Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Хиты Конкурса соискателей » Рыцари белой мечты


Рыцари белой мечты

Сообщений 1 страница 10 из 672

1

Авторы: Андреев Николай Юрьевич, Бочагов Валерий Сергеевич

Вот с согласия Николая предстовляю наш обьший труд.  http://gardenia.my1.ru/smile/drinks.gif   :writing:
Критака и советы приветствуються!   http://gardenia.my1.ru/smile/wink.gif 

Пролог.
   
   Тяжкий скрип двери, показавшийся вздохом. Она сопротивлялась неожиданному нашествию, не желая открываться. Однако всё же поддалась. Бой оказался слишком неравным: старое, ржавое железо - и мощная рука человека, некогда работавшего подмастерьем в кузне.
   Маленькая, продуваемая вездесущими сквозняками камера номер пять. Восемь шагов длиною, четыре - шириною. Железная кровать приютилась у одной из стен, железный столик и табурет, неподвижные, ввинченные в пол, - у другой. К стене прикрутили полку для посуду, чуть ниже неё, в углу - выносное ведро с тазиком и кувшином для умывания. В двери камеры прорезали окошко для передачи пищи. Над ним - отверстие. Стеклянное. По злой иронии судьбы его называли волчком. Холод - здесь царил жуткий холод. Даже утеплённая любимой шинель не спасла заключённого от простуды. Таково оказалось последнее пристанище адмирала Александра Васильевича Колчака, Верховного правителя России, одного из великих исследователей северных морей, патриота и рыцаря, Авеля среди каинов. Или же - старого чудовища, диктатора почище царя, убийцы, агента иностранных разведок, слуги интервентов и предателя. Того предателя, который даже под угрозой собственной жизни отказывался отдавать в руки "союзников" золотой запас империи. Того, кто сражался за ту Россию, в которую верил. Того, кто до самой своей смерти служил девизу "Ich diehne". Да, адмирал служил до самой своей смерти. Служил своей стране и своему народу. Наверное, он заслужил имя предателя от тех, кто с лёгкостью мог пожертвовать восемью десятыми русской земли ради сохранения своей власти на остальной территории. Для них он точно был изменников и кровопийцей...
   Лицо Колчака осунулось, волосы на голове поседели. Говорят - в одну ночь. Узкие брови были сдвинуты к переносице. Легко угадать, что этот человек очень устал. Не из-за ареста. Он устал от безнадёжной двухлетней борьбы, окончившейся полнейшим крахом. Адмирал почти не ел, спал малыми урывками, нервно бродил по камере после многочисленных и грубых допросов.
   Председатель следственной комиссии Чудновский, особо невзлюбивший адмирала, старался поддеть бывшего Верховного правителя. Заметив, что адмирал с удовольствием пьёт чай, приказал давать его только членам комиссии. И тогда один из членов комиссии, эсер Лукьянчиков, отдал Колчаку свой стакан.
   Но в последний день адмирал стал спокоен. Он почувствовал, понял, что ночью предстоит расстрел. Без суда, без окончания следствия. Боялись опоздать, упустить такую "персону". Колчак стойко воспринял это. С самого начала заключения он предполагал, что всё это кончится чем-то похожим. Похоже, его тюремщики думали точно также.
   Из первопрестольной телеграммой чётко указывалось, как следует поступить...
   
   "Шифром.
   
   Склянскому: Пошлите Смирнову (РВС 5) шифровку: Не распространяйте никаких вестей о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснением, что местные власти до нашего прихода поступали так и так под влиянием угрозы Каппеля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске.
   
   Ленин.
   
   Ещё в январе эта телеграмма уже лежала на столе у "высокого начальства".
   
   
   Дверь камеры открылась. Однако когда заключенный глянул на конвойных, в глазах его читалась решимость. Лучик надежды ещё не погас. К сожалению, уже ничего нельзя было изменить.
   Колчак тяжело поднялся, расправил плечи. Один из пришедших зачитал постановление. Расстрел.
   - Разве суда не будет? - лучик надежды угасал с каждым ударом сердца.
   Ответом было молчание. Сам заключенный и так понимал, что нет. Постановление уже есть. Значит, всё-таки расстрел.
   - Какие есть просьбы и заявления? - нарушил вопросом молчание зачитывавший приказ тюремщик.
   - Могу ли я встретиться с Анной Васильевной Тимирёвой?
   - Нет. Есть ещё какие-нибудь просьбы?
   Колчак качнул головой. Просьб больше не было. Встреча с любимой было последним, чего бы хотел обречённый на смерть.
   Александр Васильевич вышел в коридор, где его окружили конвойные. Лицо обречённого было бледно, но на удивление спокойно. Как же разительно отличалась физиономия коменданта! Тот заметно нервничал, боялся чего-то, ждал, как бы ничего не пошло против плана.
   А из волчка двери одной из камер возлюбленная видела своего любимого в последний раз. Его образа Анна Васильевна никогда не забудет. Лишь им одним Тимирёва будет жить ещё долгие и долгие годы. И через много лет сердце будет биться, едва мелькнёт в мыслях лицо любимого...
   
   Полвека не могу принять -
   Ничем нельзя помочь -
   И всё уходишь ты опять
   В ту роковую ночь.
   Но если я ещё жива
   Наперекор судьбе,
   То только как любовь твоя
   И память о тебе.
   
   Эти строки Анна Васильевна оставит в тысяча девятьсот семидесятом году. Уже пятьдесят лет не будет земле "милой химеры в адмиральской форме".
   
   Вышли в дежурную комнату. Снег трещал под ногами. Было необычайно морозно. Хотя заключенный не замечал холода, как и его конвоиры. Обречённый потянулся к платку, делая вид, что вытирает пот со лба. Уголок ткани был уже у самого рта, когда один из конвоиров почуял неладное и рванул ткань из рук адмирала. Яд. Последний шанс на благородную смерть ушел. Однако Колчак продолжал сохранять молчаливое спокойствие.
   Скоро вывели второго заключённого. Тот был одет в шубу. И тоже не волновался. Шёл уверенным и спокойным шагом. Обречённый на смерть адмирал встретил его кивком головы. Пепеляев. Им вдвоём предстояло уйти в вечность.
   Разбились на улице на два круга. В одном из них был Колчак , в другом - только что выведенный Пепеляев. Тот беспрестанно бормотал молитвы. Может быть, ещё не потерял надежду на спасение? Или грехи отмаливал? Не только свои, но и своих будущих палачей? Всей страны? Этого никогда не узнать. Колчак вдруг вспомнил, в какой день ему предстояло принять смерть, - "День всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников". За два года до того церковь установила это имя для седьмого февраля.
   "Как странно, Анна Васильевна, - Александр Васильевич надеялся, что любимая почувствует, услышит его последние слова, обращённые к ней. - Именно в сегодня мне предстоит исполнить свой последний долг. Я думаю - за что я плачу такой страшной ценой? Я знал борьбу, но не знал счастья победы. Я плачу за вас - я ничего не сделал, чтобы заслужить это счастье. Ничто не даётся даром, любимая Анна Васильевна".
   Колчак высоко поднял голову. Он знал, что идёт на смерть. А воин, настоящий воин, для которого нет большей радости, чем битва, должен с честью, с достоинством, с гордостью принять последний вызов судьбы. Когда-нибудь снова воссияет над Родиной солнце, и любой шаг может принести свет в Россию хоть на секунду. Но всё-таки - раньше. Пусть тюремщики увидят, как уходит в небытиё до последней минуты служивший Родине человек.
   Двинулись вдоль набережной замёрзшей реки. Город ещё спал: раннее утро или поздняя ночь. Улицы и набережная были пустынны. Иркутск спал - или, быть может, боялся показаться, даже зажечь огонь в домах, когда за городом слышался треск словно взбесившихся пулемётов, выстрелы, канонада пушек. В город рвались из последних сил обмороженные, голодные, смертельно уставшие каппелевцы. Они надеялись спасти, мечтали сохранить одного-единственного человека. Рыцаря Белой Мечты. И готовы были отдать всё на свете за один взгляд на него. Многие помнили, как Колчак обходил ряды солдат, награждая героев георгиевскими крестами. Был тут и один молодой солдат, из сибирских крестьян. Едва Александр Васильевич приколол к шинели бойцы Георгия, как слёзы потекли из глаз героя. Колчак слегка смутился, спросил кое-что у ротного. А потом взял ещё один Георгий и приколол его рядом с первым.
   Конвой завернул в переулок, поднимаясь в гору. Шум недалёкого боя здесь был ещё громче. Конвоиры нервничали. Пусть они потом будут рассказывать, что пламя радости за смерть врага народа согревало их и отгоняло страх. Не было этого. Был просто страх за свою жизнь: "Авось беляки встретят да приголубят пулей или штыком за своего Колчака?".
   Молитвы Пепеляева стали громче, некоторые слова даже удавалось разобрать. Показался пригорок. Смерть близилась, а вместе с нею - вечное небытиё, тьма, что навсегда поглотит души двух человек, которым просто не повезло с союзниками.
   Пришли на поляну. Город был вдалеке: освещённый. Иркутск начал просыпаться. Может быть, почувствовал, что Рыцарь гибнет, и радовался этому. Или же стенал от горя. Кто знает...
   - Займите место на этом холме, - приказал командир конвоя.
   Обречённые подчинились.
   Главе палачей казалось, что они будто стали выше. Очень высоким чудился ему сам Рыцарь.
   - Прощайте, адмирал, - сказал читавший до того молитвы Пепеляев.
   - Прощайте, - по-военному коротко ответил обречённый Колчак.
   Ярко светила полная луна, заливая каким-то сказочным, неземным светом. Лица расстрельной команды казались гротескными масками, слепленными из чуть-чуть подтёкшего воска.
   Адмирал выкурил папиросу, милостиво предоставленную ему одним из палачей. Затем спокойной затушил её, застегнулся на все пуговицы и встал по стойке "смирно".
   - Желаете ли, чтобы завязали глаза? - спросил наконец Бурсак, непосредственный начальник расстрельной команды.
   - Считаю, что стоит смерть встретить с раскрытыми глазами, так проще, - ответил адмирал. Внутренне он уже полностью свыкнулся с мыслью о смерти.
   Чудновский, наблюдавший за казнью, шепнул Бурсаку: "Пора".
   - Взвод, по врагам революции - пли! - винтовки наизготовку. Но выстрелы палачей обогнал грохот пушек. Тех, кто спешил на помощь своему Рыцарю. Этот звук был последним в его жизни.
   Потом сделали ещё два залпа по убитым - для верности. Даже тут боялись тех, кого расстреливали.
   - Трупы куда девать? - когда страшное, но давно привычное дело было сделано, спросили командир конвоя и комендант тюрьмы.
   - А в реку, - конвоиры не хотели копать могилы для тех, кого-то только что убили. К тому же Бурсак и Чудновский боялись, что "эсер разболтают, а народ повалит на могилу". А так - концы в воду...
   Трупы уложили на сани-розвальни и покатили к реке. Прорубь присмотрели загодя: монашки из монастыря оттуда воду брали. Подкатили на санях к самой речке. Раздели: а чего добру-то погибать? Сбросили в воду ещё тёплые тела. Сперва - Пепелява, а потом - Колчака, головой вперёд. И они поплыли под тонким слоем замёрзшей воды на север. Родная стихия бережно приняла тело адмирала и понесла в знакомые края, в свою полноправную вотчину. Навсегда...
   Это потом родилась легенда, будто адмирал лично командовал своим расстрелом.
   "К сожалению, расстрелом офицера должен командовать старший или равный по званию. А так как таких тут нет, то придётся мне отдавать приказы команде. Товсь! Целься! Пли!"
   Да, не было такого пафосного, сказочного монолога. Выдумано всё. Однако почему чего-то подобного не выдумывали о тех, кто отдал приказ о расстреле адмирала? Ответ лежит на поверхности. Но каждый сам должен к нему придти.
   Есть ещё одна история, связанная со смертью Колчака. Штабной вагон адмирала выставили на постаменте в Иркутске как символ победы над Верховным правителем, как память о "славной войне". Однако никто их решивших поставить этот "монумент" не мог даже представить, что каждое утро у вагона будут лежать живые цветы. Как у могилы, которую так и не получил адмирал. Власти поставили караул у "памятника". Но всё равно цветы появлялись. И тогда вагон приказано было уничтожить. Но с памятью такого совершить не смогли. До сих пор ещё помнят адмирала, бросившего в море своё наградной кортик. Его тоже всё ищут, и не могут найти. Оружие сгинуло вместе со своим хозяином навечно...
   
   
   
   Кирилл Владимирович Сизов закрыл книгу, массируя виски. Все книги, что касались Гражданской войны, не давались полковнику Главного Разведовательного Управления без душевного трепета. Знаете, когда чувствуешь, что надо сделать что-то очень важное, что-то способное перевернуть весь мир, но понимаешь: не сможешь. Не сможешь повернуть течение времени вспять, не сможешь встать плечом к плечу с рыцарями белой мечты. Белые парадные кители, трёхлинейки и маузеры зажаты в пыльных, грязных руках. И - ни одного патрона. Вместо них - белизна мундиров и ярость в глазах...
   С самого своего детства полковник грезил Гражданской войной и, как ни странно, старинными книгами, героями которых были рыцари и дворяне. В них он видел идеал человека. Верность Родине, преданность Долгу и Чести. Таким должен быть настоящий мужчина. И только там, в книгах, в древности, можно было встретить идеал. Во всяком случае, так думал сам полковник.
   Да, его сверстники вряд ли могли похвастаться познаниями в истории, не подёрнутыми пеленой "классовости" и "красноты". Предками Кирилла были дворяне. Да, как это ни странно звучит, но полковник происходил из далеко не последнего, но обедневшего рода. Имение прадеда Сизова, Евгения Пятеримовича Синова, Синовка, захирело перед Первой мировой. "Барин" оказался не самым рачительным хозяином, жившим на его землях крестьянам чем только мог. Если погорел - иди к Синову. Если неурожай - к Синову. Если свадьба, да приданого дочке недостаёт - всё к нему же, к Синову. Евгений Пятеримович не мог отказать в помощи, это ввергло в бедность семью - но и спасло жизнь. В годину лихолетья, когда крестьяне забирали себе земли помещиков, Евгению Пятеримовичу деревня выделила две коровы, трёх коз да десяток кур с петухом. Не забыли люди добра Синова, и когда красная власть пришла на их земли. Комиссаров не то чтобы не привечали, но и особо им не радовались. "Ленин далеко, да соседи близко!" - мудро рассуждали мужики, помалкивая о том, что семья Сизовых (фамилию "барин" решил от греха подальше сменить) совсем не приезжая, не беглянская, а самая что ни на есть барская. Несколько раз, правда, "гроза" чуть не прогромыхала над головами семьи Евгения Пятеримовича. Но вовремя всё обходилось, правда, глава семьи от волнений быстро стал плох, сердце начало сдавать, и вскоре, за неделю до смерти Ленина, отошёл в мир иной.
   Старшим в семье стал Михаил Евгеньевич, дед Кирилла Владимировича. Он пошёл работать учителем истории в начальную школу, которую организовала новая власть. Трудно, конечно, было привыкнуть к взглядам новой власти на истории, но всё-таки Михаил Евгеньевич свыкся со своим положением. А потом стало легче: при Сталине снова начали Россию не тюрьмой народов считать, а великой страной. И этой стране были нужны герои. Не только новые, но и старые.
   Сын Михаила Сизова. Владимир, рано женился на тихой, интеллигентной однокурснице, в восемнадцать лет, перед самой Великой Отечественной. Пошёл на фронт, дошёл до самой Праги - а потом вернулся на родину, в Синовку. Её так и не переименовали: то ли забыли наречь деревню как-то вроде Чапаевка или Ленинка. А в пятьдесят третьем году, ровно за три дня до смерти Сталина, у Светланы и Владимира Сизовых родился сын Кирилл. Ещё в школе был сметлив и умён не по годам, быстрее остальных решал самые сложные задачи по математике и физике, но более всего увлекался русским языком и историей. Родители решили, что лучше всего для него подойдёт факультет истории МГУ. После окончаня МГУ он как и все был призван. Так получилось что попал Сизов в разведроту 217-го полка 98-й гвардейской воздушно-десантной свирской дивизии. Отдав десанту 5 лет он смог перейти в Главное Разведовательное Управление Генерального Штаба. В этом ему очень помог его командир Лебедев Виталий Михайлович на тот момент возглавивший дивизию.
   Трудно, конечно, было. Служба в десанте а затем и в ГРУ была не легкой но насышеной и интересной. Во многом Сизову помогало то что он как и многие поколения его предков служил родине и не имел права осквернить их память слабостью и малодушием. Ещё до поступления в университет родители поведали Кириллу историю семьи. О том, что никакой он не Сизов, что совсем он не интеллигент, а дворянин, и что родная его деревня - на самом деле его деревня. Вернее, была бы его, не случись двух революций. Кирилл невероятно радостно воспринял это. Ведь с самого детства родители давали ему читать книги о былых временах. Правда, всегда запрещали ему рассказывать об этом своим сверстникам. Да и странные немного эти книги были: пожелтевшая бумага, старинные переплёты, казавшиеся совершенно лишними твёрдые знаки и причудливо выведенные буквы "е". Книги семьи Синовых.
   Булгаковские "Бег" и "Белая гвардия", рукописи Краснова и некоторые книги Мельгунова, чудом уцелевшие в пражских архивах, тайком привезённые в подкладке трофейного чемодана Владимиром с Великой Отечественной войны. Ещё - рукописные копии книжек Леонида Андреева и Ивана Шмелёва. То немногое, что осталось с былых времён, истинное сокровище. Именно благодаря этому сокровищу Кирилл мечтал о рыцарях, дворянах, офицерах. А после рассказов родителей и нескольких рукописных копиях запрещённой в стране литературы, которую всеми правдами и неправдами доставали Синовы, ставшие Сизовыми, появились грёзы о Гражданской войне. О белом кителе и смерти за Единую и Неделимую.
   Однако Сизов научился скрывать свои настоящие убеждения. Незачем его калегам знать что их сослуживец не очень-то верен идеям комунизма. КПСС вызывала у Сизова исключительно тошноту и отврашение.
   Благодаря своей силе воли,уму и таланту он смог сдеать в ГРУ быструю карьеру. Где же ещё можно найти достаточно сведений о времени своих грёз? Только в архивах. Ради исполнения своей мечты Сизов готов был пойти на многое.
   Служба советником в Анголе, участие в создании агентурной сети в Мозамбике, Афган - это лишь немногое, что повидал и пережил прожжённый огнём и жарой, но оставшийся в глубине души мечтателем Сизов.
   Показав незаурядные способности по созданию и организации агентурных сетей, Кирилл Владимирович смог подняться по карьерной лестнице. Сумел наладить контакт со многими влиятельными людьми. Но главное - познакомился и подружился с теми, кто ведал теми архивами, до которых стороннему человеку было не под силу добраться.
   Как ни странно, развал Советского Союза лишь сыграл на руку Кириллу Владимировичу: документы стало проще находить. И постепенно перед полковником открывалась широкая картина краха империи, двоевластия, которое было похуже анархии, и эксперимента небольшой группки людей, посчитавших себя умнее остального народа. А ещё - помощи этим людям. Деньгами, что шли от извечных врагов страны, солдатами, проливавших кровь не хуже средневековых наёмников, и много чем ещё. Но чаще всего в ход шло предательство.
   Очередным доказательством этого стали документы, принесённые другом Сизова, Сергеем Сидоровичем Кирсановым. Историк, работавший в основном по архивам, смог пронести интересную папку. В серой папке по делу о поимке очередного шпиона капитализма оказалось вложено множество невероятно старых бумаг. Причём явно из разных источников: разное качество бумаги, печати, и даже шрифты разнились: то старинный попадался, то новый, советский. Но важнее всего были те факты, что оказались изложены в тех бумагах.
   Кирилл Владимирович с дрожавшими руками принял папку, сказав, что постарается вернуть в самое ближайшее время. Однако Кирсанов заявил, что бумаги могут у Сизова остаться хоть на веки вечные: выносить-то их запрещали из архивов, но кто в то бурное время следил за сохранностью бумаг? При особой сноровке можно было и не такое вынести...
   Первым в глаза бросилась докладная записка одного из чинов полиции. В правом верхнем углу - адресат, начальник столичного отдела полиции. Чуть ниже - имя агента. Эти строки пострадали, кажется, от воды: буквы оказались размыты, так что нормально прочесть не удалось. Какие-то сведения о слежке, об агентурной сети, имена филёров, провокаторов и шпиков. Сведения о некоей княгини...Кажется, первой шла буква "В", но фамилия тоже была "подмыта". А ниже...
   Кирилл Владимирович даже задержал чуть ли не на минуту дыхание. Разум не готов был поверить в то, что видели глаза. "Всего лишь" список лиц, озаглавленный по-деловому просто: "Участники лож кн. Вырубовой". То, за чем историки гонялись многие годы. Масоны! Те самые масоны, настоящие, без маскарадов и мистики. Те, кто творил историю России - по словам одних. Те, кто загубил Россию - по словам других. Те, кого никогда не существовало - по словам третьих.
   Сизов лишь пробежался глазами по списку. Но даже немногие фамилии поражали. Тут были и князья, и думские депутаты, офицеры, члены Временного правительства. И даже двое членов Центрального Комитета большевиков. Ком подкатил к горлу Кирилла Владимировича при прочтении двух имён.
   Радомысльский Овсей-Гершен Аронович и Розенфельд Лев Борисович. Глаза просто отказывались читать дальше. После слов "в партии известные под именами...". Это стало чем-то вроде очередного "переворота" в сознании полковника. Он пока что не готов был поверить, что два этих лидера партии могли принадлежать к масонам. Хотя...почему бы и нет? Кирилл Владимирович решил перейти к другим документам, здраво рассудив, что другие могут оказаться намного интереснее. К сожалению, в самом низу списка, в графе "Подозреваемые в участии и сочувствующие", было несколько человек, которым предстояло сыграть не последнюю роль в судьбе Сизова.
   Кирилла Владимирович стал листать дальше. За документами о том, что в Московском отделении партии большевиков на верховных постах оказалось сразу трое провокаторов, пошла "бухгалтерия". Например, меню кремлёвских работников в голодную пору начала двадцатых годов. Икра, масло, белый хлеб, мясо - когда крестьяне умирали, не сумев попасть в город из-за кордонов. Был отдан приказ не пускать лишние рты в крупные населённые пункты. И люди гибли на дорогах...
   Среди документов, датированных январём-февралём 1917 года, нашлась одна очень интересная фотография. Смутно знакомый человек в мундире контр-адмирала. Короткие, аккуратно уложенные, тёмные волосы. Длинный острый нос. Подбородок со смешной ямочкой. И какие-то печальные глаза. Мешки под ними.
   Этот человек был очень интересен. Но не так, как его окружение.
   Знакомые всё лица! Толстяк Родзянко, с небритой щетиной, в безразмерном фраке. Председатель Думы. Любил он очень воззвания к народу, к царю, к патриотизму. Взывал до самой Октябрьской революции. А потом вовремя спасся из охваченной большевизмом столицы. Судьба была у него затем невероятно интересная...
   Князь Львов. Здесь он держал в левой руке свою широкополую шляпу. На его плечи было накинуто пальто. В правой - зажат кожаный портфель.
   А кто это с ним по соседству? Светловолосый (или седой, на фотографии было не разглядеть), в пенсне, с торчащими в стороны усами...Ба! Сам Милюков. Сизов улыбнулся: он узнал лидера кадетов только благодаря пенсне. Когда-то известного историка остановили на улице и избили черносотенцы. По простой и довольно-таки банальной причине: приняли за еврея. Да, было дело...
   А рядом с ним - Гучков. Та ещё птица. Лидер партии октябристов, решивший, что он единственный, кто знает и понимает армию. Что, собственно, стало одной из причин развала и деморализации солдат на фронте.
   Фото было сделано на фоне набережной. А нет, кажется, поблизости от порта где-то. Кирилл не мог сказать точно: слабоват был в географии северной столицы. А зря, между прочим.
   Ну да ладно, не это было главное. Полковник просматривал документы. Какие-то донесения, несколько фактов из биографии присутствовавших лиц. Но вот, наконец-то - имя контр-адмирала, стоявшего в такой "дружной" компании. А вернее, Великого князя Кирилла Владимировича Романова.
   Сизов точно помнил о нём очень интересный факт. Великий князь (ну да, очередной "выродок" по мнению официальной советской историографии) в первые дни революции изъявил свою готовность помочь всеми силами ...Кому бы вы думали? Ну да. Вот этим самым господам, что стояли возле него. Но только зачем члену правящей династии помогать её политическим убийцам? Сизов не знал. Вернее, знал, но слишком много: разные люди выражали совершенно разные мнения. Решил отомстить, прибрать побольше к власти к рукам, навести порядок, остановить кровопролитие. Всё это, конечно, интересно, но слишком просто.
   Дальнейшие документы оказались донесениями Охранки о существовании заговора против Николая II. Среди его участников упоминали имя и самого Кирилла Владимировича Участников - но не лидеров...
   Сизов рассмеялся: только сейчас полковник подумал, что они с Великим князем и тёзки, и ещё отчества одинаковые. Да, какие только интересные вещи не подбрасывает история! Улыбнувшись тонкой улыбкой человека, знающего очень много важного, но не говорившего и десятой доли известного, Кирилл снова вернулся к документам.
   Постепенно донесения Охранки сменились уже показаниями каких-то агентов. Похоже, Временного правительства. Они твердили, вторя одно и то же: Великий Князь собирается устроить переворот, вернуть династию к власти.
   Сизов резко вернулся к фотографии, едва прочтя это. Теперь он смотрел на этого человека по-иному. Кирилл Романов устроил какую-то свою игру. Сначала - поддержка Временного правительства. Затем - подпольная работа против него. Какова была истинная цель? Жаль, что Великий князь уже больше ничего не скажет: умер, пережив многих революционеров. Какие планы зрели в этой голове?
   Кирилл Владимирович Сизов не знал ответов на свои вопросы. И лишь решил всмотреться повнимательней в этого человека. Его лицо приковало взгляд полковника. А ещё точнее - глаза.
   - Что, если бы план князя удался? - думал вслух Полковник. - Ясно, что он искал поддержки у будущих членов Временного правительства. А если точнее, то у виднейших деятелей России того времени"
   - Зачем? Для чего? Ради власти и влияния, - Сизов рассуждал точно так же, как если бы вербовал шпиона или пытался найти уязвимое место в агентурной сети противника. - Скорее всего, да. И опять же, зачем они ему нужны? Чтобы потом остаться в столице, когда грянет буря. Князь знал о ней. Не мог не знать. Вернее, мог чувствовать это. Потом оказался рядом с правительством.
   И вдруг полковника осенило. Теперь он не отводил взгляда от глаз Романова на фотографии. Князь на самом деле задумывал восстание. А что? Быть постоянно рядом со слабым правительством. Иметь за своей спиной вооружённую силу, связи в обществе, деньги. Стоит только вовремя применить это всё - и вот уже можно брать на блюдечке Временное правительство. Но не сложилось, что-то у Романова пошло не так. Перехитрил сам себя? Или не хватило сил? А может, просто личность оказалась не та, что требуется для переворота, не оказалось у контр-адмирала внутренней силы?
   Кирилл Владимирович подумал, что будь он на месте Великого князя, всё пошло бы иначе. Полковник сделал бы всё возможное, лишь бы Гражданская война - Сцилла и Харибда, разорвавшие империю и её народ на куски - не началась. Ведь у Великого князя, в отличие от тёзки, не было главного: знания. Знания о том, что произойдёт дальше.
   Мысли и планы перемешались в голове Полковника, но глаза продолжали неотрывно смотреть на фотографию. Внезапно Сизову почудилось, будто чёрно-белая фотография обрела цвет, а изображение начало увеличиваться.
   Вот оно уже заполнило всю комнату, затем - всю квартиру. А мгновением позже - весь мир. В глазах Кирилла потемнело. И одновременно уши наполнились самыми разными звуками. Кто-то окликал его. Звал по имени. Просил открыть глаза и посмотреть в объектив...
   Великий князь Кирилл Владимирович Романов открыл глаза. Мир вокруг него продолжал плыть, но голова уже не так болела, как секундой до того. Похоже, мигрень. Матушка иногда жаловалась на неё. Неужели стареет? Да нет, мрак это всё! Просто устал.
   В голове внезапно мелькнула какая-то шальная мысль о перемещении во времени...

Отредактировано Валерий Рус (13-05-2008 22:15:05)

+1

2

Глава 1.
   
   
   Повалил снег. Фотоаппарат наконец-то грянул белой вспышкой, заставившей Кирилла прикрыть глаза. Теперь можно наконец-то надеть шубу! Этот фотограф, господин Гаврилов, попросил, чтобы "судари непременно были без верхней одежды!". Что ж, великому князю и раньше приходилось помёрзнуть.
   Георгий Евгеньевич Львов отказался снять пальто, не желая с ним расставаться. Что ж, потомки запомнят его именно таким, почему-то подумал Кирилл. Ну что за странные мысли всё норовят поселиться его сознании?
   Контр-адмирал попросил разрешения откланяться. Головная боль, которая настигла его во время фотографирования, была лишь предлогом. На самом деле Великий князь находил общество своих "друзей" просто невыносимым. Чего стоил один небритый толстяк Родзянко! Не зря Никки ни во что не ставил председателя Государственной думы. Глядя на его щетину, Кириллу на ум приходили сравнения со свиньями, которых вот-вот должны зарезать. Но Михаил Владимирович был истинным сторонником монархии и даже Никки - в качестве главы этой монархии. Пусть даже родственник не заслужил такого уважения. В случае чего, на Родзянко можно будет полагаться. К тому же - он председатель Думы. А это много значит в неспокойное время.
   И опять в голову пришла мысль: "Ничего это не значит". Эта фраза настигла сознание Кирилла где-то на полпути между Адмиралтейством и Зимним дворцом. Ещё была видна адмиралтейская игла, воспетая поэтами, припорошенная свежевыпавшим снегом. Слева, за хмурым гранитом набережной, застыла закованная в ледовый панцирь Нева.
   А невдалеке уже виднелся и Зимний дворец. Кирилл решил пройтись по набережной напротив "дома Романовых". Великий князь думал, что это поможет выбросить из головы все лишние мысли. Благо никто не должен был мешать: народу в этот час было немного, всех распугал мороз. А ставшая родной стихия, пусть и замурованная в гранитный мешок, помогала успокоиться.
   Кирилл Владимирович опёрся об ограду на Дворцовой набережной. Вгляделся в лёд. И продолжил свои размышления. Милюков и Гучков, вторя друг другу, предлагали великому князю довольно-таки заманчивый план.
   Части Гвардейского экипажа в сопровождении представителей прогрессистов, которые должны были "санкционировать" действия солдат и офицеров, направляются к Могилёву. Где-то между Царским селом и Ставкой гвардейцы останавливают императорский поезд и под многочисленными угрозами заставляют Никки отречься от престола.
   Но это выглядело просто дико, если вдуматься. Например, Гучков дошёл до того, что предложил устранить императрицу Александру Фёдоровну. Кирилл даже думать потребовал прекратить об этом плане: всё-таки, убить человека! Да Никки совершенно откажется иметь какие-либо дела с теми, кто хоть пальцем тронет его семью.
   Одновременно в Петрограде "верные люди", как изволил выразиться Александр Иванович Гучков, объявляют о свершившемся перевороте и разоружают сторонников свергнутого царя.
   Львов же занимал промежуточную позицию между "толстяком" и "двумя юродивыми", как иногда про себя называл Кирилл Родзянко, Гучкова и Милюкова. Георгий Евгеньевич широко раскрытыми глазами вещал о том, что страну ведёт "безумный шофёр". Конечно, под этим "шофёром" князь подразумевал Никки. Но что нужно, чтобы этот водитель стал нормальным? Конечно же, надо просто убрать "немку", изолировать царя от кружения и выставить любые требования. Никки их тотчас исполнит, народ пойдёт за новым "шофёром" (или старым, но уже ставшим нормальным), продолжая войну. Но нельзя пойти путём террора и уничтожения сторонников былой власти. Львов был непреклонен и...
   "Наивен" - снова мелькнула мысль в голове у Кирилла. Однако всего час назад, когда великий князь слушал предложения Георгия Евгеньевича, они казались ему самыми удачными.
   "Нет, в том, что царь пойдёт на любые уступки, едва узнает, что его семья в опасности, - Львов прав, - хладнокровно рассуждал Кирилл. - Но народ не умолкнет и не сядет в машину к новому шофёру. Едва почувствует, что свобода, анархия, безнаказанность мелькнут за поворотом - рванут пограбить, поубивать, повеселиться!"
   По спине Кирилла заструился пот. И не из-за жаркой меховой шубы, в которую был одет великий князь. Нет! Он никогда не думал...подобным образом.
   "Толстяк", "двое юродивых" и "идеалист" (последнее прозвище от Кирилла получил Георгий Евгеньевич Львов) знали, что контр-адмирал из династии Романовых имеет самые смутные понятия о том, как правильно распоряжаться властью и чётко, уверенно, твёрдо управлять страной.
   Многие в Петрограде по поводу и без оного вспоминали предложение Кирилла остановить в Сибири добычу золота. А рабочих отправить на фронт. "К чему золото нам, Никки?" - вопрошал Кирилл Владимирович. Глупое предложение. Особенно помня, сколько солдат маялись в запасных ротах в самом Петрограде: отнюдь не люди были важны. Во всяком случае, людей хватало.
   Нет, не из-за таланта управленца думцы и представитель Земгора решили обратиться к Кириллу. Просто у великого князя был самый лучший и подготовленный боевой отряд в России. Гвардейский флотский экипаж. Краса и гордость Российской армии и флота. Он стал для Кирилла родным. Каждый офицер и нижний чин в нём был кем-то вроде кузена или дядюшки. А вот "двое юродивых" видели в нём лишь группу людей, способную единым махом арестовать царскую семью и поставить в трудное положение императора...
   Кирилл вытер платком пот со лба. Слишком много мыслей, так не похожих на его собственные, вертелось у него в голове.
   - Надо успокоиться. Мне следует заночевать в Адмиралтействе, - прошептал одними губами Кирилл Владимирович, идя прочь от Невы. Родная стихия не принесла успокоения. Наоборот, странные мысли только сильнее лезли в голову. А в кабинете должно было стать полегче.
   Ночь Кирилл провёл в Адмиралтействе. Здесь по распоряжению великого князя поставили мягкий, обитый чёрной кожей диван. На нём он и прилёг, желая найти покой во снах, которых уже давно не видел...
   Но внезапно проснулся посреди ночи, вдруг поняв, что сидит в кресле. Как он там оказался? В руках Романов сжимал один из своих орденов. Он почему-то напомнил ему о Русско-японской войне. Грохот, пламя, тонущий "Петропавловск", холодная вода, показавшаяся ледяной. И нечаянное уже спасение от гибели. К сожалению, многим повезло не так сильно...
   - Что же это я, в конце концов, - вздохнул Кирилл. Зачем он только слушал этих демагогов, Фемистоклов и Солонов, ничего не понимающих в настоящем положении дел, в том, что они могут сотворить?
   Кирилл прикрыл глаза, и перед его внутренним взором внезапно промелькнули какие-то нечёткие образы. Но через мгновение они обретали ясность: это были фотографии.
   Солдаты в шинелях, державшие в руках флаги. С красным полотнищем, между делом отметил Кирилл. Лица их были перекошены в каком-то угаре ярости и злобы. Рядом с ними встали матросы-балтийцы, куря, держа в руках винтовки, пистолеты. На поясе одного из них висели гранаты.
   А за ними - догорающее здание. Это был...
   Кирилл резко раскрыл глаза и тяжело задышал. Впервые он видел подобное. Воображение сыграло злую шутку: контр-адмирал словно видел фотографию давно произошедших событий. Но они ещё не случились: солдаты и матросы стояли перед одним из отделений полиции. Только вчера Кирилл видел это здание в целости и сохранности.
   Романов вдруг подумал, что сходит с ума. А что? Усталость, тревожные предчувствия скорого "взрыва", такие интересные и заманчивые предложения, которые он выслушал утром... Нет, это просто переутомление. Быть может, инфлюэнца? Скорее всего, просто бред начинается. Да, точно, бред! Этим можно объяснить и то, как Кирилл неизвестно как оказался сидящим за столом ещё до пробуждения. И то, какие странные, непонятные, просто-таки дикие мысли упорно лезли к нему в голову...
   Романов попытался заснуть, и вдруг почувствовал, что его рука против воли сомкнулась на ордене. Великий князь попытался разжать её, но тщетно! Пальцы просто не слушались приказов. Даже не немых, а устных!
   Кирилл громким шёпотом начал твердить "разожмись", но пальцы продолжали сжимать орден. Внезапно и вторая рука перестала слушаться великого князя.
   Контр-адмирал похолодел. Что с ним? Что происходит? И вдруг он повалился на диван. А голова заполнилась обрывками мыслей, слов, воспоминаний, имён...
   
   Картина маслом. Какой-то странный лысый человек с бородкой, прижав левую руку к груди, устремил правую вперёд, в зал. Чуть дальше от него целая череда смутно знакомых фигур. И полный зал публики...
   
   "Суда не будет?" - спрашивает у тюремщиков седой человек в шинели. Лицо чисто английского типа. Острое, худое. Но в глазах - огонь. Да это же герой похода барона Толля, вице-адмирал Александр Васильевич. Сейчас он на Черноморском флоте. Лелеет мечту о десанте в Константинополь...
   
   И снова Колчак. Только теперь на нём совершенно другая форма. Чем-то смутно напоминающая британскую или американскую. Почти никаких знаков, кроме полосок на рукава, звездой на кокарде. Адмирал стоит у поручней судна, держа в вытянутой руке золотую саблю.
   - Японцы, наши враги - и те оставили мне оружие. Не достанется оно и вам!- мощный бросок, и метал навсегда погрузился в волны. А адмирал вернулся в свою каюту. Понимая, что это конец...
   
   
   
   Хохот балтийского матроса, обвешанного гранатами и патронными лентами.
   - Глаза хоть завяжите, - просит офицер в изорванном кителе. Морской офицер...
   - Глаза, говоришь, - давится смехом матрос, беря винтовку со вдетым в неё штыком у другого балтийца. - Ну сча завяжем, контра.
   Удар штыка в глаза. Стон, наполненный болью и ненавистью. И кровь, стекающая из пробитых глазниц на гранит набережной. Офицер повалился, судорожно глотая воздух и закрывая ставшие пустыми глазницы. Ещё один удар штыком - и его мучения окончились.
   - В воду гниду, нехай гниёт там, - бросил смеявшийся до того матрос, подходя к очередной жертве.
   
   Неужто Зубатов?! Он самый! Читает какой-то документ. Видно только последние строчки.
   "Да поможетъ Господь Богъ Россiи. Николай"
   Зубатов, откладывая лист бумаги в сторону, открывает ящичек рабочего стола. Достаёт тяжёлый Парабеллум. Прикладывает к виску.
   - Боже, храни Россию. Боже, храни царя, если народ его не сберёг, - на нажимает на курок...
   
   Цепь офицеров в белых кителях, выпачканных в грязи. В руках -винтовки, трёхлинейки и берданки. Видно, что побывали не в одном бою, с честью послужив своему хозяину. А может, даже и не одному...
   Редкая цепь идёт вперёд, не пригибаясь к земле, не останавливаясь, даже не стреляя из винтовок. На их лицах не дрогнул ни один мускул. Они знают, на что идут и зачем. На смерть - за единую и неделимую Россию. Белогвардейцы умирали, чтобы их потомки могли жить свободными. Жаль, что их мечтам не суждено было сбыться скоро...
   Грязь хлюпает под ногами. Почему они не стреляют?
   Свист пуль. И вдруг -прекратился. Кто-то впереди поднялся с земли и побежал прочь.
   Почему не стреляют? - Патронов нет. Только штыки...
   Беглеца настигла пуля. В спину. Какой-то латыш в кожаном пальто снял палец с курка и снова приник к земле.
   
   Толпа людей в полностью красной одежде идёт в атаку. Их просто замечательно видно в летнем леску, на фоне зелёной травы и молодой коры деревьев.
   - От они у меня сейчас. Данила, пали! - радостно улыбается, утирая ладонью нос, бородатый человек в солдатской рубахе и рабочей кепке. - Будут знать, как тряпки бабьи надевать!
   Пулемётная трель - и люди в красной одежде попадали на землю. Кто-то - прячась от пулемётчика. Кто-то - не успев спрятаться, зарыться в землю, настигнутый очередью.
   "Почему позади обоих отрядов одинаковые, красные флаги?" - рождается и умирает мысль. И ижевские и воткинские рабочие стреляют по таким же рабочим, с соседних областей и даже заводов. Русские стреляют по русским. И не видно этому конца да краю...
   
   Высокий, стройная, хорошо подобранная фигура старого кавалериста, два Георгиевских креста на изящно сшитом кителе, доброе выражение на красивом, энергичном лице с выразительными, проникающими в самую душу глазами. Подчинённые души не чаяли в своём генерале Келлере.
   Неутомимый кавалерист, делавший по сто верст в сутки, слезая с седла лишь для того, чтобы переменить измученного коня, он был примером для всех. В трудные моменты лично водил полки в атаку и был дважды ранен. Когда он появлялся перед полками в своей волчьей папахе и в чекмене Оренбургского казачьего войска, щеголяя молодцеватой посадкой, чувствовалось, как трепетали сердца обожавших его людей, готовых по первому его слову, по одному мановению руки броситься куда угодно и совершить чудеса храбрости.
   Стены Святой Софии и Богдан Хмельницкий молча взирали на трёх человек, шедших мимо сквера. Залп из-за деревьев. Потом - ещё залп, теперь винтовки караульных довершили дело. Одиннадцать пуль, а потом ещё и штыки - только так смогли навсегда ниспровергнуть этого колосса отнюдь не на глиняных ногах...
   Кирилл Владимирович нервно сглотнул. Такого с ним никогда не было. Руки его тряслись: будто бы сам, мгновение назад, сидел за тем пулемётом. Или закрывал лицо руками, чтобы не видеть крови, хлещущей из ставших пустыми глазниц морского офицера. Или...Да были десятки или!
   И выглядело это так...Так, как будто бы всё уже было, свершилось, стало достоянием истории много-много лет назад. И Романов сам был свидетелем этому.
   Кирилл не мог ничего понять. Вдруг возникла мысль, что надо напиться. Он её сразу же отбросил - глупость. Так ничего не сделаешь со всеми теми ужасами, что проносятся в голове. После сладкого забытья это снова придёт. Откуда-то из глубины души пришло осознание, что видения будут с ним всегда. Потому что они - не видения. Потому что это правда. Потому что это уже было...
   Казалось, ещё совсем немного - и Кирилл поймёт. Поймёт, что все они означали.
   - Нужно о другом думать. Нужно. Иначе окончательно рассудком подвинусь. Будет первый Великий князь-пациент домов общественного призрения...
   Кирилл снова вернулся на диван. Успокоение всё не приходило. Поэтому он решил подумать над делами. Как минимум над тем, о чём говорили представители Думы. Намечают всё сделать после четырнадцатого февраля. Демонстрации рабочих, пикеты. И вдруг - царь под нажимом думцев (а точнее, угрозами расправы с семьёй) принимает конституцию. "Юродивый" Милюков занимает долгожданное место в министерстве. Всё удалось. Все счастливы.
   И только сейчас Кирилл понимает, что пришедшие к нему люди боятся. Боятся толпы, которая может поднять революцию. Поверни демонстрация к Зимнему или в Царское, примкни к ней многочисленные солдаты, ни разу не нюхавшие пороха в настоящему бою, разоружив полицию, - и думцы не смогут ничего поделать. Сколько братской крови прольётся!
   Романов, утром даже не думавший ничего говорить Никки, внезапно пожелал бежать к царице, к министрам, надеясь предупредить о готовящихся делах. Однако менее чем через удар сердца ноги сами отказались идти.
   "Охранка уже знает. Не стоит волноваться" - всплыло в голове.
   Кирилл Владимирович похолодел. Всё это всё меньше и меньше ему нравилось.
   Тело не повинуется разуму. Странные видения и мысли. Может, всё вокруг - сон? И сейчас Кирилл лежит в Зимнем или в больничной палате, а вокруг собрался консилиум врачей, решающих, как лечить горячку?
   Нет, вряд ли. Бред или сон не может быть таким естественным. Натуральным. Осязаемым. И в то же время - таким странным. Например, что за глупые видения? Что за лысый, с бородкой...
   - А я ведь где-то его видел. Или слышал про него, - вдруг осенило Кирилла.
   Но почему-то казалось, что в образе того человека не хватает одной очень важной вещи. Что-то связано с головой. Но что именно? Не какая-то же кепка должна на ней быть! Здесь не хвата...Кепка? Да, именно!
   Образ Ленина в кепке живо предстал перед мысленным взором Кирилла. Постойте! Точно! Этого человека зовут Владимир Ленин. Но откуда всплыло его имя? Романов был уверен, что ещё утром вряд ли бы смог даже вспомнить внешность этого ...Владимира Ильича. И к тому же Ленина совсем не Ленином звали, оказывается. Это тоже только мгновение назад всплыло в голове у Кирилла.
   Слишком много всего для одного человека. Голова командира Гвардейского экипажа шла кругом. Что с ним творится? Кирилл повалился на диван. Кожаная обивка потеплела. Руки Романова затряслись. Такого с ним не было даже в день гибели "Петропавловска". Даже когда смерть была кругом: в огне горящего корабля, в толще воды, в обломках обшивки и палубы, Кирилл не боялся.
   Сейчас же то, что с ним происходило, повергло Великого князя в ужас. Просто животный ужас. Но Романов не мог ничего с собою поделать. Тело отказывалось подчиняться разуму, порождавшему непонятные и жуткие видения.
   Вот и они снова пришли...
   
   Тихоня Духонин. Тонкие усики - натуральный мушкетёр! Таким место в романах Дюма, а не в наше дикое время.
   Сидит в каком-то вагоне. Беседует с кем-то. Бубнит под нос что-то о поступке, который должен пробудить армию от кровавого сна.
   Внезапно дверь купе открылась. Показался какой-то хмурый тип в кожаной куртке и кепке. На плече - кобура с маузером. К карману приколота совершенно глупая красная ленточка.
   Позади него - несколько солдат и матросов. Вид ещё более озверелый, чем у их предводителя. Человек в кожанке бросает несколько резких фраз. Духонин спокойно встаёт, поднимает высоко голову и идёт вперёд. Конвоиры, похоже, ошалели от такой наглости: расступились перед "контрой", дали дорогу.
   Вагон окружён озверелой толпой. Штыки винтовок колют воздух, надеясь умыться кровью. Духонин с поистине дьявольским спокойствием смотрит на это, делает шаг вперёд, командир конвоиров толкает его в толпу, на штыки...
   И штыки пьют тёплую кровь, которую так желали. Пьют и не могут напиться...
   
   Средних лет мужчина в мундире генерала от кавалерии сидел за столом. Виски его уже тронула седина. Но лицо оставалось моложавым. Глаза не утратили ясность и резкость. Полукруглые чёрные брови подчёркивали мужественный взгляд.
   На письменном столе в беспорядке валялись бумаги. Шашка, вынутая из ножен, упавших на пол, лежала поверх документов.
   Генерал снял какой-то орден со своего мундира. Кажется, Георгий.
   - Если не я, то кто? Всколыхнётся православный Тихий Дон...
   В его недрогнувшей руке оказался пистолет. Мгновенье - и всё кончено...
   
   Закололо в левой части груди. Сердце. Кирилл не мог без боли терпеть эти видения. Постепенно Великий князь начал осознавать, кто были эти погибшие. Кто их убил. Они воевали за Россию. За ту Россию, в которую верили и любили. Сражались до конца. И гибли, если верили и знали, что иначе стране помочь нельзя.
   Но что было с Россией?
   Война? Нет. Хуже. Много хуже: безумие. Безумие ярости, безумие людей, которые кроме разрушения, убийства, ограблений поездов и террора.
   - Откуда я...- обратился было сам к себе Кирилл, но замолчал. Где-то в глубине сознания он знал. Знал, что было. И что будет.
   Романов тяжело вздохнул. Одновременно его рука, сжимавшая до того орден, расслабилась. И поддалась хозяину. Кирилл снова встал с дивана. Ноги снова его слушались. Хоть что-то радовало. А вот мысли... Мысли снова текли в разные стороны. И одно за другим приходили видения.
   
   Заснеженные улицы ночного Петрограда. Дикий мороз и ветер. Вьюга. Какие-то люди, одетые во что попало, идут с винтовками наперевес в подворотню. И топчут ногами плакат "Вся власть Учредительному собранию!"...
   
   Белый конь плывёт за уходящим далеко-далеко кораблём. И тонет, не в силах догнать стального титана. А на палубе плачет офицер в потрёпанном мундире, давным-давно утратившем белизну...
   
   Молодой человек с обмороженными ногами отдаёт приказы идущим рядом с ним людям. Снег. Жуткий мороз. Кашель и стоны больных и умирающих людей. И лишь холодная решимость в глазах людей. Они идут спасать своего Адмирала. Остальное - неважно. Пусть смерть - но в обмен на жизнь белого Авеля. Жаль только, что тот молодой человек, Каппель, так никогда и не увидит своего Адмирала, найдя вечный приют на чужой земле...
   
   Это всё - рыцари белой мечты. Герои Белого движения.
   "Что это? - Не что, а кто. Это люди, которые сражались до последнего, лишь бы отстоять Единую и Неделимую, Великую, славную Россию. Они знали, что такое честь и долг. Не все. Но многие. Их враги были ещё хуже. Много хуже. Ты...Я знаю. Мы видели"
   Похоже, Кирилл начал говорить сам с собою. Но это почему-то совсем не волновало его.
   "Когда это произойдёт? Или произошло? - Это начнётся, едва старый режим рухнет. Император Николай II, Никки отречётся. Затем, даже на настоящее дело не набравшись сил, "первый гражданин России" отдаст судьбу своей Родины в руки кучки людей. Ты...Мы...Я уже знаем их. Милюков, Гучков, Керенский, Львов...Ещё несколько имён, чуть менее известных. Они начнут раздирать страну, заигрывая с будущими противниками Белого движения. С большевиками. А Керенский отдаст им власть. Семья отрёкшегося царя будет зверски убита. Многих Романовых постигнет та же участь. Офицеры, солдаты, крестьяне, рабочие - патриоты - погибнут в борьбе с новыми хозяевами страны. Но им не хватит сил. Слишком тяжёлое бремя достанется людям. Они не смогут его нести. И Россия, которая тебе...мне...нам известна, канет в небытиё. Навсегда.
   Этого нельзя допустить! - Я знаю. Но только ты можешь сделать это. Нет, даже так: мы.
   Кто - мы? - Великий князь Кирилл Владимирович Романов, контр-адмирал, глава Гвардейского экипажа. Тот, кто может спасти Россию и империю. И Кирилл Владимирович Сизов, полковник Главного Разведовательного Управления Генерального Штаба Российской Федерации. Тот, кто знает, как их спасти. Ну что, ты согласен вместе спасти нашу Родину?
   Я - Романов. И этим всё должно быть сказано. Я морской офицер. И это лучшее доказательство моих слов. Я русский - и это последний довод"
   Кириллу Романову вдруг привиделась улыбка отдалёно похожего на него человека.
   "Я знал, что ты это скажешь"
   Мгновенье - и нестерпимая боль пронзила всё тело Кирилла Владимировича. Словно тысячи молотобойцев пробовали свою силу на нём, осколки немецкой шрапнели пробивали грудь, а ледяная морская вода снова окружала его со всех сторон. От боли нельзя было продохнуть.
   Кирилл повалился на пол, сжавшись в комок. Челюсть сводило от боли, глаза хотелось выцарапать, а сердце - вырвать из груди.
   Но постепенно боль стала проходить. И разум Кирилла, пока боль отступала, менялся. Катарсис нужен был, чтобы два разума, Сизова и Романова, смогли слиться в один. Дабы новое сознание могло руководить телом, оно стало перестраивать организм, примериваться, подновлять.
   И когда всё это удалось сделать, на полу кабинета валялся уже не Кирилл Романов или Кирилл Сизов. Нет, лежал кто-то средний между ними. Одновременно оба этих человека - и всё-таки ни один из них. Появился совершенно новый человек. Внешностью он ничем не отличался от Кирилла Романова, любимца светского общества и первого гонщика империи, разве что взглядом. Вот тот был истинно сизовским: цепкий, холодный, подмечающий малейшие ошибки и слабые места противника.
   Кирилл поднялся с пола. Сел за стол. И первым делом начал составлять письма некоторым людям, не самым известным, конечно. Но именно им отводились первые места в плане, который окончательно созрел в разуме Кирилла Сизова, запертом целый день в сознании Кирилла Романова.
   Это был единственно удачный уже по мнению обоих Кириллов план. Хитрый, с несколькими обходными манёврами. Чем-то он напоминал гонку. Гонку, в которой один становится победителем, а другой, сорвавшись с трассы, гибнет под обломками собственной машины.
   Пока рука Кирилла выводила строки, его губы напевали песню. Она пришла из той части памяти, которая принадлежала полковнику Сизову...
   Пройдёт совсем немного времени, и её станут петь всем, кому дорога прежняя Россия. Хотя бы часть её...
   
   
   
   Слышишь, гвардеец? - война началася,
   За Правое Дело, в поход собирайся.
  Мы Смело в бой пойдём за Русь святую,
   И, как один, прольём кровь молодую.
   Рвутся снаряды, трещат пулемёты,
   Скоро покончим с врагами расчёты.
   Мы смело в бой пойдём за Русь святую...
   И, как один, прольём кровь молодую
   Вот показались красные цепи,
   С ними мы будем драться до смерти.
   Мы смело в бой пойдём за Русь святую...
   И, как один, прольём кровь молодую
   Вечная память павшим героям,
   Честь отдадим им воинским строем.
   Мы смело в бой пойдём за Русь святую,
   И, как один, прольём кровь молодую
   Русь наводнили чуждые силы,
   Честь опозорена, храм осквернили.
   Мы смело в бой пойдём за Русь святую,
   И, как один, прольём кровь молодую
   От силы несметной сквозь лихолетья
   Честь отстояли юнкера и кадеты.
   Мы Смело в бой пойдём за Русь святую,
   И, как один, прольём кровь молодую...

Отредактировано Валерий Рус (13-05-2008 15:24:54)

0

3

гм.
ПМСМ неплохо...

0

4

Глава 2.
   
      Кирилл только под утро закончил письма. Их было не так уж и много, но слова трудно давались ему в ту ночь. Как избежать всех "острых углов", но одновременно дать понять, что надвигается буря, которой ещё не было равных в истории?
      Однако Романов...Или Сизов? Или оба? Хотя, какое это уже имело значение? Ведь теперь был только один человек. И помыслы его были направлены только на одно дело.
      Это было свойство, перешедшее Великому князю от Сизова. Без целеустремлённости, понимания важности цели Кирилл Владимирович никогда не стал бы работником ГРУ. Юность сделала его двуличным: на службе и даже в кругу ближайших друзей не было человека, более преданного делу строителей светлого будущего и партии. Сослуживцы шутили, что только четверо человек могли бы похвастаться тем, что знают "Капитал" наизусть: Маркс, Энгельс, Ленин и, конечно же, Кирилл Сизов. Правда, в знаниях последнего было несколько больше уверенности. Всё-таки у Ильича уже не получится спросить. Как и у Карла с Фридрихом.
      Но глубоко внутри Сизова всегда прятался романтик. Да, белые тоже были не идеальными людьми. Во всяком случае, не все. Многие были готовы пойти на подлость, предательство, бегство, низость. Многие презирали красных, называя их быдлом и мародёрами, копошившимися в чреве рухнувшей страны, а потом переходили на их сторону по разным причинам.
      Но ведь белые были всего лишь людьми. И у них были свои слабости. Однако Сизов не знал ни одного из лидеров движения, кто разжёг бы огонь ненависти, призыва к гражданской войне против своего народа, ратовал за поражение своей страны, или спокойно разъезжал в пломбированном вагоне, который благосклонно предоставил бы правитель государства, с которым Родина ведёт борьбу.
      Был, конечно, для Сизова один из белых, кто вызывал отвращение: барон Унгерн. Он не жалел ни чужих, ни своих (своих даже меньше жалел). Пролилось много крови по его указаниям. При захвате Урги вырезали всё еврейское население столицы Монголии. Однако в глазах Сизова "творец коммунизма" был ничем не лучше Кровавого барона: ведь по его попустительстве погибло в десятки и сотни раз больше людей, чем по приказанию барона Унгерна.
      Двуличие, двойная жизнь нелегко давались Кириллу. Продвижение по карьерной лестнице, устремление к сокрытым тайнам, хранившимся в архивах, желание докопаться до правды, понять, суть Гражданской войны - и постоянные депрессии. Упадки настроения, которые еле-еле удавалось скрывать, ссылаясь на усталость от работы. Тогда Сизов с головой уходил в своё дело, в работу с агентурой, карьеру. "Топил" себя в повседневности, лишь бы отвлечься от тяжёлых мыслей и тёмных чувств.
      После развала Союза это стало намного проще. Как-то слишком много людей стали заявлять, что всегда были противниками рухнувшей власти, пытались вести с ней скрытую войну.
      Как грибы после напоенного радиоактивной пылью дождя вырастали демократические, либеральные, анархические, даже монархические движения и кружки. Стало намного легче. И ещё горше: свобода превратилась во вседозволенность, вседозволенность - в безнаказанность, а безнаказанность - в анархию и кровь. Это до боли напоминало зарождение коммунистической власти. Только никакой войны, которую почти удалось выиграть, не понадобилось для краха государства. Правильно сказали на Западе: всесильное Политбюро подняло руки кверху и сказало: "Мы сдаёмся".
      Именно после той разрухи Сизов всё более укреплялся в своей правоте: красный путь был неправильным. Хотя бы методами, которыми он создавался. Красным он стал от крови, а не от чего-либо ещё...
     
      К вечеру второго февраля Великий князь Кирилл Романов вернулся домой. Там его встречала его любимая Даки, Виктория Фёдоровна.
      Самая красивая женщина, которую когда-либо встречал Кирилл Романов. Сизов, впрочем, не очень оценил внешность немки. Но затаился на время.
      - Я так ждала тебя! Где ты был, Кирилл? По городу всё чаще ходят глупые слухи о недовольстве. Будто бы бунт назревает: чернь решится пролить благородную кровь, - внезапно Даки замолчала. - Что с тобой, тебе нехорошо? Ты какой-то другой сегодня...
      - Даки, не бойся, всё хорошо. Просто я окончательно понял, что Господь не зря сохранил мне жизнь в грохочущем аду "Петропавловска".
      Сизов решил, что речь Кирилла слишком пафосная. Но - что поделаешь? Ведь всё-таки Романов говорил правду... А пока Кирилл радовался возвращению к Даки, его посланцы с письмами уже спешили в самые разные уголки империи...
     
      Выглядевший старше своих лет человек в вице-адмиральской форме нервно ходил по своей маленькой каюте.
      Сейчас на лице, состоявшем словно из одних нервов, особенно были видны морщины, залегшие в уголках рта, оттенённого синевой очень коротко выстриженных усов и бороды. Глаза устремились куда-то вдаль, к желанной и неблизкой цели. Вместе с поистине ястребиным, очень крупным носом это делало вице-адмирала похожим на птицу.
   Как человек, адмирал подкупал собеседников искренностью, честностью и прямотой. Он, будучи скромен и строк к себе, отличался добротой и отзывчивостью к другим. Чистота души Колчака находила выражение в его обворожительной улыбке, делавшей обычное строгое лицо адмирала по-детски привлекательным. Александр Васильевич был замкнутым, кабинетным человеком. Чтение книг - вот его любимое времяпрепровождение. Очень часто он становился угрюмым, неразговорчивым, а когда говорил, то терял равновесие духа, обнаруживал крайнюю запальчивость и отсутствие душевного равновесия. Но он легко привязывался к людям, которые были постоянно возле него, и говорил с ними охотно и откровенно. Умный, образованный, Колчак блистал в задушевных беседах остроумием и разнообразными знаниями и мог, нисколько не стремясь к этому, очаровать своего собеседника.
      Раздался стук в дверь каюты.
      - Прошу, - бросил вице-адмирал.
      Дверь не без скрипа открылась, и на пороге возник молодой, лет тридцати, офицер, подполковник. Худощавый, в очках, он немного суетился, отдавая честь. Кто бы мог подумать, что это начальник штаба Морской дивизии: впечатление строевого офицера он совершенно не производил.
      - Не до формальностей. Как обстоят дела в дивизии? - перешёл сразу к делу вице-адмирал.
     - Всё хорошо. Некоторые низшие чины жалуются на плохое снабжение. Однако это не только в Морской дивизии, а повсюду.
     - Я знаю. Скажите, готовы ли солдаты в любой момент к исполнению операцию?
     - Частично, - уклончиво ответил подполковник. - Видите ли, Александр Васильевич...Солдаты, как Вы знаете, у нас не самые лучшие. Поэтому я не думаю, что вся дивизия готова в любой момент погрузиться на корабли и отправиться воевать. Но приказу он подчинятся.
      - Хорошо, - Колчак вздохнул. - Благодарю Вас, можете быть свободны. Я как раз и хотел это услышать.
      - Благодарю, - подполковник так и не понял, к чему вообще было его вызывать. - Честь имею.
      Вице-адмирал указал, что кто-нибудь из штаба дивизии должен сообщить о состоянии и моральном духе солдат. Вот и послали Верховского - отдуваться. Правда, он практически не знал настоящего состояния дивизии, начальником штаба которой являлся. Однако подполковник привык бегать по начальству - потому и отправили.
      Александр Васильевич был настолько взволнован, что даже не задумался над тем, что Верховский плохо осведомлён о состоянии в Морской дивизии. Всё из-за письма, совсем недавно доставленного вице-адмиралу. Оно было отправлено Великим князем Кириллом Владимировичем Романовым.
      Колчак знал князя по Порт-Артуру. Вспомнил, какой эффект произвёл взрыв "Петропавловска" и гибель адмирала Макарова. Однажды прошлое на некоторое время снова вернулось: к адмиралу попросился сын Макарова. С очередным проектом по обустройству флота. Правда, кто-то из офицеров предупредил "молодого": "Как потянется Колчак к столу - убегай зигзагами! Иначе свинец умаешься выковыривать".
      И едва Александр Васильевич, потянулся к столу, чтобы достать какую-то бумагу, в надежде отвлечься от пафосного и наполненного романтикой и юношеским романтизмом "прожекта", как младший Макаров ретировался. То есть попросту сбежал из кабинета, в двух-трёх фразах попросив прощения за назойливость и попрощавшись.
      Колчак лишь устало пожал плечами на странное поведение очередного "прожектёра" и уже ждал следующего...
     
      Текст письма был совершенно неожидан. Великий князь писал о создавшемся в Петрограде опасном положении. О том, что вскоре вспыхнет не просто восстание, но - революция.
      "Я уверен, что она поколеблет страну и не даст нам шанса победоносно закончить войну с Врагом. Это нельзя остановить. Это нельзя предотвратить. Его Императорское Величество не хочет никого слышать, кроме свитских. А те ничего не понимают ни в войне, ни в политике, лишь только - в неприкрытой лести.
      Боюсь, настают смутные времена. Кровавые времена, и флот будет очень серьёзно взволнован ими. Столица, я не сомневаюсь, окажется в руках восставших: в Петрограде нет и десятка достойных и умных людей, которые в силах остановить кровопролитие.
      Поэтому я прошу Вас, господин вице-адмирал, удостовериться в боеготовности вверенного Вам флота. Сможете ли Вы в случае беспокойства и волнения в обеих столицах удержать матросов и офицеров в повиновении, отгородить Крым от внешнего мира на некоторый срок, необходимый, чтобы страсти улеглись?
      И ещё. Зная, что Вы не совсем поддерживаете сегодняшнее положение дел, готовы ли в самой сложной обстановке прислушиваться к моим словам? Я надеюсь, что смогу протолкнуть идею скорейшего начала Босфорской операции. Однако в будущей обстановке это будет весьма трудно сделать. Один я вряд ли справлюсь.
      Боюсь, мне придётся пойти на некоторые шаги, которые совершенно меня дискредитируют в глазах широких масс. Сомневаюсь, что иначе мне удастся удержать нашу Родину от поражения в войне. Лишь шагами, ранее представлявшимися невозможными, предательскими и опасными. Но другого пути, которым мы можем победить Врага, я не вижу.
      Уповаю на Господа и на Ваше благоразумие"
      Вот эти строки и не давали Колчаку покоя. О чём хочет сказать Великий князь? На что намекает? Из его слов ясно лишь то, что вскоре произойдёт взрыв, который сметёт царя и правительство. Возможно, так и есть. Всё давно к этому шло. Слабое, безвольное правительство, в котором мог работать только Григорович. И - не пустили его в председателя Совета министров. Милюков правильно говорил, что это или глупость, или измена. Скорее, конечно, второе...
      А Кирилл сознательно идёт на измену (а как иначе понимать его слова о шагах, которые будут походить на предательство?). Но - ради Родины. Ради победы. Не будь слов о борьбе с Врагом, с Центральными державами, Колчак давно выкинул бы эту бумажку.
      Но...Чего нельзя сделать ради победы в этой войне? Нет, никакой подлости нельзя допустить, ничего такого, что может запятнать радость победы. Но -победа...Но - бесчестие предательства...Но - война...
      Вице-адмирал стал нервничать ещё больше. И всё-таки прошло семь или восемь минут, а Колчак уже сидит за столом, составляя ответ. Ради тени победы, ради Босфорской операции, ради России...
      Меньше чем через час ответное письмо отправилось вместе с черноморским матросом и солдатом Гвардейского морского экипажа к Кириллу, в Петроград. А вместе с ними ещё и конверт для Анны. Колчак сильно скучал по своей любимой. И спешил сообщить ей о том, что предложил ему Романов...
     
     
      Играл полковой оркестр. Офицеры и солдаты, уставшие за день, ужинали за общими столами. Это было как никогда важно: только здесь, в дивизии Маннергейма, расположенной в окрестностях Кишинёва, поддерживалась дисциплина. И одновременно генерал-майор пытался сблизить солдат и офицеров после отхода к Кишинёву. Русские конные полки собирались вокруг этого города: их переводили с разных участков Румынского фронта для отдыха и приведения себя в порядок после казавшихся бесконечными боёв.
     Карл Густав Маннергейм, сидевший за одним из столов, вспоминал католическое Рождество. Вечером офицеры, решившие сделать своему командиру приятное, преподнесли в подарок набор немецких зажигалок. Все - трофейные. Можно сказать, что за каждую из них солдаты проливали свою кровь. А утром, двадцать шестого декабря, дивизия вновь вступила в бой.
   Внезапно трапезу барона Маннергейма прервали.
      - Ваше превосходительство, к Вам вестовой, - отдал под козырёк Пётр Лещенко. Офицер-артиллерист, он пополнил ряды дивизии совсем недавно, но уже успел получить известность и уважение среди низших чинов офицерства за свой потрясающий голос. Многие говорили, что Петру после окончания войны стоит попробовать свои силы и поступить, скажем, в оперу. На это Лещенко лишь отшучивался, и говорил, что подумает над этим, входя с войсками в захваченную Вену. Он не сомневался, что скоро война закончится...
      Карл Густав Маннергейм был не настолько уверен в этом. Хотя тоже считал, что полгода или год - и сможет вернуться в свой любимый Петроград.
      - Хорошо. Надеюсь, это новости о нашем победном наступлении, - пытался отшутиться барон.
      - Разве только оно развёрнуто Гвардейским морским экипажем, Ваше превосходительство, - поддержал шутку Лещенко.
      Маннергейм, услышав, кто к нему явился, поспешил. Было очень любопытно, что тут делает посыльный от Великого князя Кирилла Владимировича Романова: вряд ли кто-то иной решился бы воспользоваться услугами подчинённых контр-адмирала.
      В здании, приспособленном под казармы, барона ожидал морской офицер. Молодой, лет тридцати, безусый. Лицо его было широким, розовощёким. Светлые волосы, высокие скулы, мягкие глаза - явный славянин.
      Маннергейм на его фоне очень сильно выделялся. Черноволосый, с безукоризненной причёской, тонким острым носом-клювом, подбородком с ямочкой, худым лицом. Он был похож на кого угодно, но только не на русского. Но в глубине билось сердце, в котором всегда было место для России и особенно - Петрограда. Карл Густав очень скучал по этому городу, надеясь добиться отпуска этой зимой и поехать в столицу. К тому же его туда гнали слухи, становившиеся день ото дня страшней и темней.
   - Ваше превосходительство, у меня для Вас письмо от Великого князя. Изволите ли ознакомиться? - офицер достал из-за отворота мундира тонкий конверт, сложенный вдвое.
   - Великий князь не говорил, что побудило его отправить мне письмо? - спросил Маннергейм, принимая протянутый конверт.
   - Никак нет, но...
   - Хорошо. Надеюсь, Вы ещё задержитесь у нас? Позвольте пригласить Вас к столу. Уверен, что Вы проголодались с дороги. А я пока что ознакомлюсь с посланием Великого князя. И ещё...- Карл Густав, как это ни странно, слегка замялся. - Вы не могли бы рассказать, как там, в Петрограде?
      - Боюсь, что обстановка там не самая лучшая. Зреют новые стачки. Как бы не допустить нового Кровавого воскресенья. Но позвольте всё-таки последовать Вашему приглашению и занять место за столом. Я действительно устал с дороги.
      - Прошу Вас. Распорядитесь, чтобы Вам подали на стол.
      Карл прошёл вглубь казарм, к одному из столов. Обычно офицеры играли за ним в карты или обсуждали последние новости из с фронта.
      После короткого приветствия шли весьма интересные строки.
      "...быть может, к концу месяца так получится, что Ваше присутствие будет весьма необходимо в Петрограде. Скорее всего, ближе к марту в столице вспыхнут давно ожидаемые беспорядки. К сожалению, сомневаюсь, что Его Императорское Величество сможет их подавить: обстановка явно не в его пользу. Посему прошу Вас выехать в столицу. Я буду ждать Вашего прибытия. Мне необходимо поговорить весьма о многом.
      Скажем, готовы ли Вы будете возглавить другое подразделение, а не вверенную в данный момент Вам дивизию? Предположим, где-нибудь возле Петрограда. Обстоятельства могут так сложиться, что Северный фронт, и даже Балтийский флот, будут намного важнее, чем Румынский.
      Прошу Вас подумать над моими словами. Уверяю, что они имеют под собой весьма определённую основу..."
      Барон помнил Кирилла как весьма недалёкого человека. Скорее, Великий князь был гонщиком, прокладывающим новую автомобильную трассу по горам. Он вилял, юлил, бросался от одного проекта к другому, от кружка - к кружку. И, кажется, верил, что ему предстоит великая миссия.
      Однако и Густав, как Колчак, хотел сперва отбросить в сторону глупое послание. Барон так бы и сделал, если бы не упоминание о некоторых вещах, о которых Кирилл Владимирович просто не мог знать.
      Скажем, какую бутылку и какого шампанского выставили офицеры под Рождество для своего командира. Как Великий князь узнал? Это была какая-то мистика. Но в мистику Густав не верил. Во всяком случае, до сего момента. А ещё Романов писал о том, что грядущие события могут нанести вред Петрограду. Для Маннергейма этот город значил слишком много.
      Аптекарский переулок. Именно там он жил после приезда в Петербург, у своей крёстной матери, баронессы Скалон. До сих пор Густав помнил, как удивил портного Карла Норденштрема. Не скаредностью или чем-либо ещё. Нет, - педантичностью.
      Или, скажем, словно это было пять или шесть минут назад, перед глазами представал облик первой пары гвардейских коней. Светло-гнедой масти, ровного дыхания, прекрасного сложения. На иных в ту пору барон и не захотел бы ездить.
      Шпалерная улица. Мороз, лёгкий снежок на мостовой. Раннее утро. Только недавно Империя вошла в новый, 1891 год. Густав в николаевской шинели с бобровым воротником, полковой фуражке (красный околышек на ней тогда особенно выделялся), приезжает в штаб Кавалергардского полка. Да, столица империи навсегда оставила след в душе Маннергейма. И если ей грозила опасность, то он был готов поверить в мистику. К тому же и вправду отпуск не помешает...
      Также Кирилл просил поговорить с Сахаровым, командующим Румынским фронтом, и сообщить сомнения и волнения Романова насчёт ближайшего будущего империи. А также намекнуть на то, что вскоре обстановка в стране совершенно переменится...
     
     
      С самого утра шестого февраля генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин был на нервах. Вчера ему пришлось думать над ответом любимой, Ксении. В письме она спрашивала, если у них появится ребёнок, не станет ли Антон Иванович меньше любить её? Конечно же, ответ был ясен. Но Деникин волновался, как бы в его сердце нашлось место для детей. Вдруг он сможет любить, горячо, пылко, неистово, лишь Ксению?
      Да ещё и от Великого князя Кирилла Владимировича пришло письмо. Это было более чем странно. Романов не имел никакого отношения к сыну крепостного крестьянина и польки?
      Однако письмо было наполнено такими мелкими деталями и с первого взгляда вроде и незначительными деталями, что складывалось впечатление, будто бы хороший приятель слал весточку.
      Но вот после приветствий и тех самых "дружеских штришков" шли не самые радостные вести. Петроград, скорее всего, будет охвачен восстанием. Потом оно вполне может перелиться в революцию. И это "принесёт не конституционную монархию, не достойное великого народа государственное устройство, не прекращение засилья немцев", а разруху и кровь. Это принесёт гражданскую войну. И те, кто не попытается остановить катастрофу или смягчить её последствия, вольно или невольно, станут изменниками и предателями своего народа и своей страны.
      Деникин не мог спокойно читать эти строки. Романов задел потаённые струны души генерал-лейтенанта. На лысине выступил пот, густые усы чуть-чуть двигались вместе с узкими губами. Ясные, чистые, честные глаза готовы были вот-вот наполниться слезами. Руки бессильно сжимались.
      Антон Иванович решил ответить Кириллу Владимировичу. Заодно смог бы отправить письмо горячо любимой Ксении...
     
      Ещё множество писем разошлось по фронтам и флотам вместе с нижними чинами Гвардейского корпуса и просто надёжными людьми, на которых Романов мог бы положиться. Все они были посланы под самыми благовидными предлогами: Сизов по старой привычке решил перестраховаться. Каждому посланцу были даны подробнейшие инструкции, что следует делать даже при намёке на угрозу сохранности тайны переписки.
      Сказывалось прошлое. Однако если бы кто-то из особо исполнительных офицеров полиции или разведки.
      А утром третьего февраля Кирилл отправился в Ставку, повидаться с Никки. Вдруг он всё-таки сможет убедить императора в опасности? Выложить все карты, сказать, что в Кирилле теперь две личности -значит скорее не спасти империю, а угодить в дом общественного презрения. Или в какую-нибудь заграничную лечебницу.
      Оставалось только уповать на силу убеждения. И на то, что Николай II окажется не таким сильным фаталистом, каким его считали.
      Однако сознание Кирилла Романова говорило, что царь вряд ли прислушается. А если даже обратит внимание - то спросит мнение царицы и придворных.
      Только в крайнем случае, в жуткой и опасной обстановке царь иногда проявлял совершенно несвойственную ему решительность и твёрдость. Жаль, что опасной обстановка должна быть именно в глазах Николая, а не всей страны или окружения.
      Кирилл не надеялся на победу. Но попытаться стоило...
      Поезд уносил Великого князя в Ставку. Там ждал его первый настоящий "бой" за империю, который суждено было проиграть...
     
     
      В просторном кабинете двое очень не похожих друг на друга людей склонились над картой. Она уже была потёртой от частого использования, пестрела от всевозможных рисованных флажков, стрелок, маршрутов передвижения войск и тому подобных вещей.
      Однако двое офицеров всё своё внимание обратили отнюдь не на контуры местности, по которым сейчас шли победоносные отряды. На карте лежал раскрытый конверт. Рядом, скомканное, было и его содержимое: письмо, исписанное весьма знакомым одному из офицеров почерком.
      - Николай Николаевич, что Вы думаете по поводу сего образца эпистолярного жанра? - внезапно нарушил молчание один из офицеров.
      Вид его был довольно-таки колоритен. Мундир с приколотым Георгием, плотно облегавший далеко не худое тело. Полные щёки, спрятавшийся в густой бороде подбородок, прищуренные глаза. Солдаты в шутку называли его "ханом": так вполне могли выглядеть потомки Чингисхана. А Николай Николаевич Юденич и не хотел этого отрицать: подобные сравнения ему льстили. Хотя бы потому, что многие Чингизиды не были лишены полководческого дара. А уж некоторые из этого множества...
      Вторым человеком в кабинете, по какой-то превратности судьбы, тоже Николай Николаевич. Вот только его фамилию многие и не упоминали: и так ясно. Романов. Николаша Романов, дядя царя.
      Полная противоположность Юденичу по внешности. Короткая бородка, сухощавое телосложение, седые волосы, подтянутость. Такое впечатление, будто ещё минута - и он выйдет на парад, командовать эскадроном гусар, невероятно жутко грассируя.
      Два Николая сошлись характерами, достигнув согласия в командовании Кавказским фронтом. Может быть, именно поэтому на этом театре военных действия были достигнуты потрясающие успехи. Казалось: совсем чуть-чуть, и Порта падёт к ногам Орла.
      Однако, похоже, скоро успехам мог настать конец. Только два часа назад пришло письмо из столицы, от Великого князя Кирилла. Он писал, что вскоре начнутся беспорядки, сама династия поколеблется, и нужно немедленно что-то делать.
      - И, неслыханное дело, этот морячок, - флот и его офицеры не были кумирами Николая Николаевича Романова. Отнюдь. - Пишет какие-то глупости! Надо ему поменьше вина потреблять.
      - Я считаю, - попытался утихомирить князя Юденич. - Что надо прислушаться к голосу Кирилла Владимировича. Вы же знаете, в столице неспокойно, уже несколько раз трон мог пошатнуться. Вдруг это тот случай, когда страна стоит на пороге новой революции? В Петрограде хватает своих Робеспьеров и Дантонов. Даже Вам...
      - Вздор! Кирилл, скорее всего, считает всё это остроумной шуткой. Мой племянник думает, будто сам может справиться и с внутренними врагами, и с внешними. Так пусть справляется. И не лезет в мою армию. Уничтожьте эти чернильные глупости!
      Великий князь отвернулся от скомканного листка. А вот его тёзка не решился так обходиться с бумагой. Вдруг Кирилл Владимирович вовсе и не шутит, но имеет полные основания бить тревогу? Но вот его предложение, вернее, намёк в случае непредвиденной ситуации прислушиваться (то есть, конечно же, подчиняться) - полнейший вздор. Никто из Николаев в этом кабинете не стал бы даже прислушиваться к этому бреду. Какой-то морской офицер, всего лишь командующий речными флотилиями и Гвардейским экипажем, будет отдавать приказы целому фронту? Бессмыслица.
      Юденич сжал потрёпанное письмо в кулаке. И продолжил с Великим князем обсуждение планов наступления на Месопотамию. Жаль, что Сизов не имел возможности дочитать до конца список лиц, которые подозревались в участии или сочувствии к масонским ложам Вырубовой. Тогда бы он, наверное, сопоставил два факта. Первый: то, что Николая Николаевича в своё время назначили Главковерхом по настоятельным "просьбам" французского правительства, которые более походили на требования или даже приказы. И второй факт: то, что французское правительство того времени будут потом называть "масонским филиалом"...

Отредактировано Валерий Рус (13-05-2008 15:27:10)

0

5

Глава 3.
   
   
   Поезд пришёл в Могилёв с заметным опозданием. Кирилл Владимирович, однако, был этому только рад: было время для обдумывания своих предстоящих действий.
   Как всегда в подобных случаях, очень помогали бумага и чернила. Несколько минут - и уже появлялись первые заметки, упорядоченные в несколько пунктов. Часть сознания Сизова, правда. Плохо представляла, как можно удобно писать жутко неудобной позолоченной перьевой ручкой - казалась слишком тяжёлой. Однако Великий князь прекрасно справлялся, совершенно не замечая тяжести металла.
   - Так-с, - пробубнил себе под нос Кирилл Владимирович, бросая взгляд на проделанный труд.
   Пять листов, исписанных более или менее ровным почерком Великого князя слов, принадлежавших сознанию Сизова.
   Сперва шло несколько строк, озаглавленных простым и коротким словом: "цель". Она была ясна: предотвращение гражданской войны в том масштабе, в котором она случилась в истории. Или только предстоит ей случиться? Сизов отмахнулся от этих мыслей, стараясь не заострять на них внимания. А то и до сумасшедшего дома недолго. Причём сойдёт с ума не только Великий князь, но и работник ГРУ.
   За целью следовал пункт, обозначенный как "пути к достижению". Здесь лист делился неровной линией на две части. Слева - "долгий, кровавый, ненадёжный". Справа - "быстрый, малой кровью, фантастический".
   Больше всего текста Кирилл Владимирович уделил "долгому" пути. Да и продумал его намного лучше. Благо над чем-то подобным задумывался многие годы. А когда на горизонте замаячила возможность исполнения сокровенных желаний, то с достойным Сизифа рвением взялся за составления чёткого и ясного плана действий.
   Сначала следовало заручиться поддержкой наиболее влиятельных, авторитетны и важных в последующих событиях лиц. А именно тех, кто хотя бы с сотой долей вероятности захотел бы встать на сторону Кирилла. Таких нашлось не так чтобы много, да и к большинству из них уже отправились посланцы князя.
   Александр Васильевич Колчак. Адмирал, командующий Черноморским флотом. На него можно было полагаться, если дать понять: победа зависит от определённых действий, которые указал Кирилл в письме. Колчак, которого Бунин сравнил с Авелем, вполне способен вытерпеть многочисленные лишения, поднять матросов и морских офицеров. К тому же обладает кристально чистой репутацией и немалым авторитетом. Не зря, по некоторым слухам, его прочил в министры своего правительства Лавр Георгиевич Корнилов.
   К нему Кирилл думал обратиться, но сразу же отмёл эту мысль: не подойдёт. Пускай генерала можно считать монархистом, но - честолюбив, ярый противник правящей семьи, сам захочет занять не последние должности в стране в случае чего. Но в своё время отказался отдавать...
   Сизов-Романов рассмеялся, подловив себя на мысли, что забывается, в каком времени находится. Корнилову только предстоит защищать семью Николая II от нападок Петроградского Совета.
   Карл Густав Маннергейм. Кавалер всех орденов империи, скучает по столице, ставшей ему родным городом. Хочет, чтобы всё было "по высшему разряду", со всей возможной точностью и тому подобное. Чем-то походит на английского лорда. К тому же в сувоё время предложит Юденичу помощь в наступлении на Петроград. Но с такими условиями, что кроме отказа Николай Николаевич даже не помыслит что-либо ответить. Барону тоже пошло письмо.
   Антон Иванович Деникин. Сторонник коренных преобразований, но вроде бы за монархию. Правда, конституционную. В Гражданскую будет находиться в натянутых отношениях с Романовыми. Не пустить кое-кого на Юг. Но на него вполне можно полагаться, если пообещать реформы. И указать на то, что будет твориться после падения монархии. В общем-то, уже сделано.
   Юденич и Николай Николаевич Романов. Им Кирилл Владимирович отправил письмо скорее из глупой надежды. Вряд ли они даже прочтут его послание, а тем более - обратят малейшее внимание на его слова. Не любит Николаша морских офицеров, очень даже не любит. Флот и его офицеры - что-то вроде второго сорта для бывшего Верховного главнокомандующего.
   Также Кирилл намеревался обратиться к Алексею Щастному. Единственный человек, которому на Балтике мог довериться Кирилл. Именно Алексей Михайлович пытался спасти Балтийский флот от уничтожения врагом. Спас - а потом его уничтожили уже свои, новые власти России. Правда, звание у Щастного пока что низкое, но Сизов-Романов намеревался исправить это в ближайшее же время. По возвращении в столицу Сизов хотел встретиться с Алексеем Михайловичем.
   Всех этих людей Кирилл хотел использовать в большой и невероятно рискованной "игре". Он не зря решил найти таких разных людей. Каждый должен был дополнять другого. Но сперва их нужно привлечь к идее Сизова-Романова о роли армии и флота в грядущих событиях.
   Едва начнётся последняя неделя царской России, то есть настанут революционные события, Великий князь изъявит свою поддержку Временному правительству. Как именно - уже придумано. Потом добьётся некоторых постов, уступок, и ...
   Что будет после этого, Кирилл не хотел раскрывать даже бумаге. Мало ли!
   Однако был ещё и второй план: быстрый и фантастический. Он состоял в убеждении Николая II немедленно начать преобразования в стране. Удалить неугодных народу министров, согласиться на создание правительства доверия. И, конечно же, предотвратить выступления в двадцатых числах февраля петроградских рабочих. Этого можно добиться, запретив "плановую" манифестацию профсоюзов. Правда, такой план тоже весьма рискован: вдруг запрет станет сигналом к революции? И полыхнёт сильнее, чем после Кровавого воскресенья?
   Народ и так устал от множества проблем, от войны, от бессилия правительства. Люди раздражены императрицей, считают её немецкой шпионкой. Без оснований или нет - тоже не всуё так ясно для Сизова. Маленький, едва тлеющий уголёк, поднесённый к куче тряпья слухов и волнений - загорится гигантский костёр, который уже не потушишь.
   Сизов-Романов не думал, что Николай II прислушается к нему. Скорее всего, просто отнесётся как к очередному глупому слуху из столицы. Но попробовать всё равно стоило. Хотя бы ради успокоения собственной души...
   
   Только проводник, робко постучавшийся в купе, оторвал Кирилла от тягостных раздумий. Длинные-предлинные светлые усы навевали мысли о швейцаре, готовом вот-вот произнести: "Извольте-с пожаловать, барин".
   Однако проводник более ничем не походил на подобострастного встречающего вас у дверей гостиницы работника. Даже лёгкий поклон и обращение "Ваше Сиятельство", скорее всего, исполнены были из одного чувства долга. Проводник повидал великое множество самых разных людей, постоянно приезжавших в Могилёв, в Ставку, к царю, что привычен был и к князьям, и к послам, и к адмиралам.
   - Скоро в Могилёв приезжаем, Ваше Сиятельство.
   - Благодарю, любезный, - кивнул Кирилл, откладывая в сторону ручку и вставая с места. Купе показалось невыносимо душным и мёртвым...
   
   А через каких-то полчаса - морозец, белый снег, люди, снующие на перроне. Кирилла Владимировича встречал автомобиль, присланный от губернатора (в его доме как раз и жил царь), извещённого заранее о приезде высокого гостя. Сизов-Романов не думал, что ему будут рады в Ставке: только недавно между его семьёй и царской наладились пусть и не тёплые, но как минимум - не враждебные отношения.
   Кирилл оценил автомобиль: вместительный, удобный. Однако скорость на таком не разовьёшь, но на поворотах благодаря этому не будет заносить. Словом, машина для те, кто привык к надёжности и комфорту. Кириллу такие авто были не совсем по душе: Великий князь любил скорость. Ветер в лицо, свист в ушах, пальцы в кожаных перчатках обнимают руль, словно возлюбленную Даки. Скорость несла свободу. Такого упоительного чувства нельзя испытать нигде. После гибели "Петропавловска" третий в ряду претендентов на престол заработал лёгкий страх перед открытым морем. При виде пусть и родной, но ничем не ограниченной стихии, слышались крики людей, скрежет металла, взрывы и плеск воды, в которой нашло свою могилу столько людей.
   Сравнительно быстро прибыли к губернаторскому дому. По соседству располагалась городская управа, в которой располагался штаб. Приземистые дома, от которых веяло чем-то глубоко русским, как любил выражаться Никки. В отличие от их гостей, как добавлял затем.
   Беспрестанно в Ставку прибывали самые разные гости: в основном офицеры или представители Думы. В Могилёве располагалось представительство стран Антанты. Где-то тут был и генерал Жанен, этот седой француз с чёрными усами, напоминавший Кириллу (во всяком случае, на фотографиях) скорее жителя Кавказа или Средней Азии. Именно этот француз предаст Колчака, когда власть в Иркутске возьмут сперва левые эсеры, а затем безропотно передадут большевикам.
   Кирилл Владимирович подоспел как раз к завтраку. На нём собиралось обычно человек тридцать, решались некоторые вопросы, император выслушивал просьбы. Затем - начинался "сёркл". Николай II после завтрака, когда гости выходили в гостиную, ходил перед собравшимися, курил, заговаривал то с тем, то с другим.
   Сизов-Романов поспешил в дом. Несколько гвардейцев провели его к императору, в кабинет. Завтрак вскоре должен был начаться, и у Великого князя оставалось некоторое время для приватной беседы.
   Николай II сильно изменился (эта мысль принадлежала Кириллу Романову). Со времени принятия на себя звания Верховного Главнокомандующего, заметно похудел, состарился, осунулся. Стал нервным, чего за ним раньше не замечали. Эспаньолка поредела, в глазах появилась усталость, руки не находили себе места.
   Никки коротко кивнул, увидев входящего в кабинет Кирилла. Подошёл поближе. Великий князь и последний император встретились посередине комнаты. Молчание затянулось. Никки решил его нарушить: глубоко вздохнул, улыбнулся уголками рта, отчего эспаньолка задрожала.
   Всё-таки не зря Никки считали одним из самых тактичных и предупредительных людей. Даже усталость, не самые тёплые чувства к Кириллу и неожиданной встречи с ним не убили чувства такта.
   - Как поживает Даки? Всё ли в порядке у детей?
   - Божьей милостью, всё в порядке. Скучаю, конечно, по мне и по тебе, Никки. Ты не так часто появляешься в столице, среди подданных, - Кирилл начал поворачивать разговор в нужное русло.
   - К сожалению, для блага страны я нужен здесь. Ты даже не можешь представить, как сложно хоть что-то путное сделать. Лишь немногие осознают, что же тут происходит. Ещё немного, и мы одержим победу.
   - Никки, армия - это не вся держава. Знаешь, что сейчас происходит в столице? Я знаю, что министры не всегда пишут о настоящем положении дел. Неужели никто...
   - И ты тоже пришёл рассказывать всяческие глупости о состоянии дел в Петрограде? Про очередную возможность голодного бунта? Хабалов и другие справятся с любым мятежом. Сил у них хватит.
   - Каких сил? Там же запасные, - Кирилл уже начинал нервничать. Сизов не ожидал, что царь настолько не хотел взглянуть в глаза правде. - Полки. Пойманные дезертиры, инвалиды. Никто из них не станет защищать династию. Страна рухнет, когда в Петрограде народ начнёт строить баррикады. Да что там народ! Гарнизон не станет стрелять по своим соотечественникам. И тогда начнётся новая революция. Она разрушит всё: и монархию, и надежды на победу. Мы просто не выстоим, ничего не предпринимая.
   - Бог даст - выстоим, - произнёс с полным душевного напряжения голосом Николай II. Он и вправду оказался страшным фаталистом. И это император? Император был бы хорошим семьянином. Но судьба сделала его властителем огромной страны. А для этой роли Никки не подходил. - Нас ждут, Кирилл. Ты останешься с нами на завтрак? Или приехал только для того, чтобы, - Никки на мгновение задумался. - Чтобы сказать то, что только что сказал?
   - Да. Никки, - Сизов-Романов вздохнул. Последняя надежда убедить Николая II погибла, погребённая под царским фатализмом и верой в то, что народ не пойдёт в ближайшее же время против власти. Как же он ошибался.
   - Хорошо, - Николай II кивнул, как будто самому себе и своим мыслям. - Передай Даки и детям мои наилучшие пожелания.
   - Всенепременно, Никки. Я буду молить Бога, чтобы он защитил тебя и всю нашу страну.
   - Благодарю, - Никки кивнул.
   Эта странная аудиенция наконец-то закончилась. Надежда на спасение страны без использования хитрости, двуличия и даже предательств погибла.
   Теперь предстояло принять на себя крест Великого предателя, и никогда больше не снимать его с себя. Кирилл отправился назад, в Петроград, на поклон к Львову и визит к Керенскому. "Избранные революцией", только они смогут дать необходимое для исполнения плана Кирилла. Иначе - никак...
   - Кирилл Владимирович, могу ли я с Вами поговорить? - у самого выхода Великого князя настиг флигель-адъютант Воейков.
   Обычно именно он составлял компанию Николаю II в игре в домино. Воейков был приятен императору тем. Что практически не лез в разговоры о политике и не поднимал о ней вопросы. Хотя нередко мог так крепко выразиться о состоянии дел, что многие дамы могли жутко покраснеть.
   - Да, конечно, - Кирилл остановился. В его голове метались, словно взбесившиеся львы по вольеру. Зачем он понадобился флигель-адъютанту? - Вас послал догнать меня император?
   - Боюсь, что нет. - Воейков слегка замялся. - Давайте выйдем на свежий воздух, там и поговорим.
   И как только этот храбрец не боялся в своём мундире простыть на улице? Ну что ж, не Кириллу же говорить адъютанту о здоровье. Снег захрустел под сапогами. Ветер, закружив маленькими снежинками, рванулся навстречу Великому князю и Воейкову. Однако флигель-адъютант даже не поморщился от холода. Похоже было, что Воейков полностью погрузился в свои мысли и раздумья насчёт предстоящего разговора.
   - О чём же Вы хотели поговорить? - Кирилл спросил, когда от дома их отделяло шагов пятнадцать или двадцать.
   - Кирилл Владимирович, Вы очень уверенно говорили с Его Императорским Величеством, - Воейков замялся, однако не опустил глаз при взгляде Романова-Сизова. - Да, мне выдалась возможность услышать Ваш разговор с самодержцем. Так вот, Вы очень уверенно говорили с Его Императорским Величеством. У Вас есть какие-либо доказательства того, что в столице затевается революция?
   - Более чем, более чем, - Кирилл сделал многозначительную паузу. - Не только доказательства, но и полнейшая уверенность, что не далее как в конце месяца разразится настоящая буря в Петрограде. Я совершенно не сомневаюсь, что она, если ничего не предпринять, сметёт сегодняшний режим. И нас вместе с ним. Всех нас. Вы понимаете? Но Николай не захотел меня слушать. Теперь мне придётся самому предпринять всё возможное, чтобы хоть как-то спасти то, что ещё возможно.
   Воцарилось молчание. Был слышен только шум всё усиливающегося ветра, да гудки поезда, отправляющегося с далёкой станции.
   - Прошу прощения, но мне здесь больше нечего делать. Моё почтение, - Кирилл склонил голову. - Постарайтесь донести до императора, что если он ничего не предпримет, то мы все погибли.
   - Я постараюсь, - Воейков кивнул и развернулся, направившись обратно к губернаторскому дому.
   Кирилл услышал сквозь порывы ветра, как флигель-адъютант довольно точно выразил в нескольких непечатных словах всё, что думает о нынешних временах. Сизов-Романов не мог с ним не согласиться. В горле разлилась такая горечь, что хотелось промыть его. Даже не водкой, а чистым спиртом. Забыться в пьяном угаре. Но нельзя было этого, нельзя! Нужно было идти вперёд, с высоко поднятой головой, к победе! Но как идти, если чувствуешь, что руки и мысли вязнут в грязи фатализма, бессилия раскрыть императору глаза на то, что творится в стране. Он же даже не захотел выслушать Кирилла до конца! Что ж, придётся идти, стараясь не поднять руки и не проговорить: "Судьба. Я сдаюсь. Ты победила".
   Несколько весьма крепких слов всё-таки слетели с губ Сизова-Романова. Водитель авто, услышав их, с удивлённым лицом воззрился на Великого князя, но ничего не сказал. Наверное, догадался, что за разговор держал Кирилл с императором.
   - Поехали, только помедленней, к вокзалу. Мне больше нечего делать в этом городе.
   - Хорошо, Ваше сиятельство, - водитель почёл за благо обратиться как можно формальнее к своему пассажиру. Вдруг ему что взбредёт в голову в таком состоянии?
   Кирилл жутко хмурился. Его брови были сведены к переносице, взгляд упёрся в одну точку. В груди было неприятное ощущение покалывания. Поминутно Великий князь испускал тяжкие вздохи, посильнее прижимался к сиденью автомобиля, и всё время молчал. Это был один из худших дней в его жизни. Больно, когда надежды, пусть и казавшиеся несбыточными, рушатся на твоих глазах. Так, наверное, чувствовал себя Деникин, уплывая из Крыма в эмиграцию. Или Каледин, приставляя пистолет к виску.
   
   
   Вернувшись в Петроград, домой, Великий князь всё продолжал выглядеть чернее грозовой тучи в первый майский день. Даки постоянно спрашивала, что же произошло, однако Кирилл не хотел и не мог ответить. Во всяком случае, не в тот день. Как сказать любимой жене: "Дорогая, император, уповая на волю Господа Бога, не решился остановить гибель страны?". К тому же так и подмывало добавить пару далеко не ласковых слов.
   Но где-то к утру нового дня тучи начали расходиться: Кирилл снова взял себя в руки. И решил, что пора приступать к исполнению второго плана. Долгого, кровавого, но верного. Сперва - уже ставшее привычным письмо. На этот раз ему предстояло идти не так долго: в Балтийский флот, Алексею Михайловичу Щастному. В тот момент он был всего лишь командиром эскадренного миноносца "Пограничник", но в дальнейшем Шастному отводилась довольно-таки весомая роль. Скажем, именно он выведет в тысяча девятьсот восемнадцатом году Балтийский флот к Кронштадту, спасая от уничтожения или пленения. А потом корабли сдадут в утиль, а самого Щастного расстреляют. Конечно же, за измену Родине. Интересно только, в чём же была измена? В спасении достояния уже Советской республики? Или в том, что врагу не сдался? Или в том, что просто - офицер? Но это уже совсем другая история. К тому же у Кирилла было такое состояние, что лишнее воспоминание о подлостях, совершённых в истории, могло стать опасным. Вдруг бы и правда такими темпами потянуло к водке? Или к такому прохладному, спокойному "товарищу Маузеру?".
   Нет, шальные мысли, прочь! Нельзя предаваться унынию, когда такое дело предстоит. У Сизова иногда опускались руки, когда цель, до исполнения которой всего мгновенье назад было рукой подать, становилась недосягаемой. Особенно депрессии обострялись от чувства того, что приходится скрывать свои убеждения, везде и всюду.
   Кирилл встряхнул головой, прогоняя совершенно лишние в такие моменты думы. Предстояло решить весьма важную проблему: как дать понять Львову и другим министрам ещё не существующего Временного правительства, что Великий князь полностью поддерживает их политику?
   Только будущий министр-председатель мог помочь Сизову-Романову воплотить его планы в жизнь. Рискованно, конечно, было искать его помощи. Кирилл сомневался, что после Февральской революции даже самое страстное желание помочь "Прогрессивному блоку" и Временному комитету не позволит члену рухнувшего царского дома занять мало-мальски серьёзное положение в правительстве. Разве что придётся действовать подлостью и двуличием. Что ж, Сизов вполне на это готов...
   
   
   Николай II самозабвенно играл в домино. Он не обращал внимания на окружающий мир. Разве только изредка поглядывал на вздыхающего, сидящего в кресле Воейкова.
   - Ваше Императорское Величество, разрешите обратиться! -внезапно перешёл на воинское обращение флигель-адъютант.
   Император очень удивился, перевёл взгляд на Воейкова, вздохнул и одобрительно кивнул. Похоже, вскоре самодержцу предстояло услышать что-то о политике. И скорее всего, в не самых красивых выражениях. Скорее, красноречивых.
   - Я считаю, что Великий князь, говорил, пускай и не во всём, очень умные вещи...
   - Не продолжай. Я знаю, что Кирилл был прав. Однако не могу я пойти сейчас на какие-либо страшные шаги. Французское правительство давно требует конституционных преобразований как плату за наши долги. Думцы говорят о правительстве доверия. Народ имеет некоторые проблемы с продовольствием. Я понимаю, что слишком опасно ничего не менять сейчас. Но война...Я не могу поступить, имея даже тень сомнения в полном спокойствии народа в ответ на мои действия. Армия поднимется, начнёт роптать. И это при угрозе ежедневного нападения врага. Бог даст, справимся, переживём зиму. А там уже и война закончится. Можно будет заняться внутренними врагами, как говорит Саша...
   - Эх, Ваше Императорское Величество, - Воейков тяжело вздохнул, и уставился в пол. Щёки его покраснели, однако он не решился сказать те слова, что пришли ему на ум. Князь правильно сказал, что страна катится в пропасть.

Отредактировано Валерий Рус (13-05-2008 15:26:20)

0

6

Глава 4.
   
   
   В прихожей жалось несколько рабочих. Они неуверенно мяли в руках кепки. Отчего кепки? А вы пробовали купить тёплую шапку на меху, когда денег на и хлеб не всегда хватает? Когда ваши жёны доходят до такой крайности, как желание взять булочные? Когда дети жалобно просят: "Папка, а хлебушка сегодня не будет?".
   Во многом из-за этого трое человек стояли в прихожей присяжного поверенного, депутата четвертой Государственной Думы, Александра Фёдоровича Керенского. Они надеялись испросить совета у этого заслужившего доверие работного люда человека, как жить дальше.
   Жена хозяина встречала гостей, пока Александр Фёдорович одевался сообразно случаю. Керенский знал, что недавние мужики, крестьяне легче воспримут аккуратного барина, нежели интеллигента. А что составляет образ барина? Конечно же, лоск и аккуратность. Эти качества придавали хозяину квартиры извечный френч и короткая, бережно уложенная шевелюра.
   - Товарищи. Проходите, что же Вы стоите как на приёме у городничего, - раздался голос Керенского, вышедшего в прихожую. Он мягко улыбался гостям, делая жесты руками, призывавшие рабочим пройти вглубь квартиры.
   - Благодарствуем, - поклонился один из рабочих, постарше. Видимо, именно ему другие рабочие предоставили право говорить от своего лица.
   Гости прошли в гостиную, сели за широкий круглый стол. Жена Керенского, недурная собой, удалилась на кухню, дать указания кухарке приготовить что-нибудь для гостей. Хозяйка дома разительно отличалась от Александра Фёдоровича: депутат-трудовик практически внешность имел заурядную, таких человек десять на дюжину. Может, именно из желания выделиться, кроме намерения изменить существующее положение дел, Керенский подался в политику?
   - Как нынче вам живётся? Сильно прижимают на заводе? Как семьи? - Александр Фёдорович проявлял самое искреннее участие. Или хотел показать, что проявляет.
   - Кось на сикось, Александр Фёдорович, - старший хотел показать уважение к Керенскому, обращаясь по имени-отчеству. Язык не поворачивался по-другому обратиться к такому уважаемому в рабочей среде человеку. - Хлеба не достаёт, денег почти нету. Детишки кушать просят. А что делать, если самому впору живот пояском перетягивать? Жёны каждый вечер спрашивают, когда деньги-то заплатят. Нелегко живётся, Александр Фёдорович. Вот нас тут с дружками с Путиловского-то завода отправили, делегатами.
   Старший немного замялся, подбирая слова. Керенский внимательно смотрел на рабочего. Короткая чёрная бородка, в которой уже появилось серебро. Обветренное лицо, карие глаза, очень много повидавшие в этом мире, изредка дрожавшие руки, сухие пальцы, на которых кожа висела папиросной бумагой. Тёмные пятна залегли под глазами. Видно было, что человек очень сильно уставал в последнее время.
   - Мы тут думаем. Как жить-то дальше так? Устали мы, Александр Фёдорович, да оголодали, пообмёрзли. Не можем мы больше, мочи уж нашей нету. Знаем, что нужна работа народу-то православному. Немчина так и ждёт, когда бы кукиш показать. Ребятушки в окопах и землянках маются, мёрзнут. Не лучше им, чем нам, только хуже даже. И вот порешили спросить совета у такого человека, как ты, Александр Фёдорович. Рассуди: устраивать ли нам сейчас забастовку-то, али пообождать? Потерпеть до тепла, авось полегче станет? Что скажешь, Александр Фёдорович?
   Керенский, внутренне был готов к подобному вопросу. Поэтому и ответ пришёл незамедлительно. Уверенный, красивый, тот, что так нравится простому мужику, уставшему от голода да непосильного труда.
   - Недолго ещё осталось, товарищи, недолго! Надо трудиться на благо народа и страны, на благо таких же простых людей, как и вы. Когда враг вот-вот снова пойдёт на наших братьев и сыновей, когда готовится, - Керенский входил в раж, - борьба с немцами, когда враг ещё не побеждён, надо трудиться на благо нашей родной страны, нашего отечества, ради народа, ради победы.
   Взгляд трудовика устремился вверх. Керенский поднялся на стул: он мог произносить речи только с возвышения, иначе "слова не шли". Александр Фёдорович, не делая никаких пауз, изменил тон своей речи, теперь он стал не пафосно-возвышенным, но яростным, взывавшим к сердцам рабочих:
   - Но и не надо забывать о своих правах, о своём благе, о голодающих детях и жёнах, о самих себе. Надо заявить правительству и царю, находящихся во власти тёмных сил, - Керенский сделал ударение на последних трёх словах, - что рабочий народ не намерен более терпеть такого к себе обращения. Надо заявить, что дальше жить нельзя так, как жили раньше.
   Керенский говорил ещё очень долго. Он упивался возможностью напрямую говорить с "народом", вещать, быть властелином их дум, объектом надежд и чаяний. Да, лидер фракции трудовиков четвёртой Государственной Думы находился в своей любимой стихии. Может, именно из-за своей любви к вниманию других он когда-то перевёлся с филологического факультета на юридический?
   Да и вообще, судьба Александра Фёдоровича Керенского была весьма неординарной. Родился он в Симбирске, городе, который дал России сразу трёх одиозных лидеров революционной эпохи. Первый - Протопопов, последний министр внутренних дел Российской империи. Сам Александр Фёдорович Керенский, сын директора мужской гимназии и средней школы для девочек, и, наконец, Владимир Ильич Ульянов, сын потомственного дворянина, директора симбирского департамента народных училищ.
   Правда, с Ульяновыми у Керенского были связаны не лучшие воспоминания. Когда Александр Ильич, брат будущего лидера большевиков, оказался замешан в заговоре против императора и повешен, то будущему лидеру фракции трудовиков каждый вечер чудилось, что скоро к их дому подъедет карета с опущенными зелёными шторками: после раскрытия заговора по Симбирску прокатилась волна арестов, которые обычно проходили ночью.
   В юности Александр Фёдорович часто прислушивался к разговорам взрослых, обсуждал с отцом литературу и историю - и желал стать актёром или музыкантом. Проучившись в Ташкенте, далёком от европейской части России, получил некоторый "заряд вольнодумства". Как он сам позже говорил, именно в Ташкенте получил возможность непредвзято смотреть на окружающую обстановку, происходящие события, и быстро избавился от веры в благодетельного царя. А летом тысяча восемьсот девяносто девятого года отправился в Санкт-Петербург изучать классическую филологию, историю, юриспруденцию. Многое произошло после этого. Но самой главной датой в жизни Керенского, присяжного поверенного, было избрание по списку трудовиков в Думу в тысяча девятьсот двенадцатом году. А ещё - приглашение в масонскую ложу примерно в то же время.
   Однако ещё в студенческие годы Александр Фёдорович был не чужд политической жизни. Он принимал участие в распространении листовок прокламаций "Союза освобождения". Это была организация, подпольно возникшая вокруг еженедельного журнала "Освобождения". Руководили "Союзом", кроме многочисленных земских деятелей, ещё и представители либеральной и социалистической городской интеллигенции. Например, на собраниях этой организации блистали князья Шаховский и Долгорукий, Петрункевич, Родичев. А потом "Союз освобождения" влился в партию кадетов, созданную после октября тысяча девятьсот пятого года.
   С тем временем у Керенского было связано ещё одно воспоминание, кроме участия в работе "Союза освобождения", - Кровавое воскресенье.
   Людские массы с портретами царя, иконами, гимнами двигались вдоль всего Невского проспекта, направляясь из рабочих районов. Во главе процессии шёл поп Гапон, имевший практически необъяснимое влияние на толпу. Шествие текло неспешно, и Керенский вместе с ним по Невскому, начиная с Литейного. На улицах собрались толпы людей: все хотели увидеть собственными глазами происходящее, посмотреть, что из этого выйдет. Однако ничего не вышло путного, лишь кровь, обагрившая улицы.
   Едва Керенский дошёл до Александровского сада, на противоположной стороне которого располагался Зимний дворе, как послышались звуки трубы, просигналившие боевую готовность для кавалерии. Народ не понял, что значили те звуки, и остановились, не видя, что происходит впереди. Сперва со стороны Генерального штаба вылетел отряд кавалерии, раздались первые залпы. Затем открыл огонь и отряд, стоявший рядом с Адмиралтейством. Первые выстрелы - в воздух, затем - по людям. Несколько человек упали наземь. И вот тогда-то началась настоящая паника, ужас, страх за свою жизнь. Прохожие, в том числе и Керенский, смешавшись с толпой, побежали. Император обманул чаяния народа, желавшего просто мирно подать ему прошения. Это было одной из крупнейших ошибок Николая II. Первая русская революция началась с ошибки императора...
   
   Одно из заседаний масонской ложи началось вскоре после ухода тех трёх рабочих. Они внимательно выслушали речи и советы Керенского, поблагодарили хозяев за угощение, и ушли. А в их глазах уже сверкала уверенность в том, что только шествие, только забастовка, только пикетирование помогут изменить "непорядок". Значит, речь была произнесена не зря.
   Ближе к ночи, когда кухарка ушла в отведённую для неё комнату, Керенский вышел в переднюю встречать своих "братьев". Имён он не любил даже вспоминать, так сильно над ним довлела клятва сохранения тайны. Это был один из немногих церемониалов, сохранённых в новых масонских ложах. Их стали создавать не так давно, обновлёнными: никаких старинных обрядов, помпезности, оккультизма и мистики. Только желание изменить страну к лучшему. И это желание скоро могло исполниться.
   Совет масонских лож старался вербовать в свои ряды как можно больше людей, связанных с политикой. Многие деятели подозревались в участии в собраниях, о причастии к ложам других было доподлинно известно. Полиция, однако, скорее всего не знала об их существовании: она гонялась за теми ложами, которые во главу угла поставили мистицизм и обряды. А если точнее, то глупостями и красивостями. Не более. Настоящего дела "мистики" не делали. Хотя и были связаны с зарубежными ложами. В отличие от "новых", которые связи с заграницей особо не поддерживали.
   Сегодняшнее собрание было особым. На нём, кроме пятёрки членов ложи, участвовал и приглашённый гость. Причём один из самых влиятельных. Он давно уже был связан с масонами. Однако почему-то побаивался этой организации, не желал вступать. Правда, отношение этого гостя к лидерам лож было своеобразным: каким-то заискивающим, подобострастным. Многим это претило, однако Керенскому, похоже, нравилось. Ах да, разве не было ещё сказано, что Александр Фёдорович входил в число лидеров лож, и даже был секретарём их Совета?
   "Братья" приходили порознь, коротко приветствуя хозяина квартиры и занимая свои места за столом. Все они так или иначе были связаны с политической жизнью в стране. Наверное, в определённых кругах возник бы настоящий фурор, распространись информация о членстве этих людей в ложах.
   Последним пришёл гость. Раздался стук в дверь: звонком он решил не пользоваться. Керенский открыл дверь. На пороге возник сжимавший извечную широкополую шляпу, в плаще на плечах человек. Мороз, похоже, его совершенно не пугал: к жуткому холоду он привык ещё в детстве, в Сибири. Маленький кожаный портфель в левой руке. Короткая эспаньолка, давно не видевшая должного ухода. Прищуренные глаза, правая, свободная рука, сжата в подобие кулака. Гость явно нервничал, идя на квартиру Керенского, дабы принять участие в собрании.
   - Георгий Евгеньевич, Вас только и ждут, - Керенский старался подбодрить князя Львова. - Специально не начинали.
   - Я невероятно польщён, Александр Фёдорович, - через силу улыбнулся князь. - Надеюсь, ожидание меня не доставило Вам особых хлопот?
   - Нет, совершенно нет! - Керенский заулыбался. - Пройдёмте, сегодня очень важное заседание.
   - Только после Вас, Александр Фёдорович, - князь Львов чувствовал себя немного неловко в присутствии лидера масонской ложи.
   В комнате началось оживление, едва вошёл Львов. Он коротко кивал в ответ на приветствия, занимая отведённое ему место за столом. Почти незаметно для стороннего наблюдателя его правая рука сжалась в кулак, а затем снова разжалась.
   - Господа, надеюсь, вам не следует вновь напоминать, что всё, о чём мы будем здесь говорить, не должно слететь с ваших уст даже на допросе под пытками, не то что на исповеди? - это было чем-то вроде одной из немногих традиций, установившихся в ложе.
   - Конечно же, нет, - ответил за всех остальных какой-то статный господин. Ему очень бы пошёл полицейский мундир, многие могли бы сказать. И не без оснований.
   - Замечательно. Братья и сёстры, именно сегодня я окончательно понял, что перед нами открылся путь, который приведёт нас к давней великой цели. Старый, прогнивший режим может рухнуть в любую секунду, его надо только ткнуть, как гнилую доску, и гниль рассыплется. Это сделать достаточно легко: стоит лишь только вывести народ на улицу, дать понять, что он в силах покончить с тормозом развития нашей страны, глупостью, сумасшествием и тиранией дураков!
   
   Вне всяких сомнений, Керенский намекал на Протопопова, своего земляка. Как позже вспоминал Александр Фёдорович, изначально последний министр внутренних дел царского правительства производил на него впечатление воспитанного, элегантного, умного человека. Но затем...
   В середине сентября тысяча девятьсот шестнадцатого года. Неожиданно для многих, царь назначил товарища председателя Думы Александра Дмитриевича Протопопва. Он славился своим богатством и крупным земельным владением, некоторое время являлся предводителем дворянства Симбирской губернии. Однако никто не мог понять, почему именно Александр Дмитриевич назначен на столь ответственный пост министра внутренних дел? Да и в его умственном здоровье многие сомневались.
   Керенский посетил Протопопва в его кабинете, практически сразу после назначения министром. Александр Дмитриевич встретил своего земляка в жандармском мундире, она ему невероятно шла, делала его весьма импозантным и эффектным, но никто не мог понять, зачем же Протопопов надел форму.
   Затем Керенский обратил внимание на письменный стол, а точнее, его левый угол. Там, в рамке, находилась репродукция картины Гвидо, на которой автор запечатлел лицо Христа. Если смотреть издалека на изображение, то глаза казались закрытыми, если подойти ближе - можно было явственно понять, что веки подняты.
   Протопопов бросил взгляд на Керенского, улыбнулся, и отметил:
   - Я вижу, Вы удивлены, не правда ли? Вы так пристально всё время рассматривали Его. Я никогда не расстаюсь с Ним. И когда нужно принять какое-то решение, Он указывает мне правильный путь.
   Этот разговор и то, что, как чувствовал лидер фракции трудовиков, происходило, Керенский назвал странным и необъяснимым. Протопопов говорил что-то ещё, однако Александр Фёдорович совершенно его не слушал. Он был ошеломлён, думал, сумасшедший ли новоиспечённый министр внутренних дел, или просто притворяется, что он ловкий шарлатан.
   Министр всё излагал планы спасения России и сплочения её народа. Однако Александр Фёдорович более не обращал на его слова особого внимания. Откланявшись, перебив Протопопова на середине фразы, стремглав помчался в Таврический дворец, в кабинет Родзянко. Там как раз собралось несколько депутатов Думы.
   - Да он сумасшедший, господа! - почти что кричал Керенский, не в силах промолчать.
   - Кто сумасшедший? - переспросил Родзянко.
   И Керенский пересказал всё, чему был свидетелем в кабинете нового министра внутренних дел. Едва дойдя до описания жандармского мундира, Александра Фёдоровича переб перебил Родзянко, рассмеявшись и заулыбавшись. Оказывается, Протопопов и Думу посетил в точно такой же форме.
   А ещё председатель Думы поведал историю назначения Протопопова на место министра. Летом тысяча девятьсот шестнадцатого в Париж, Рим и Лондон совершила поездку парламентская депутация некоторых членов Государственного совета и Думы. Целью, конечно же, упрочение связей и сближение с союзниками. Протопопова назначили главой делегации, и со своей ролью он справился блестяще.
   На обратном пути делегация остановилась на несколько дней в Стокгольме. И там будущий министр внутренних дел встретился с советником германского посольства, немецким банкиром Варбургом. А тот, в свою очередь, являлся другом посла Германии в Швеции Люциуса, занимавшегося вопросами пораженческой пропаганды и заведовал разведывательной работой в России. После известия об этой встрече в России и думе поднялась огромна буря возмущения. Это дело навсегда омрачило репутацию Протопопова, хотя тот и старался доказать, что провёл встречу далеко не по своей инициативе. Никто ему не верил. И все указывали на императора как на автора этой идеи...
   
   - Однако извольте сказать, каким образом, Александр Фёдорович, - встрял в разговор Львов. Похоже, он оказался выразителем мыслей остальных собравшихся на квартире Керенского. - Можно будет вывести народ на улицы, чтобы правительство не предприняло никаких ответных шагов?
   - Наоборот, Георгий Евгеньевич, нам и надо, чтобы правительство дало указание предпринять какие-либо шаги, направленные на замирение трудового народа. Тогда-то наши друзья, - Керенский кивнул в сторону одного из "братьев", на котором очень хорошо смотрелся бы полицейский мундир.
   - Объяснитесь, Александр Фёдорович, прошу Вас, - Львов напрягся, кулак сжался ещё сильнее. - Если, конечно, это не повредит нашему делу.
   - Всё просто, дорогой Георгий Евгеньевич. Сперва рабочие выйдут на манифестации. Я думаю, примерно через неделю или дней десять. Начало этому уже положено. Но, к сожалению, - Александр Фёдорович сделал упор на последнем слове, едва-едва улыбнувшись уголками своих узких губ. Выглядело это, надо признаться, жутковато. - К сожалению, эти действия не получат ощутимой поддержки в Думе. Режим воспользуется попыткой забастовки как предлогом усилить давление на рабочий народ и на опасные для него партии. Полиция ударит по рабочим комитетам. По строго определённым, конечно же. Их список нами загодя составлен для подобных случаев. Конечно же, брожение будет ещё нарастать, и у нас будет возможность начать более активную деятельность. Наши братья и сёстры готовы принять участие в планах ложи. Уверен, что ещё не более месяца, - и гниль навсегда будет вырезана из плоти нашей страны, а над нашим излечившемся отечеством воссияет солнце свободы, равенства и братства!
   Собравшиеся с замиранием сердца слушали речь Керенского. Александр Фёдорович чувствовал себя на вершине мира. Ему вспомнилась его первая политическая речь. Так ярко, словно это было вчера.
   Огромная, казавшаяся тогда Саше Керенскому многотысячной, толпа толпилась у центрального входа, заполнила лестницу, коридоры. Один из студентов второго курса в каком-то неожиданном, удивительном порыве взбежал по лестнице наверх и разразился пламенной, страстной, потрясающей речью, призывая студентов помочь народным массам, их соотечественникам, в извечной освободительной борьбе. Саше Керенскому долго рукоплескали студенты.
   А назавтра его вызвали к ректору. Благодаря безупречной репутации и, в особенности, личности, авторитету и заслугам отца Сашу Керенского оставили в университете. Но - "сослали" в отпуск к семье. Тогда юный бунтарь невероятно гордился этим. Ровно до того, как прибыл домой. Отец Саши был невероятно расстроен выходкой сына. Он легко доказал, что бунтарю вряд ли полностью известно положение народа, его проблемы, чаяния, желания. А чтобы сделать что-либо полезное для стран, надо прилежно учиться, стремиться к знаниям, к труду. Саша легко согласился с этим. Он понял, что почти не знает страны. К сожалению, он так никогда до конца и не узнал своего народа и его повседневной жизни. Но главное - не мог полностью разобраться в "обстановке канатоходца", когда судьба режима висела на волоске.
   - Итак, Александр Фёдорович, - Львов разговаривал с Керенским далеко за полночь, когда "братья" и "сёстры" уже разошлись. - Сегодня, похоже, произошёл знаменательный разговор, не правда ли?
   - Всё так, Георгий Евгеньевич! Но надо ещё очень много сделать, прежде чем всё то, о чём мы говорили этой ночью, претворилось в жизнь. Могу заверить, что примерно то же самое обсуждается и в других ложах. Мы все готовимся сделать последний, решительный шаг на пути к преобразованию нашей страны. Россия заслуживает демократию, правление народа. А не только одного класса. Как утверждают марксисты. Как может жалка горстка рабочих управлять всем трудовым населением? А ещё есть же и интеллигенция, и дворянство, и буржуазия! Решительная глупость - стараться привнести идеи марксистов в Россию, на совершенно не подходящую для этого почву.
   - Ах, Александр Фёдорович, увольте меня от проповедования идей этих циммервальдцев-пораженцев! Земгор и так полнится шепотками о возможности сепаратного мира...
   - Никакого сепаратного мира, ни при каких условиях! - Керенский, похоже, снова входил в демагогический угар. - Мы закончим войну, унёсшую столько жизней нашего народа, и закончим победой! Но, к сожалению, при сегодняшнем режиме добиться этого невозможно. Да, невероятно опасно устраивать революцию во время войны, она может смести страну. Но мы, объединенные великой целью, не допустим этого. Я обещаю, Георгий Евгеньевич.
   - Хорошо. Тогда позвольте откланяться. Завтра предстоит трудный день...
   
   Тяжёлые труды предстояли не только масонам и Львову. Александр Васильевич Колчак писал своей любимой Анне, какое предложение ему пришло от Кирилла Владимировича, строки полнились любовью и ожиданием грядущей бури, которая окажется кровавой, словно Золотой рог во время осады Порт-Артура.
   Карл Густав Маннергейм старался выбить отпуск, чтобы поскорее приехать в дорогой и любимый Петроград. Письмо Великого князя внесло смятение в его душу, и барон хотел выяснить, так ли чудовищна обстановка в столице.
   Антон Иванович Деникин хмурился, глядя на огарок свечи. Его терзали тяжкие думы насчет будущего России. Да, нынешний режим, быть может, из самых худших, что когда-либо видела Россия. Но что, если после его падения случится всё то, о чём писал Великий князь Кирилл? Ведь Деникин давал присягу на верность царю и Отечеству. А клятва офицера стоила едва ли не меньше его жизни.
   И ещё многие и многие люди метались в своих постелях, силясь уснуть. А ещё - надеясь проснуться и узнать, что всё хорошо, что война закончена, что призрак крови и разрухи, призрак революции отступил от России. Но, к сожалению, это были лишь надежды...

0

7

Ну и 5 глава но она ещё не закончена и позже будет дописана.

Глава 5.
   
   
   Жутко мело с самого утра. Февральского солнца, которое должно было невероятно ярким в предвкушении скорой весны, оказывалось совершенно невозможно разглядеть за хлопьями снег, бешено летающими по городу. Сизов-Романов с каждым завыванием ветра, словно желавшего превзойти волчий вой, кутался в соболиную шубу. Однако делал это Кирилл Владимирович скорее по привычке: мысли, полностью занимавшие его голову, лишь разжигали пламя нервов и волнения в Великом князе. Всё утро и всю дорогу до оговоренного места встречи с Георгием Евгеньевичем Львовым Сизов думал, как завести разговор, как вернуться к теме переворота. И как дать понять, что даже в случае падения монархии будущие правители страны могут положиться на третьего в очереди на российский престол? Да, это была задача очень трудная, почти что невозможная. Но - почти. Много раз перед Сизовым вставали "невозможные задачи", в решение которых уже потеряли веру. Спасти пятерых десантников из плена в горах под Пешаваром.
   Отряд пленных солдат, захваченных афганцами в разное время, поднял мятеж. Кто с голыми руками, кто с кое-как раздобытыми дубинками, они поли в свой последний бой. Надсмотрщики не могли понять, как практически безоружные люди могут просто подумать о бунте, не то что осуществить его. Однако они не знали, кто такие русские солдаты. А точнее, советские: на камни падали, издавая последний вздох, полный ненависти к врагу, рядом украинцы и белоруссы, киргизы и русские, татары и грузины. А охрана на лагеря, не в силах совладать с ними, повернула пушки и ударила прямой наводкой. Но даже в смерти наши не сдались...
   Едва узнав о случившемся, началась подготовка операции по спасению людей из подобного лагеря буквально по соседству. Жаль только, что начальство зашевелилось, лишь когда погибло несколько сотен людей. Хорошо, что хотя бы взялись за это. Составление плана полностью легло на плечи Сизова: все или просто отказывались взяться, или перепоручали другим, вот так и дошли до Кирилла Владимировича. Подробности операции даже после развала Союза оставались засекреченными, но результат был налицо: наши пленные солдаты были освобождены. А на одном из многочисленных кладбищ появилось десятка могил, в которых лежали "погибшие при исполнении" спецназовцы. Свобода оказалась оплачена кровью людей, у которых тоже были родственники, дети, близкие. Но говорить о тех героях, что заплатили жизнью за счастье других, было нельзя. Может, именно из-за этого многие люди совершенно не так думали о стране, в которой жили. Ни о горьких поражениях, ни о многочисленных победах, в том числе и на "теневом фронте", не любили говорить. Хотя народ должен был знать своих героев и своих предателей в лицо. Но не знали. Сизов именно тогда получил звание полковника. Всё-таки оценили его работу. И запретили распространяться об участии в этой операции. Матери и жёны избежавших смерти в плену людей так и не смогли узнать имя того, кому они обязаны жизнью своих близких и любимых. Ну а на страницах учебников и пособий для определённых служб появился очередной пример действий по проведению масштабной операции в условиях враждебной местности.
   Нынче же задачка была сложнее. Провернуть то дело, которое Сизов до сих пор считал своим шедевром, только в масштабах целой империи. Нет, конечно, практически ничего общего между этим двумя делами не было. Но только не для Кирилла...
   Местом встречи был избран Таврический сад. Сизов избрал его из-за боязни слежки. Нет, маловероятно было, что за ним следит Охранка, но всё-таки стоило подстраховаться. Кто в здравом уме может подумать, что Великий князь решит встретиться с кем-нибудь из желания обсудить политику или заговор против короны у оплота оппозиции, Государственной Думы? Начальство же в Охранке не настолько тупое, чтобы посчитать это основной причиной встречи - заговор Львова и Кирилла Владимировича против правящего дома. Естественно, двое таких фигур точно должны найти более удобное место. Сизов и сам прекрасно знал логику людей, подобных начальству Охранного отделения: ищут только то, что лежит на поверхности, что-то наиболее простое и легко объяснимое. И чаще всего это и является ошибочным, как раз не тем, чем является на самом деле, - все эти простые причины, лежащие на самой поверхности.
   Заодно и на город посмотреть, оценить будущие позиции. Всё-таки в конце месяца предстояло на них повоевать, и ещё неизвестно, на чьей стороне. Широкие улицы с многочисленными переулками и закоулочками. Мосты, которые на первый взгляд легко перекрыть, но это в тёплое время года. А так - каналы можно и по льду перейти, разве что артиллерией или динамитом можно будет взломать лёд. Зимний дворец стоял у самой набережной, его можно было обстреливать с противоположного берега, или прямо с реки, как это произошло в истории. "Точнее, как это должно было произойти, но не произойдёт" - убеждал себя Сизов.
   Однако нужно наступать организованно, решительно, ходко. Если же идти пьяной и неорганизованной толпой, поминутно посматривая на ближайшие подворотни как на спасительные обители, то это "шествие" быстро захлебнётся собственно кровью. Собственно, будь в феврале тысяча девятьсот семнадцатого года хотя бы десяток толковых людей в руководстве гарнизона и обороны столицы, не боящихся ответственности, - революции бы так и не произошло в тот день. Ведь что было в ту пору? Несколько дней проходили лишь манифестации, которые можно было вполне разогнать силой. Однако на это не пошли. Затем толпа возжелала крови, несколько полков переметнулись на сторону восставших. Несколько полков - из более чем ста тысяч человек. Да, гарнизонные части никуда не годились. Запасники, призывники, уставшие от войны унтеры с забродившими от страха перед посылкой на фронт мозгами. Они оставались "нейтральными", инертными, скучающими, сомневающимися ещё некоторое время после того, как Волынский полк начал пальбу по офицерам. Да и после того, как большая часть гарнизона тоже вскипела, можно было несколькими ударами снова привести их в порядок.
   Сизов старался скрыться от мыслей о предстоящем "Феврале", поэтому вовсю занялся обдумыванием возможных действий, о боях за сердце империи. Кирилл Владимирович вообще очень часто, чтобы, отвлечься, раздумывал над, на первый взгляд, совершенно глупыми и ненужными вещами. Скажем. Проходя по одному мосту, служившему частью оживлённой магистрали, отмечал, где могут быть его слабые места. Или кладка нового здания - когда она даст слабину? После развала Союза, к сожалению, подобных "слабых" зданий становилось всё больше и больше. И в девяти случаях из десяти Сизов оказывался прав. Как это ни было горько для него.
   Кирилл Владимирович набросал два плана, которых он бы придерживался, случись ему руководить подавлением выступлений гарнизона. Первый план полковник обозвал "силовым". Просто и даже без изюминки: такие планы Сизову не особо нравились, но что поделаешь? Когда следует выбирать между эффектным и эффективным - лучше выбирать эффективный. Многие, правда, выбирают первое, но такие очень редко выигрывают войны. Кирилл Владимирович же всегда предпочитал, если уж на то пошло, отсутствие излишнего лоска и действенность напускному блеску и глупости, спрятанной за вычурностью и витиеватостью. Но и без какой-то изюминки не может быть дела, иначе любимая работа когда-нибудь да станет серостью и обыденностью. А как раз две эти вещи и делают сердце человека чёрствым, а душу глухой к чужим страданиям. Сизов сам прекрасно знал, как после нескольких месяцев войны сердца многих людей становились твёрже камня и черствей краюхи хлеба, закатившейся под пол несколько лет назад. И такое происходило сейчас с миллионами людей, всего пять лет назад и не помышлявшими, что смогут без угрызений совести заколоть бывшего однокурсника или обворовать умирающего от вражьей пули солдата, ещё тёплого, ещё цепляющегося за жизнь негнущимися пальцами.
   "Силовой план" состоял в следующем. Сперва следовало дать толпе восставшего народа хлынуть на улицы, ведущие к Зимнему дворцу. Дать понять, что там якобы засели "кровососы и убивцы, терзавшие долгие годы Русь-матушку". Подождать немного. А потом устроить Канны: двинуть несколько конных сотен из боковых улиц, направить загодя поставленные на крыши пулемёты, а потом ещё ударить в лоб. Многие спаянные отряды, прошедшие дым Танненберга и окопную грязь Галиции - и те не всегда могли выдержать такие мощные удар, чего уж там говорить необстрелянных запасниках, только-только оторванных от сохи? Здесь, конечно, было пару неувязок. Например, конные сотни (особенно если это будут казаки) могут и не подчиниться приказу подавить выступление. Эти тоже не из героев, бравших на пику австрийцев, сами совсем недавно из станиц или слишком давно из них, что, в общем-то, было всё равно.
   Однако в этом на первый взгляд просто плане крылось несколько опасностей. Первая - это возможность неповиновения карательных отрядов. Или опоздание одной из конных сотен на какие-то несколько минут. Или "человеческий фактор": восставшие просто не испугаются и решат биться до конца. Это также нельзя было отбросить как невозможное. Люди просто захотят жить, возьмутся за винтовки, в штыки ударят. И начнётся резня: уж озверевшая, желающая жить толпа сметёт жалкие заслоны.
   И второй план, появился как раз из-за недостатков первого. И во многом из-за этого получил название "хитрый". Состоял он примерно в следующем. Мощные баррикады у самого Зимнего: можно будет собрать здесь все наличные силы, не растягивая чрезмерно "фронт". Как раз создастся иллюзия большого количества верных правительству сил. А это поможет направить мысли восставших в нужное русло. А уж особенно если направить несколько агитаторов и заявить, что никого не будут наказывать за выступление, и под обещанием этим поставят подписи все министры и царь. Несколько пушечных выстрелов, пулемёты на господствующих высотах, уверенный вид защитников самодержавия, мороз, - и вот, получите и распишитесь, подавление восстания. Однако, опять же, и тут боль множество минусов. Хотя бы потому, что очень много людей пострадает, пока волна восставших будет катиться к Зимнему. А то что они покатятся именно туда, не было никаких сомнений. Ну что же, оплот врагов, кровососов! Сперва пойдут к Государственной Думе самые рассудительные и трусливые, там пошумят. А вот наиболее буйные двинут к Дому Романовых, к Зимнему дворцу. И по дороге начнут жечь полицейские участки и здания судов, освобождать заключённых из тюрем, грабить магазины и склады, вбирать в себя всякое уличное отребье, которое всегда ждёт, как бы поживиться за чужой счёт.
   Мог бы быть и третий план: убедить Николая ввести надёжные войска, любыми средствами гарнизонные части по разным армиям разослать. А заодно и буйную вольницу, Балтийский флот, утихомирить. Просто в Кронштадте как раз собрались одуревшие от скуки, отсутствия каких-либо дел и пробирающихся агитаторов матросы. Именно они стали потом символами матросов-балтийцев: патронные ленты крест-накрест, винтовки и гранаты. И злобный огонёк в глазах: как будто не человек смотрел, а какой-то побитый жизнью, прижатый в угол волк, затравленно глядящий на своих убийц. Однако убедить императора не удалось. Этот человек, родившийся в день Страдальца, похоже, уже не мог твёрдо руководить страной. Возможно, его мысли были заняты только готовящимся победоносным завершением войны. Сизов так и не смог понять этого человека, написавшего в переписи свою профессию - "Хозяин земли русской".
   За подобными мыслями Кирилл Владимирович даже не заметил, как автомобиль, шипя и кряхтя двигателем, остановился у Таврического сада. Сизов-Романов кивнул водителю, давая понять, что ждать придётся немало. А потом направился к условленному месту у замёрзшего пруда. Да, не могло быть никакой ошибки: раскидистая берёза, на которой по како-то ошибке природы осталось несколько побуревших листочков, проглядывавших сквозь снежный покров.
   По саду гуляло несколько пар и с десяток отдельных прохожих, похоже, наслаждавшихся морозным воздухом. Сизов, как ни силился, пока что не определил, есть ли среди них шпики. Скорее всего, не было, или уровень их подготовки был не четой обучению агентов ГРУ и ФСБ. Хотя последнее скорее было из уровня фантастики, которую Кирилл Владимирович особо недолюбливал. Но, как ни странно, сам попал в невообразимую для нормального человека ситуацию. Да уж, всякое бывает на свете - раз за разом убеждался Сизов. Причём с каждым разом случалось всё более и более странное.
   Вот, например, Львов наконец-то решил надеть не своё хлипкое пальто и широкополую шляпу, а более подходящий под погоду наряд: коричневое пальто с бобровым воротником и меховую шапку. Князь медленно шёл к условленному месту встречу, постоянно оглядываясь по сторонам и всматриваясь в лица прохожих. "Более умного способа выискать шпиков он не придумал" - пронеслось в голове Сизова-Романова.
   - Добрый день, - кивнул Львов, продолжая поглядывать по сторонам. - Очень рад, что Вы всё-таки заинтересовались нашими предложениями.
   - Приветствую, милостивый государь. К сожалению, раньше я не смог во всей полноте оценить Ваш замысел. Боюсь, Никки не самый лучший правитель в нынешней ситуации. Но давайте пройдёмся по этому прелестному саду, оценим красоту нынешней зимы, - Сизов кивнул в сторону дорожки, уходившей подальше от людских глаз, в глубину сада. - Там, тет-а-тет, нам никто не помешает.
   - Извольте, - Львов, похоже, слегка нервничал. Его рука начала сжиматься в кулак и разжиматься. Интересно, что никто из мемуаристов не отметил этой особенности князя, министра-председателя двух составов Временного правительства. Такая, казалось бы, мелочь, но едва ли не "кричит" о личности Георгия Евгеньевича. Всё-таки князь был не так и глуп: двумя людям затеряться среди двадцати человек легче, чем среди двадцати тысяч деревьев и кустов. Потому и нервничал. Проклятая шпиономания...
   Падал белый пушистый снег. К сожалению, и Сизов, и Львов давно вышли из того возраста, чтобы радоваться таким "мелочам". Кирилл Владимирович поймал себя на шальной и безумной мысли о том, что завидует детям: ведь тем не надо решать таких проблем, как Великому князю. Всё-таки хорошо быть пятилетним ребёнком, радующимся далёкой и оттого невероятно притягательной радуге, пронзившей небо после игривого летнего дождя.
   Сизов изо всех прогонял воспоминания о детстве, хлынувшие на него. Пока что это ему удавалось. А уж если ещё и "постучится" память Романова...
   - Георгий Евгеньевич, - перешёл Кирилл Владимирович на более доверительное обращение, стараясь показать, как важно для него предложение председателя Земгора. - Скажите, Ваши друзья готовы перейти к решительным действиям, необходимым для свержения существующего преступного строя?
   Львов едва не споткнулся. Он, судя по всему, совершенно не ожидал, что Кирилл Владимирович сразу перейдёт к делу, когда они ещё не совсем удалились от людных мест Таврического сада.
   - Мы намерены приложить все возможные усилия к этому, - похоже, всё-таки Львов не готов был ответить прямо. Что ж, он всегда "славился" своею нерешительностью - это как считали одни. А вот другие утверждали, что "нерешительность" Георгия Евгеньевича во многих ситуациях продиктована скорее нежеланием проливать братскую кровь. - Вы сами знаете, что мы раздумываем над несколькими возможными тактиками.
   Далее князь углубился в рассуждения об опасности и преступности строя, похоже, это была одна из его любимых тем.
   - Вспомните, мы выиграли хотя бы одну войну за последние полвека без огромного напряжения? Русско-турецкая война, невзирая на храбрость наших солдат и таланты некоторых полководцев, хотя бы уважаемого Скобелева, едва не ввергла нас в финансовый кризис и ополчение всей Европы против империи. Это был бы новый Парижский договор. Хотя мы и дошли до Царьграда, этого исконно православного города, который сейчас находится в руках мусульман, но едва ли мы получили хотя бы десятую долю требуемого. А наша армия? Ни в одной стране мира, уверяю Вас, нет таких бездарных и безынициативных командующих. Разве что в Румынии. Мы уже три года воюем, а конца и края этой войны не видно. Хотя сколько раз чаша весов качнулась в нашу сторону? Не хватит и пальцев рук у всех депутатов Государственной Думы! И сколькими шансами мы воспользовались? Причём воспользовались не абы как, а успешно? Уверяю, даже неграмотный крестьянский ребёнок сможет сосчитать без труда.
   Если бы шпики сейчас слушали, то вполне возможно, среди агентов Охранки появилось бы несколько сомневающихся. Наверное, в феврале, меньше чем за месяц до революции, только Сизов из всех подданных короны мог слушать и не задавать себе вопроса: "А вдруг он прав?", Но это было только начало.
   - Но не только это помешало нам выиграть войну. Как можно воевать против Германии, когда половина командования - немцы, а ещё четверть - немецкие шпионы? Когда сама императрица родом из Германии, родственница кайзера? Не может быть сомнений, чтобы она...
   "Чтобы она ненавидела Вильгельма, довёдшего до ужаснейшего состояния её родной Гессенский дом" - чуть не прибавил Кирилл Владимирович. Однако надо было стискивать зубы, но держаться.
   - Чтобы она не посылала своему родственнику никакой информации о наших войсках. Да и в своих записях, как утверждают некоторые персоны, особо приближённые ко двору, она в мельчайших подробностях излагает все планы наших кампаний, передвижения войск и снабжения. Из одной ли праздности или любопытства? Сомневаюсь! А что Вы скажете о нашем правительстве? Толковые министры там долго не задерживаются, их просто затравливают. Вспомните одного Протопопва - он же сумасшедший! Что с него возьмёшь? Но его назначили на невероятно ответственную должность министра внутренних дел без всяких сомнений.
   "И по настойчивым просьбам Родзянко и многих депутатов Думы". Кирилл просто не мог не комментировать, хотя бы внутренне, пафосные реплики Львова. Но приходилось терпеть. Ради победы. Ради России. Ради тех, чьи родители пережили Голодомор, коллективизацию и репрессии. И особенно за тех, кому с этим не повезло.
   - Или, Кирил Владимирович, подумайте, что сейчас творится в тылу страны? В самой столице уже хлеба нет, цены растут, почти нет дров, топлива, транспорт скоро встанет. Правительство что-нибудь делает ради этого?
   "А ещё лучше вспомним, что мы ещё не ввели абсолютную карточную систему на продукты, как это происходит почти во всех государствах наших противников". Львов-то ещё не знал, как в марте тысяча девятьсот восемнадцатого года австрийское и германское правительства будут чуть ли не умолять своих послов в Брест-Литовске как можно быстрее заключить мир с Россией и вытребовать себе продовольствие для голодающего населения. Иначе произошла бы катастрофа, и обе империи рухнули бы намного раньше. Но никто, кроме Сизова, об этом не знает. Пока что. Кирилл надеялся, что никогда и не узнают, если он сможет сделать то, что планирует.
   - Я мог бы привести ещё множество примеров, которые легко докажут, что правящий режим прогнил сверху донизу. Но Вам всё это известно, иначе бы Вы к нам и не присоединились. Не могу ли я узнать, что Вас окончательно убедило прислушаться к нашим предложениям? - Львов перевёл взгляд на Сизова. До этого Георгий Евгеньевич, когда произносил тот пламенный и яростный монолог, смотрел куда-то вдаль, поверх снежных шапок, нахлобученных деревьями.
   - Возможно, Вы знаете, - Кирилл Владимирович "закинул крючок", как он это называл. Простая проверка: если Львов сейчас как-то дать понять, что ему известно, значит, интересуется судьбой третьего в очереди на престол империи. А если интересуется, значит, всё ещё имеет на него виды. Или не он, а его "начальство". Сизов не отвергал возможности того, что за Львовым кто-то стоял, и не только масоны. - Что я ездил к императору. Я пытался убедить Никки прислушаться к голосу разума и навести порядок, избавить страну от тех тёмных сил, которые правят бал здесь, в Петрограде. Но у меня ничего не получилось, и поэтому я полностью разуверился в нашем самодержце.
   Последнее слово Кирилл особенно выделил, произнеся его с сарказмом. Пусть у Львова будет как можно меньше сомнений в честности и чистоте помыслов Великого князя, направленных на изменение существующего строя. Впрочем, особенно стараться полковнику не пришлось. Он и так думал, что надо очень многое поменять в существующем порядке вещей. Однако в успех демократии, а уж тем более социализма или коммунизма Кирилл совершенно не верил. Не для России. Народу обычно намного легче видеть одного правителя, чем пытаться понять, что теперь он сам себе правитель, и волен делать то, что хочет. Нет, всё равно спихнёт на чьи-нибудь плечи. А потому будет ругательски ругать избранника. Мол, нехороший человек, плохой, неподходящий, умеет лишь красно баять да обещать золотые горы. И как-то тихонько обойдут вниманием тот факт, что сами же эти ругатели и поставили того "недостойного" у власти. К тому же изберут вряд ли лучшего, скорее уж, самого подходящего, того, кто под стать избирателям. Или убогого, сирого и обиженного, таких очень любят с давних пор на Руси.

Отредактировано Валерий Рус (12-05-2008 18:20:59)

0

8

Валерий Рус
У вас уже есть свой топик в "Хитах Самиздата", обсуждать/критиковать можно и там? :glasses:

0

9

Да без проблем..

Но лучьше здесь..

Просто сюда выложил чтоб людей побольше посмотрело..

А то по ссылкам немногие ходят.

Отредактировано Валерий Рус (12-05-2008 15:30:01)

0

10

Уважаемый Валерий! В целом мне очень понравилось все написанное с литературной точки зрения. Достаточно грамотно, отличный слог и стиль.
По используемым историческим персоналиям и документам ничего сказать не могу - ибо не специалист. Вот Дим у нас дипломированный историк, он и потопчется, если найдет на чем! :)
Хорошо, что вы исправили ляп с полковником ФСБ/ГРУ.
Теперь Сизов у вас - полковник ФСБ.

Валерий Рус написал(а):

Кирилл Владимирович Сизов закрыл книгу, массируя виски. Все книги, что касались Гражданской войны, не давались полковнику Федеральной Службы Безопасности без душевного трепета.

Но и тут есть множество подводных камней, про которые вы, я думаю, даже и не догадываетесь. Начну с самого главного вопроса: какой у вас год в РИ? Вопрос не праздный, и от него зависит текущая должность вашего ГГ.

Потому как:

Валерий Рус написал(а):

Трудно, конечно, было. Приходилось докладывать (а если честно - то стучать) об "общественно-опасных" словах или поступках однокурсников. Иначе никак не подняться по карьерной лестнице. И Сизов стучал. А потом, по ночам, его мучила совесть. Но по-другому нельзя.

Такого стукачка охотно возьмут только в Пятое управление КГБ. (политические вопросы, вопросы идеологии) Именно этот отдел был отстойником для таких ретивых, "любящих" партию и правительство людей.
Как у вас:

Валерий Рус написал(а):

Без целеустремлённости, понимания важности цели Кирилл Владимирович никогда не стал бы работником КГБ. Юность сделала его двуличным: на службе и даже в кругу ближайших друзей не было человека, более преданного делу строителей светлого будущего и партии.

На нормальную работу "стукачка" если и возьмут, то потом свои же коллеги и затравят. В Первом управлении (разведка) нормальные офицеры работали.
А ведь вы, подозреваю, именно на работу в Первом управлении намекаете! Иначе как расценить фразу:

Валерий Рус написал(а):

Служба советником в Анголе, участие в создании агентурной сети в Мозамбике, Афган - это лишь немногое, что повидал и пережил прожжённый огнём и жарой, но оставшийся в глубине души мечтателем Сизов.

Ладно, допустим, что Сизов, несмотря на

Валерий Рус написал(а):

Двуличие, двойная жизнь нелегко давались Кириллу. Продвижение по карьерной лестнице, устремление к сокрытым тайнам, хранившимся в архивах, желание докопаться до правды, понять, суть Гражданской войны - и постоянные депрессии.

работает именно в Первом управлении. Так какой год то на дворе? В 1991 году Первый отдел КГБ был преобразован в СВР (Службу Внешней разведки) и наш ГГ уже никак не мог быть "полковником ФСБ". Кстати, само название ФСБ появилось только в 1995 году.

Вот вроде бы и все по текущей должности ГГ. Мой вам совет - чтобы не морочиться с этим, сделайте ГГ офицером ГРУ. И уберите все сентенции о двуличности и стукачестве. Пусть будет нормальным человеком и офицером.

Еще одно мелкое замечание:

Валерий Рус написал(а):

Или, Великий князь, подумайте

Разве ТАК титуловали в разговоре? Нормальное обращение это "Ваше сиятельство", а раз Львов тоже князь, то мог бы обратиться либо по имени-отчеству, либо просто "князь"...

Вот, вроде бы и всё, что кольнуло во время чтения.

+1


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Хиты Конкурса соискателей » Рыцари белой мечты