёвым шурином сладишь. Борис Фёдорович в ближние  к тебе чужих не пустит, своими людишками окружит. Ведь  дядька твой також к тебе во дворню всё своих сродственников да кумов тащит, чужих отодвигает. Вот коли ты завраждуешь с Годуновыми, Ждан у тебя останется первым слугой.  Есть у твоего воспитателя заветная мечта - род свой до боярства довести. Он не токмо чужими, своей головой рискнёт, только бы потомки его в боярской думе сидели.
- Тучков мою благодарность давно заслужил, к тому же Годунов тоже не вечный. Так что рано или поздно получит его род свою награду, надо успокоить его,- такое у меня сложилось мнение о стремлениях Ждана.
- Вот поздно ему в тягость, ему рано охота, - хмыкнул Афанасий. – Вот от того тащит нас в распрю не подумав. Выждать надо бы, сил поднакопить.
-  Нас? То есть ты тоже за заговор? – позиция удельного военноначальника меня озадачила.
- Борис Фёдорович не агнец небесный, особого добра от него ждать не следует,- разговорился Бакшеев.- Покуда ты в палатах пировал, яз ведь не токмо с тобой, но и в людских палатах сиживал. Послушал, чего Борискины холопы спьяну мелят. Сам знаешь, что у пьяного на языке, у тверёзого  на уме. Много чего балакали его людишки, злыми делами бахвалились без стыда. При таком тестюшке долгие лета тебе будут, только ежели займёшься забавами пустыми. Коли, скажем, станешь ты Бога молить целыми днями напролёт, как наш великий государь, али даже пить-гулять с рассвета до первых петухов, иль с охот звериных или из опочивален бабьих не станешь вылезать – вот тогда ты Годунову станешь люб и приятен. Но коли ты самодержавно править станешь, то , мню, скоренько изведёт тебя тесть твой высокомудрый. Ведь он до правления жаден, словно пьяница до вина, и ревнив к власти, словно старец к молодой жене.
- Думаешь, он рискнёт венчаного царя погубить и престолом овладеть?  Не столь он опрометчив, – не поверил я Афанасию.
- Расскажу тебе житейскую сказку, кою своим очами видел и ушами слышал, - продолжил свою речь старый воин.  – Проживал в моём уезде сын боярский, поместьем его наделили по первой статье. Парень был удалой, женился на девушке-красавице. Жить бы им да добра наживать, но на полевой службе, в первый же год после свадьбы, поймал служивый стрелу татарскую. Вроде ранило легонько, но по приезду домой слёг и от огневицы помер. Детей им мужеска пола Бог не дал, поместье у вдовы отобрали. Ей нарезали землицы чуток, да и та нежилая. Пошла горемычная на дальнее богомолье, а вернулась с младенчиком.  Возрастом тот ребеночек вроде прямой сын своего отца. Вдовица начала тяжбу за поместье, его ведь за сыновьями служивых оставляют. Пока челобитные шли, пока приказные думали, а государь указал – слух прошёл, дескать, помер болезнью младенчик тот принесённый. Поехали отписывать сызнова поместье, глядь –  там мальчонка здоровенький бегает. Тока ранее вроде мастью был белявый, а нынче потемнел волосом, прежде казался крепышом – ныне словно тростиночка. Стали дознаваться у матери, говорит, болезнь так ребёнка поменяла.  Где правда, где ложь – только Богу ведомо. Вот так осталась вдова помещицей.  Такие то чудеса на Руси случились из-за двух  сотен десятин, да десятка семей крестьянских. Чего из-за целого царства может статься, того даже мне на ум не придёт.
- Значит, мнишь, я сразу после свадьбы могу на свете не зажиться? 
- Яз того не говорил,- усмехнулся пожилой дворянин. – Ты сам промолвил. Вот ответь на вопрос, почему я ныне рядом с тобой еду, а не в холодной землице лежу?
-  Не знаю, Бог хранил, - ответ мой звучал вполне традиционно для здешних ушей.
- На Господа надейся, а сам не плошай,- Бакшеев наставительно поднял указательный палец. – Оттого, что меня ещё родитель мой покойный учил, дескать, когда собираешься в лес на оленя, не забудь и рогатину от медведя.
- Понятно, значит надейся на лучшее, готовься к худшему, - что ж, тут не находилось темы для спора, эта истина звучала непреложно во все времена.
- Вот-вот. Ты, княже, первого на Руси боярина за Агафона не держи, - Афанасий оглянулся по сторонам и понизил голос. – Мню, ныне он в такой силе, что и царь поперёк него слов не скажет.  И  ведь Борис Фёдорович эдакую силищу забрал не щучьим велением, а своим хотением. Так что, не обдумав сперва, сразу ввязывать с ним во прю, тоже самое, что угодить как кур во щи.

Решившись, я пересказал Бакшееву все события прошлой ночи. Практически дословно передав разговор со старухой, мне показалось уместным умолчать лишь о её высказываниях про моё происхождение. Желание выговориться оказалось настолько сильным, что я не захотел  утаивать даже о гибели следившего за нами паренька.

- Вот дела,- протянул Афанасий, сдвигая на лоб шапку и почёсывая затылок. – Заварил Жданка кашу, лихоманка его забери. Теперь, волею али неволею, а все мы, твоя челядь, одним миром мазаны.  Э-эх, негоже о сём горевать, но жаль, что второго соглядатая подручник твоей сродственницы, бабки Яги, упустил. Ладно. Чему быть, тому не миновать, надо нам с дядькой твоим наперёд уговориться.
- О чём уговориться? – куда клонит удельный воевода, я не понимал совершенно.
- О том, что сказывать станем, когда нас в Разбойном приказе в очи в очи ставить учнут, - буркнул Бакшеев.

Что ж,  действительно, умудрённый опытом рязанец начинал готовиться к самому худшему. Непротиворечивость показаний имела в это время огромное значение. Практика пытать всех проходящих по одному делу подследственных до тех пор, пока их свидетельства не станут единогласными, приносила свои плоды.

- Мне наверно тоже стоит с вами обсудить, что рассказывать, - промямлил я растерянно.

В прошлой жизни, у меня, к сожалению, имелся опыт участия в следственных мероприятиях, причём далеко не в качестве потерпевшего. Да и к худшему развитию событий я себя вполне морально подготовил, хотя предчувствие ожидавших меня лютых методов допроса заставляло замирать сердце.

- Зачем? – искренне удивился Афанасий. – Ты чего скис, княжич? Али мнишь, что тебя с нами заедино к пытке приведут? Кто ж явно-то царскую кровь мучить решится? Сроду о таком не слыхивали на Руси. Все твои грехи на нас взыщутся. Тебе тайного злодейства беречься следует.

Именно этот короткий монолог старого служивого заставил меня принять решение.  Какой именно из возможных  вариантов развития событий подарит моей стране и населяющим её людям процветание, я не мог ни угадать, ни просчитать. Но то, что путь полного согласия с Борисом Годуновым сулит неприятности моим близким людям, мне удалось осознать вполне ясно.  А именно они, мои удельные сподвижники, стали здесь для меня истинной семьёй.  За прошедшие в новом мире четыре года я свыкся с ними, стал воспринимать их как неотъемлемую часть своего бытия. С кем я мог бы вести себя настолько искренне, как со Жданом и Афанасием? С новым окружением мне опять пришлось бы таиться, лицемерить и возвращаться в уже давно отброшенный образ несмышлёного ребёнка. К тому же, окружавшие меня ближайшие помощники оказались вполне готовы ради моих, пусть и не совсем ими правильно понятых, интересов рискнуть не только своими жизнями, но и судьбами своих детей и родных. Пусть даже мотивация их поступков не являлась полностью альтруистичной.  Ждан грезил о возвышении своего рода, что ж такая мечта наверняка овладела бы большинством современных ему дворян, доведись им волею случая оказаться приближенными к наследнику престола. Афанасий не страдал частнособственническими желаниями, но он без всякого зазрения совести лоббировал интересы всей служилой корпорации, возможно даже, не отдавая себя в этом отчёт. В любом случае, их верность много для меня значила. Поэтому интриговать, пусть даже самым неблаговидным способом, против облечённого властью правителя для меня с моральной точки зрения казалось достойнее, чем предать интересы ставших близкими людей.

Нашу беседу прервал возвратившийся Ждан. Направив свою лошадь между нами, он попытался таким нехитрым манёвром оттереть от меня Афанасия. Оскорблённый таким неуважением Бакшеев потянулся за нагайкой. Я попытался остановить намечавшуюся свару, приказав им двигаться по разные стороны от себя.
- Моё место у твоей десницы, Афонька должен слева ехать, у шуйцы твоей, - начал отстаивать свои, якобы ущемлённые, права Тучков.
- Ты, стяжатель, - аж задохнулся от возмущения старый воин. – Променял нашу судьбу на звон гнутой полушки, так ещё и особого почёта требуешь?
- Чего мелешь, пень трухлявый? Совсем из ума выжил? – вступил в перепалку дядька. – Яз при царевиче служил, когда он ещё в зыбке лежал.  А вот из какого болота ты вылез мне не ведомо. Живёшь только милостью нашей, а кормящую руку кусаешь, пёс!
- Сейчас яз тебя за энти речи сабелькой то попотчую,- заорал Бакшеев и стал заворачивать коня.
- Разъехались в стороны! – закричать мне пришлось во всю силу своих молодых лёгких, иначе вполне могло случиться кровопролитие.
На мой крик  к нам, пришпорив своих скакунов, подлетели дворяне удельного конвоя. После небольшой сумятицы порядок восстановился, и мы продолжили путь. Занявший своё законное место справа Тучков светился улыбкой как начищенный самовар.
- Погляжу яз на тебя, как ты на дыбе радоваться станешь, - процедил сквозь зубы не отошедший от ссоры Бакшеев.
- Говори да не заговаривайся,-  огрызнулся мой воспитатель. Не прекратишь лжу  свою извергать, так стану  царевичу челом бить, чтоб головой тебя за обиду мою выдал.
- Бесстыдная твоя рожа,- не успокоился Афанасий. – Яз сроду душой не кривил, а ты вообще прямо жить не умеешь.  Чего хорохоришься? Всё мне князь Дмитрий поведал, про все твои козни рассказал.
- Неужто, правда, государь? - Ждан потрясённо смотрел на меня. – Никак обольстил тебя этот аспид? Пригрели на груди змеюку подколодную, ябеду зловредную. На серебряники годуновские польстился, Иуда?
-  Не предатель он, дядька, – прервал я обличающую речь воспитателя. – Афанасий с нами заодно,  в верности его нет сомнений.
- С чего бы? Потому что он такое про себя молвил? – упёрся Тучков.
- Ты, Жданка, за меня людей не суди. Судить моё право по отечеству, или ты стал выше государя себя мнить?

Я сознательно обратился к своему воспитателю уничижительным именем. Хотя Ждан испытывал ко мне явно отеческие чувства, но делегировать ему право говорить от моего имени и принимать за меня решения, не было у меня и в мыслях.
- Помилуй меня, господин мой, за вину мою, - произнёс традиционную фразу Тучков. – Корю себя, дурня неотёсанного, за то, что дерзнул перечить тебе.
Выражение лица, однако, у дядьки оставалось весьма обиженным. Говоря вполголоса, я успокоил своего воспитателя, и заверил его, что всегда буду нуждаться в его советах. За произошедшей перепалкой чуть не позабылось самое главное.
- Что делать станем, когда извет на нас подадут? – вопрос этот явно стоило задать уже давно.
- Какой извет? – встрепенулся Ждан.
- Ты что ж, только деньги считать умеешь? – съязвил Бакшеев. – Один конюх от нас отъехал  невесть куда. Про второго, Митьку, уже  знаю, упокоили.
- Кто сбежал? – растерялся дядька.
Пробежав глазами по нашему невеликому отряду, он шумно выдохнул. – Так Сёмку яз сам вперёд послал сеунчем, дабы известить царственную инокиню Марфу, мать твою.
- Твою мать, - слова эти я повторил одними губами, без звука, но кажется, мои спутники всё и так поняли.

Чтобы удержать в себе простонародные доходчивые слова, мне пришлось несколько раз медленно вздохнуть и выдохнуть. Не став дожидаться пока их князь переведёт дух, мои приближённые опять затеяли спор.
Нет, для них выяснение кто тут старше, кто должен командовать и кто перед кем отчитываться явно являлось вопросом первостепенной важности. Но мне стало очевидно, что с таким подходом мы каши не сварим. С такой организацией дела не то, что заговор, рыбалка на пруду окажется проваленной.

Частично своими словами,  местами прозой,  я пересказал своим спутникам басню «Лебедь, рак и щука».

- Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдёт. И выйдет из него не дело, только мука, - повторил за мной Бакшеев, и, обращаясь к Тучкову, добавил. -  Мотай на ус, казначей. Истинно ведь, коли станешь мне перечить, доведёшь нас с тобой до пытошных застенков.
- Энто кто чьему нраву перечит? – опять завёл свою шарманку Ждан.

Мне опять пришлось выступить третейским судьёй, и довести до своих ближайших помощников порядок определения старшинства. Моим вердиктом старшим в походах назначался Афанасий, а при нахождении дома или в иных удельных городах начальником становился Тучков. В любом случае, каждое принятое решение они были обязаны доводить до моего сведения, и за мной оставалось право принять его или отвергнуть.

Несмотря на то, что Суздаль находился от Владимира всего в сорока верстах, к окраинам древней столицы северных русских земель мы подъехали уже затемно.  К тому же заморосил холодный осенний дождик, и я предложил расположиться на ночлег в стародавнем великокняжеском сельце Боголюбове.
- Государь, потерпи, - обратился ко мне Ждан. – Ещё чуток и до Княгинина монастыря доберёмся.  Заночуем в тепле и сухости, отужинаем доброй пищей, а не крестьянской снедью.
- Да пустят ли нас на постой в женский монастырь?
- Кто ж Дмитрия Ивановича Углицкого не пустит?
- Разве есть там, где спать?
- Как не быть то, родимый. Челядь в людских палатах поставим, сами с детьми боярскими в келье твоей матушки разместимся.
- Да как же мы там поместимся?
- Эх, в тесноте, да не в обиде. Не кручинься, всё ладком устроим, - успокаивал меня верный дядька.

Неспешно переговариваясь, мы подъехали к самому городу. Пока я  размышлял, как мы будем объяснять своё появление у ворот города, и не придётся ли нам дожидаться воеводы, для разрешения проехать за стены, навстречу нам двинулся всадник.
- Сёмка, - обрадовался Тучков. – Езжай вперёд, вожем будешь.
Не приближаясь к наверняка надёжно запертым вратам Владимира, конюх, доставивший мне своим отсутствием столько волнений, повёл наш отряд в сторону вдоль городских укреплений. В темноте стены казались неприступными, но стоило чуть приглядеться, сразу становилось ясно, что их лучшие времена далеко в прошлом. Земляные валы осели, ров местами до верха заполнился сброшенным туда мусором, деревянные городни разъехались и зияли провалами. Вдруг наш проводник остановился, и чуть подумав, направился прямо к чернеющему в полусотне шагов валу. Тут же мой дядька дал команду и моего коня крепко подхватили под уздцы спешившиеся служки. Приглядевшись, я понял, что в этом месте находчивые горожане протоптали тропинку, прямо через осыпавшиеся укрепления. Преодолеть их оказалось не сложнее, чем неглубокую балку.
Дальше наш путь лежал так же вдоль стены, но уже внутри города. Сколько я не присматривался, так и не смог разглядеть ни решёток, ни караулов. Отличие, в плане ночной охраны, от Москвы оказалось разительным.
Оставив позади пару десятков извилистых улиц и переулков, мы, наконец, приблизились к конечной цели нашего путешествия. Едва наш отряд, чавкая по уличной грязи копытами своих лошадей, приблизился к монастырской ограде, заскрипела отворяемая калитка. Пригибаясь к луке седла, я, вслед за спутниками, проехал внутрь обители. Там нас уже ждало немалое количество народа. Кто-то из ожидавших нас служек бросился принимать поводья, кто-то освещал нам путь факелом. Меня верхом, держа под уздцы, подвели к высокому крыльцу двухэтажных хором. Не успел я соскочить с коня, как ко мне в объятия, с пронзительным криком, бросилась дородная женщина.
Хоть я её не узнал, догадаться, кто это могла быть, не составляло никакого труда.
- Доброго здравия, матушка, - фраза являлась столь же заурядной, сколь и необходимой.
- Сыночек, голубок мой сизый, уж не чаяла увидеться, - заливалась слезами родительница.
Хотя чем жалобней инокиня Марфа, урождённая Мария Нагая, причитала, чем горючее она рыдала, тем сильнее во мне крепла вера, что всё происходящее не более чем актёрская работа на публику. Не знаю, откуда взялось у меня это убеждение в фальшивости происходящего. То ли от того, что, не смотря на плач, моя здешняя мать ни разу не прервала свой монолог и не сбилась ни в одном слове. То ли от того, что цеплялась она за меня уверенно, фиксируя в объятьях как в борцовском захвате, не давая вырваться и убежать, как бы мне этого не хотелось.
Наконец представление с названием «встреча любящей матерью блудного сына» завершилось, и меня повели вверх по лестнице в палаты. Пройдя через несколько горниц, мы оказались в трапезной палате. Столы стояли уже накрытыми, уставленные на них яства поражали изобилием.

Посадив меня во главе стола, матушка примостилась рядом и тут же шуганула намеревавшегося усесться с нами Ждана. Вообще, оказалось, что немудрёную мебель расставили так, что расстояние от ближайшего сотрапезника до меня вышло шагов десять, да и сидели мы с матерью выше всех, на какой-то, уставленной на помост лавке.
Удивлению моему не было предела. Поразили меня кушанья. Мне и прежде доводилось питаться в монастырях, но такой разнообразной снеди и разносолов я раньше не видел.
- Как поживаете матушка?
- Как же яз могу поживать? В тягости и лишениях, света белого в своей кельюшке не вижу, всё терзаюсь как там мой сыночек, мой соколик ясный, поживает.
- Келья твоя матушка, надеюсь, не слишком мала? – меня кольнуло раскаяние за то, что эта довольно молодая женщина обречена остаток своих дней провести в каменном мешке.
- Невелика, как видишь, - вздохнула монахиня.
- Где вижу? – не понял я намёка.
- Дык вот, - бывшая царица обвела рукой.
- Эта горница? -  до меня по-прежнему не доходило.
- Палаты,  вот сии убогие палаты и есть моя тихая келлия, - развела руками моя мать.

У меня, в самом прямом смысле, упала челюсть. Значит вот эти-то двухэтажные хоромы, и являлись скромной кельей родительницы моего здешнего тела.
- Не так уж эти палаты и дурны,- мне хотелось сказать, что для монастыря они слишком роскошны, но я удержался.
- Да-а?  - довольно склочно протянула матушка. –  Ты на терем царевны Параскевы поди-ка погляди! У ней и светлицы в вышину в три рядка, и своя конюшня, и голубятня даже пристроена для потешек с птицами. А за что ей? Это ведь братец твой сводный её облагодетельствовал, раньше то она в Горицком монастыре, в курной избёнке вековала.  А она-то ведь тока царевна, потому как муж ей царевичем помер, да к тому ж бесплодная. А язм есть царица, вдова царя и мать наследника престола всея Руси! А терплю такие обиды и поношения.
Инокиня Марфа после таких слов даже собралась поплакать, но, видимо, весь запас слёз она истратила ещё во дворе, потому дело обошлось лишь всхлипами да громким высмаркиванием.

Пожилой стольник почтительно поднёс к нашему столу блюдо с разделанным  оленёнком. Я с удивлением наблюдал, как мать выхватила из груды жареной плоти кость с огромным куском мяса и жадно впилась в него зубами. В процессе еды она откинула за плечи свою подбитую тёмным соболиным мехом   накидку - палию, явив на свет шёлковую рясу и украшенный драгоценными камнями серебряный крест.
На моих глазах оказались повергнуты в прах все известные мне устои монашеской жизни. Я ведь доподлинно знал, что в этой эпохе монашествующим  строго заповедано питаться любой мясной пищей. Даже в праздничные дни их самой изысканной пищей должны были оставаться рыба и растительное масло. Крайне порицалось религиозными правилами нахождение в келье любых посторонних людей, тем более другого пола. Тут же гуляло с полсотни народа, да и, похоже, проживало с пару десятков разнополых слуг.  Прислуживал гостям и собственный монахини виночерпий, причём я готов был ручаться, что разливаемый им напиток, совершенно не церковный кагор. Для полноты картины не хватало только музыкантов и скоморохов, но я подозревал, что если гости разгуляются и до этого дело дойдёт.

Утолив голод, старица Марфа приступила к просвещению своего неразумного отпрыска. За неполные полчаса на меня обрушился поток бесполезной информации. Мне поведали обо всех перенесённых за четыре года обидах, явных и мнимых, а так же довели до сведения огромный список недругов и совсем короткий перечень друзей.  Не дожидаясь конца повествования, я сделал для себя несомненный вывод – моя номинальная родительница оказалась полностью поражена эгоцентризмом. Причины этого события лежали на поверхности. Местные власти, как государственные, так и церковные, явно полностью потакали высокородной инокине. Видимо, никто не желал ссор с матерью наследника престола. На этом фоне у женщины, и ранее наделённой незаурядным эгоизмом, крайне разрослось самомнение.  Судя по её словам, царский трон находился от нас на расстоянии вытянутой руки, оставалось только не растеряться, вовремя свою десницу протянуть, и взять столь вожделенную власть.

- Приводили ко мне ведунью, - горячо шептала мне матушка. – Бабка та узрела, что уже к Сретению царю старому не жить. Надо тебе к этому сроку на Москве быть, сразу повелишь схватить самочинного правителя и его зловредную сестру.
Разглядев в моих глазах немой вопрос, она с прежним пылом продолжила убеждать. – Не сумлевайся, всё по-нашему выйдет, мне сие через заклятое слово в грядущем ведунья показала.
- Да кто моего приказа послушается?
-  Тебе через две седмицы полных тринадцать лет стукнет, - наставительно произнесла бывшая удельная княгиня. - Твой батюшка, государь Иван Васильевич, как раз в этом возрасте самовластно на отчий престол сел. А как сие случилось?
- Как?
- Да вернувшись из-под Волоколамска с охотничьей забавы, велел своим псарям схватить первого боярина, Андрея Шуйского, да зарезать  на заднем дворе, без суда и приговора. И никто не посмел твоему отцу перечить, что он велел, то челядь и сделала. Ясно, как надо с дерзким холопом поступить?
Не дождавшись от меня утвердительного ответа, инокиня разозлилась.  – Что ж в тебе за заячья душонка! В чью ж ты породу таким хоронякой то вырос? До седых волос за мамкин подол прятаться станешь? Ладно, сама за тебя постараюсь. Отпишу писульку к оружничему Богдану Яковлевичу, он при оказии за тебя с делом управится. Тока, чтоб ему  не смел ему перечить! Да чтоб из-под руки у него не выходил!

Разговор мне перестал нравиться совершенно, и я резко встав с лавки, потопал из трапезной. Жующие люди оторвались от еды и проводили меня изумлённым взглядом. Инокиня Марфа  пошла вся красными пятнами, но от окрика удержалась. Под её яростным взглядом стихло начавшееся в зале движение и все пирующие снова склонились над своими кушаньями. 

Добравшись до отведённой мне под ночлег палаты, мне пришлось кликнуть Бакшеева и сообщить ему, чтоб готовился к отъезду засветло.  В сильном раздражении я сел на лавку, и прислонившись к стене моментально отключился.  Мне показалось, что не прошло и пары минут, как Афанасий уже тряс меня за плечо и шептал на ухо. -  Все служилые изготовились, князюшка, тебе только дожидаемся.

Выйдя из терема в сырой уличный туман, я вскочил на подведённого коня. Мне не хотелось задерживаться тут даже на минуту. Однако как только мой конь стал разворачиваться, на его пути оказалась закутанная в чёрное женская фигура. Она схватилась одной рукой за поводья, другой уцепилась за стремя, и уткнулась лицом мне в высокий сапог.

- Прости, сынок, за слова непригожие мать свою убогую, - простонала Мария Нагая.- Неужели так и расстанемся, толком не свидевшись?  Не рви сердце материнское, не съезжай со двора без благословления.

Хоть мне и хотелось отпихнуть хитрую интриганку ногой, но нарушать на глазах удельного дворянства общепринятые правила приличия не стоило.  Я сошёл с коня, поклонился и поцеловал спешно поднесённую икону. Потом этот образ завернули в расшитую ткань и бережно передали на сохранение Ждану. Со всеми этими обрядами выезд задержался практически на час. Всё это время инокиня Марфа старательно отыграла роль беспричинно обиженной матери. Когда мы выезжали из подворья обители, она даже рухнула на колени посреди раскисшей грязи и, протягивая ко мне руки, протяжно зарыдала, словно на похоронах.

Мне хотелось как можно скорее покинуть Владимир, но как назло, наш отряд при подъезде к земляному  валу столкнулся с отрядом  городского воеводы. Почтенный старец, окольничий Иван Михайлович Бутурлин, спешил засвидетельствовать своё почтение младшему брату царя. Отделаться от этого убелённого сединами заслуженного воина оказалось никак не возможно.  Поэтому после упорного спора наша кавалькада проследовала к владимирскому Успенскому собору на литургию. Во время торжественного богослужения я разглядывал главный храм древней столицы северной Руси.  Даже в это время, далеко ушедшее от удельного периода, Владимир считался первым среди городов русских и в государевом титуле писался впереди Москвы. Именно здесь, в этом соборе, венчались на княжение первые московские великие князья. 
После церковной службы я вышел на свежий воздух. На улице распогодилось, и от стен храма открылся чудный вид. Внизу плавно извивалась река Клязьма, а за ней от горизонта до горизонта простиралась Залесская Русь.

От восхищённого разглядывания окрестностей меня оторвало деликатное покашливание сзади. Когда я повернулся, старенький воевода с трудом согнулся в поясе и, подметая улицу длинным рукавом, произнёс. – Князь Дмитрей, не побрезгуй нашим угощением, прояви милость, пожалуй к моему скромному столу отобедать.
Отказываться значило нанести серьёзную обиду,  бывалый воин её явно не заслуживал.  Пришлось нам опять отложить выезд и направляться к воеводскому двору. Тот находился в кремле, только вот самой городской цитадели уже практически не существовало. Стены давно сгнили и развалились, крепость выглядела как после артиллерийского обстрела.

- Что ж такой непорядок в городовом деле, - слегка попенял я Бутурлину.
- Яз токмо  с сего года на воеводство сюда расписан,- сконфузился седобородый окольничий.
- Разве нельзя с Нового года хоть чего поправить?
- Так яз всего двадцать дней как на службу сюда из Ливен приехал, разве чего можно успеть?- удивился Иван Михайлович.
Я про себя чертыхнулся, вроде, сколько времени прошло, а что новый год тут начинается с первого сентября, всё никак не привыкну.

Стол у воеводы оказался действительно небогатым. Бутурлин долго извинялся, дескать, вотчинные его людишки ещё не успели подвезти припасы к новому месту службы, а от местного люда корма не велики.

- Уважь старика, говори с ним поласковей, - увещевал меня шёпотом на ухо Ждан. – Их род старый, залуженный, они сейчас с Годуновыми местничают. Судят сии споры не в их пользу, так что у Бутурлиных на род годуновский зуб ныне имеется.
Уговаривать меня особо не пришлось, грубить человеку, проведшему сорок лет в сражениях и походах, я вовсе не собирался. К тому же события прошлого меня сильно интересовали, а воеводе такое внимание к его былым ратным трудам весьма льстило. Вспоминал он неудачную Ливонскую войну, рассказывал про сражения в придонских степях с крымскими татарами и запорожскими казаками.
- Я думал, мы с запорожцами мирно живём, - отреагировал я на его сообщения.
- Все они воры, что донские казаки, что волгские, что черкасы, все одним миром мазаны,- буркнул достопочтенный воевода. – Но донцы и волжане хоть наши воры, исконные, а черкасы чужие, ляшские. Они и промеж собой секутся, за рыбные тони да звериные ловли.
- Кто сечётся?
- Донские разбойники с днепровскими, - пояснил Бутурлин.
- Ну, против татар то они заедино сражаются?
- И такое случается, - согласился воевода. – Кто их там разберёт, когда они с нехристями воюют, а когда милуются.
- Так уж и милуются?
- Всякое я видывал, - вздохнул Иван Михайлович.- Видал, как казаки жизнь свою кладут за веру православную, видал и как прямо басурманам турским да крымским служат.

Мне в очередной раз пришлось задуматься. Что-то в своём мире мне не доводилось слышать, чтоб казаки переходили на службу к своему извечному врагу. Толи и здесь имелись очередные отклонения от моей реальности, толи воевода зачем-то на вольных станичников наговаривал.

- Князь, не в обиду тебе будет сказано, ты ведь молод ещё совсем, во внуки мне годишься, - старика явно обидело недоверие. – Поживи с моё, послужи государю на полуденных рубежах лет двадцать, всякого насмотришься. Сам подумай, с чего сей воровской вольнице жить? Хлеба они не пашут, стад не пасут.
- Рыбу наверно ловят, - неуверенно произнёс я. – Ещё воинская добыча.
- Какая у ночных татей воинская добыча? – начал сердится Бутурлин. – Когда они на войну ходили иначе как наймитами? Яз сколько помню, ни упоминаю случая, чтоб казаки своей волей с ордой на прямой бой выходили. Они оттого жита не сеют и изб не заводят, чтоб на одном месте не оседать. Чуть крымское войско в степь выйдет, как все эти воры со всеми своими атаманами бросают свои пожитки и бегут в чащи, да в те, что поближе к нашим рубежам.
- Нет, ну донцы в степи бьются, охотятся на малые татарские отряды,- принять взгляд воеводы на казачью вольницу я не мог.
- Бьются, - хмыкнул окольничий. – Вор у вора дубинку скрал, вот и вся битва. Барантуют друг на друге, то бишь стада отгоняют, да мстят за обиды, как и промеж кочевыми юртовщиками случается. Все они одной масти. Как татары так же и казаки, не за честь головами рискуют, а за добро награбленное. Хоть, твоя правда, ежели бежать у них не выходит, что у  тех, что у других, жизнь свою на чужие меняют задорого. Ну, так и крыса, в угол загнанная, со свирепостью невиданной бросается.

Похоже, почтенный военноначальник видел во всей этой малой степной войне лишь конкуренцию разных банд.  Что ж, для человека, всю жизнь служившего московским государям, в основном, за честь и почёт, взгляд его был вполне характерный.

- Так вот, послушай, княже, старика, - горячился Бутурлин. – Поселяются сии воры, беглые холопы, рядом с купеческими шляхами. И собирают с торговых людей дань за проезд, дескать, за охрану их от разбойников. А сами-то те первые разбойники и есть, ибо тех, кто без оплаты мимо них едет - грабят и убивают. Случалось, и государевы посольства грабили. Черкасы сели на торговом шляхе из Крыма в Литву, донские казаки на  пути из Азова и Перекопа на Русь, гребенские на сакме от Тамани к Астрахани, да  терских перелазах переняли, через которые купчины к горским людям испокон веку ездили.  Ну а волгские сам ведаешь, где балуют.  Мало сих татей порубежные воеводы перевешали, они всё плодятся, словно тараканы.

Всё это время Ждан довольно сильно пихал меня ногой под лавкой.  Действительно, теоритический спор о роли казаков в охране границы явно не стоил испорченных отношений с многочисленным служилым родом. Поэтому я постарался перевести беседу на более приятные для старика темы. С наибольшим удовольствием Бутурлин вспоминал о тех военных походах, в которых он осуществлял верховное командование, или по здешнему выражению, расписан на большой полк первым воеводой.
- Вот, стало быть, изменили государю пять лет назад черемисы. Яз всех бунтовщиков под корень извёл, все их деревеньки велел выжечь, а семейки крамольников вырубить. До Страшного суда меня помнить будут!
На мой взгляд, тихий марийский народ не заслуживал такого свирепого умиротворения. Хотя, с другой стороны, может эта народность и стала в будущем такой спокойной и мирной, потому что всё буйные её представители встретили на своём пути людей подобных Ивану Михайловичу.

Разговоры и воспоминания о прошедших битвах затянулись за полночь. Только ближе к полудню следующего дня наша удельная дружина оставила за собой древние Золотые ворота и выбралась на московский тракт. Общим советом с Афанасием и Жданом мы решили ехать в Москву. Такой путь, по нашему суждению, должен был снизить подозрительность центральных властей и лично, Бориса Фёдоровича Годунова

+23

3

Ура!!
Димыч вернулся! :):)
С возвращением!
И вот немножко мелких тапков :):)

Димыч написал(а):

Покуда жив и здоров наш великий государь Фёдор Иванович тебе  от распри с первым боярином не жарко не холодно.

Димыч написал(а):

Дальше наш путь лежал так же вдоль стены, но уже внутри города. Сколько я не присматривался, так и не смог разглядеть ни решёток, ни караулов.

Димыч написал(а):

То ли от того, что цеплялась она за меня уверенно, фиксируя в объятьях как в борцовском захвате, не давая вырваться и убежать, как бы мне этого не хотелось.

Везде вместо "нЕ" должно стоять "нИ" Потому как иначе получится отрицание вместо усиления (или как оно там называется :))
И "Толи" в этом и предыдущем предложении слитно надо.

Димыч написал(а):

Действительно, теоритический спор о роли казаков в охране границы явно не стоил испорченных отношений с многочисленным служилым родом.

теорЕтический :)

+1

4

Праздник прямо какой то, я уж и отчаялся автора увидеть, а тут ...

0

5

П. Макаров написал(а):

И вот немножко мелких тапков


Спасибо. поправил

+1

6

Пост 1

Димыч написал(а):

А ежели не поехать – так вовсе озлится может.

с ь

Димыч написал(а):

Проехав через город по московской дороге, мы приблизились к мощной каменной крепости, по совместительству являвшейся священной обителью. Через посад мы проехали неузнанными, к тому же не тратя время на помпезную церемонность.

второе лишнее

Димыч написал(а):

Бают, они с голыми пупками ходят, да в штанах по колено, вот срамота то! А тот то мы в истинную веру окрестим и дело сладим.

через дефис, тут-то

Димыч написал(а):

- Да ты не кручинься, ежели кто тебе тоже, что и я скажет – сразу на плаху

то же

Димыч написал(а):

- Ты жить то на белом свете  хочешь?

через дефис

Димыч написал(а):

Не примет царствующий град удельного князя с его двором, а вот прямому государю, да за которым  стародавние  их бояре, москвичи поклоняться.

без ь

Димыч написал(а):

- Но кто зпт коли не я за тебя чёрные думы то думать будет?- подытожила черница.

через дефис

+1

7

УРА!!! С возвращением, надеюсь вы не пропадете снова.   http://read.amahrov.ru/smile/smile.gif

0

8

Cobra написал(а):

Пост 1


Спасибо большое, за помощь в корректировке. поправил

Отредактировано Димыч (29-10-2013 09:53:29)

0

9

Кстати открою небольшой рояль для форумчан. Я совершенно не знаю о нравах развенчаной княгини Старицкой, хотя судьбу её и её детей описал достоверно. Характер списывал с бабушки и воспитательницы Ивана 4, трансильванки Анны, княгини Глинской. На редкость злопамятная была старушка.

0

10

Пост 2

Димыч написал(а):

- Афанасий, коли не ты, кто скажет то?

через дефис

Димыч написал(а):

-  Дядька  тут совсем не причём, - вырвался из моей груди вздох.
- Княже, сам помысли, как не причём?- начал мне

ни при чём

Димыч написал(а):

Вот Жданка то  раскумекал, чего теряет, коли ты с царёвым шурином сладишь.

через дефис

Димыч написал(а):

Такие то чудеса на Руси случились из-за двух  сотен десятин,

через дефис

Димыч написал(а):

Так что, не обдумав сперва, сразу ввязывать с ним во прю, тоже самое, что угодить как кур во щи.

ввязываться, то же

Димыч написал(а):

- Сейчас яз тебя за энти речи сабелькой то попотчую,- заорал Бакшеев

через дефис

Димыч написал(а):

- Как не быть то, родимый. Челядь в людских палатах поставим,

через дефис

Димыч написал(а):

Сколько я не присматривался, так и не смог разглядеть ни решёток, ни караулов.

ни

Димыч написал(а):

То ли от того, что, не смотря на плач, моя здешняя мать ни разу не прервала свой монолог

слитно

Димыч написал(а):

не давая вырваться и убежать, как бы мне этого не хотелось.

ни

Димыч написал(а):

- Палаты,  вот сии убогие палаты и есть моя тихая келлия, - развела руками моя мать.

келия

Димыч написал(а):

Это ведь братец твой сводный её облагодетельствовал, раньше то она в Горицком монастыре

через дефис

Димыч написал(а):

В чью ж ты породу таким хоронякой то вырос?

через дефис

Димыч написал(а):

– Их род старый, залуженный, они сейчас с Годуновыми местничают.

заслуженный

Димыч написал(а):

- Ну, против татар то они заедино сражаются?

через дефис

Димыч написал(а):

Толи и здесь имелись очередные отклонения от моей реальности, толи воевода зачем-то на вольных станичников наговаривал.

то ли

0


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Конкурса соискателей » продолжение выкладки "Последнего князя удела"