Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Хиты Конкурса соискателей » Оксиген. Квинт Лициний-3


Оксиген. Квинт Лициний-3

Сообщений 1 страница 10 из 957

1

Новая бумага.

0

2

Автору. Может, на новую бумагу ещё чего новенького, а? http://read.amahrov.ru/smile/smile.gif

0

3

А УПК (учебно-производственный комплекс) у вашего поколения, кто посещал в школу с 75 по 85, был?
Потом у нашего поколения было проще.
Талоны были только в УПК по 30 коп. , хотя наверное и в школьной столовой можно было их отоварить.
Ручки - синий цвет, оттенок не важен. Красный для черчения полей и допускался обвод рамок правил, формул и т.п.
Черный и зеленый при оформлении рефератов.
Перьевые - была мода в классе 4 или 5.

0

4

У нас чертежник требовал чертить тушью  и перьевыми ручками, а оно сложно очень. Там клякс понасажать  -  как нечего делать. А карандашом можно было очерчивать только сложные детали.  А чертить требовал аккуратно! Так мальчишки ему за "вредность" как-то раз ручку портфеля солидолом намазали.Как же им потом влетело!  http://read.amahrov.ru/smile/girl_sigh.gif

0

5

Танги написал(а):

А УПК (учебно-производственный комплекс) у вашего поколения, кто посещал в школу с 75 по 85, был?


УПК - был у всех очень разный. У нас некоторые везунчики (82-83 гг) попали на курсы водителей (права на халяву до 18 лет!) А нас загнали на стройку бесплатными штукатурами. Из всей теории - выдали 2 учебника для ПТУ (Очень пригодились, когда ремонт дома делал). Это Московская область.
Последний класс (Москва, 83-84 гг) - Несколько очень толковых теоретических занятий в УПК, потом полноценная работа на заводе "Темп". Даже платили честно, по сделке - за день могло выйти 5-10 р. - для школьника очень даже неплохо. Талонов на кормежку ни там, ни там не давали. Перед выпуском самым добросовестным присвоили 2-й разряд.

Да, 1-3 класс - писали исключительно перьевыми ручками (ужас с пипеткой  http://read.amahrov.ru/smile/wall.gif  ), но почерк так действительно ставился лучше, да и на черчении потом помогало. Старые наклонные парты были с дырочками под чернильницы, но самих чернильниц уже не было. С 4-го класса либо перьевая, либо синяя/фиолетовая шариковая. У некоторых учителей могли быть особые требования. У кого была возможность - писали китайскими? ручками с "золотым пером". И еще было важно добыть тетради с гладкой бумагой - на самых дешевых тетрадях перо забивалось ворсом за одну строку, как ни старайся.

И еще: ни кто не верит, но до 2-го класса мы носили серую форму, и даже подворотнички подшивали (опционально, если белой рубашки не было).

Отредактировано Monochamus (10-04-2015 00:35:31)

0

6

Заранее прошу прощения :)
Ностальгия - это хорошо, но до 10 страниц обсуждения письменных приборов в школах Советского Союза - мне кажется перебором :)

+2

7

1972 год 1 класс - перьевая ручка(шариковые - "ни ни"), класса с 4 - шариковая уже "разрешена", были и перья и туш, УПК - с 9 класса специальность "Оператор ОС ЕС"  с возможносью работы по специальности после окончания школы ....   http://read.amahrov.ru/smile/blush2.gif

0

8

Глава 9

Понедельник, 26 декабря 1977 года, полдень
Москва, площадь Дзержинского.

Главный контрразведчик страны заканчивал год предельно вымотанным, но крайне довольным. Пожалуй, даже, счастливым, ибо отчетливо понимал, что происходящее сейчас – пик его профессиональной карьеры, то, о чем будут писать в учебниках. Потом, когда выйдет срок. А для дел такого масштаба и срок должен быть соответствующим – лет этак через сто или, даже, двести.
Иванову, теперь это Григоренко стало отчетливо ясно, чудодейственным образом удалось практически невероятное – глубоко вскрыть разведсети основного противника, и с весны на Второе Главное обрушился девятый вал неотложных задач. Московская часть Управления уже полгода пахала в режиме особого периода: без отпусков и почти без выходных, с раскладушками в комнатах, клубами сизого дыма в кабинетах и круглосуточно работающей столовой.
Но оно того стоило. Многочисленные, копившиеся годами, а, иногда, и десятилетиями, каналы утечки информации взяты под контроль, где-то явно, а где-то и исподволь, оставляя пока предателям иллюзию свободы. Теперь по этим каналам противнику качается хорошо оркестрованная правда.
Правда, правда и почти ничего, кроме правды – нет в этой незримой войне более убойного оружия, чем с умом подобранная правда, способная выдержать многократную перепроверку.
О, это не просто – нарисовать противнику непротиворечивую картину мира, в которую он должен поверить, совсем не просто. Обмануть не в деталях, а концептуально. Это – высший класс контрразведки – не просто найти предателя, а суметь заставить его сторицей отработать нанесенный ущерб.
Но чем дольше шла эта развертывающаяся прямо с колес колоссальная стратегическая игра, тем сложнее становилось сохранить ее целостность и незасвеченость. Поэтому, сбросив текучку по уже выявленным агентам своим замам, сам Григоренко сконцентрировался на парировании возможных угроз. С тем он сейчас и шел к шефу на еженедельный доклад.
Секретарь Ю-Вэ сказал «можно», и Григоренко зашел в просторный, c обшитыми дубовыми панелями стенами по кремлевской моде, кабинет. Андропов был не один, с Ивановым, и это Григория Федоровича порадовало: он спинным мозгом чувствовал, что один из двух вопросов его предстоящего доклада может быть связан с той контрразведывательной операцией, что Центр вел в Ленинграде поверх его головы.
– Хочу доложить по двум вопросам, Юрий Владимирович, - начал он, обстоятельно расположившись за столом. – Получены первые результаты расследования по так называемой утечки через иранское посольство...
– Так называемой? – Андропов удивленно наклонил вперед голову, словно собираясь бодаться.
– Да, – твердо сказал Григоренко, – именно что так называемой.
– Так, – жестко сказал Андропов, – работаем.
– Юрий Владимирович, сначала мы сравнили содержание сообщения, полученного нами из Тегерана агентурным путем, с досье, переданным Наим Даудом. Вывод первый: документ из Тегерана и протоколы допросов участников заговора совпадают в целом и близки в деталях. Далее мы сравнили эти документы с докладами наших резидентур из Кабула по линии Первого Главного и ГРУ. Вот тут – небо и земля. Вывод второй: никто в Москве, никакие мифические "офицеры первого главного управления" даже близко не располагали таким объемом информации относительно замыслов Хальк.
– Вот так вот, значит… – Андропов задумчиво выбил пальцами дробь. – Фальшивка?
– Да, – согласился Григоренко, – пока, конечно, категорично это утверждать нельзя, будем все перепроверять, но сейчас все выглядит так, будто нам подсунули грубую фальшивку, призванную замаскировать настоящие источники информации о заговоре Халька. Скорее всего, эта так называемая «утечка» была создана уже после разгрома Хальк, на основании тех же протоколов допросов. Возможная цель: вывести из-под удара того, кто слил Дауду информацию о заговоре Халька. И, хочу сказать, этой фальшивкой они нам сильно польстили, – он кривовато усмехнулся, – мы вроде как были прямо-таки сверхинформированы об этих планах, знали все до мельчайших подробностей.
Авторучка, которую до того бездумно вертел в руках Иванов, внезапно выскользнула у него из пальцев и с грохотом покатилась по столу. Григоренко посмотрел на него с легким интересом.
– Прошу прощения, – повинился Иванов, – отвлекся. Очень… очень интересно выходит, – и он многозначительно посмотрел на Андропова.
Тот нахмурился, словно и ему в голову внезапно пришла неприятная мысль.
– Григорий Федорович, – подался он вперед, – это уже окончательное заключение? О том, что мы обладали лишь малой частью информации, содержащейся в документе из Тегерана?
– Да мы вообще ей не обладали! – экспрессивно воскликнул Григоренко, – понимаете, вообще! Обе резидентуры проспали все на свете! Не знали ни-че-го! – и, сбавив тон, добавил, – если, конечно, архивами ПГУ и ГРУ исчерпываются наши знания о ситуации в Кабуле, – и он вопросительно посмотрел на шефа. В свете событий последних месяцев он был готов значительно расширить спектр рассматриваемых гипотез.
Андропов откинулся на спинку кресла и аккуратно сформулировал:
– По крайней мере, мне не известны другие каналы поступления информации к нам из Кабула, – было видно, что он тоже прокручивает в голове самые фантастические версии. Потом покачал головой и добавил, – да нет, конечно – нет. Все, что у нас есть, в этих архивах. Ну, если МИД не считать, но там немного не о том.
– Ну, тогда мой вывод прежний, – развел руками Григоренко. – Грубая фальшивка. Не знали мы про заговор.
Шеф с неожиданно мрачным видом разглядывал столешницу, словно снятие подозрения с разведки его не только не порадовало, но, даже, и огорчило.
– Плохо, – поднял он, наконец, голову. – Григорий Федорович, подготовьте, пожалуйста, сравнительный анализ сообщений резидентур с документом из Тегерана и досье, полученном от Дауда. Вероятно, потребуются оргвыводы – такое проспали у самой границы.
– Скорее, Юрий Владимирович, ГРУ проспало, чем мы, – вмешался Иванов, – Хальк в основном был представлен в армии, а с ними наши военные советники работали, ну и, среди них, ГРУ. Мы же больше с Парчам контактировали.
– А надо было со всеми! Такой удар по левым силам, а их там и так кот наплакал. Кстати… – остро взглянул на Григоренко, – а почему тогда Дауд уверен, что информация к нему поступила именно из Москвы? Судя по предпринятым им в последние пару месяцев мерам по размораживанию отношений с нами?
– Два возможных объяснения, Юрий Владимирович, – и Григоренко начал загибать пальцы. – Первое: кто-то сработал под нашим флагом. К примеру, агент ЦРУ в верхушке Хальк. Тогда Дауд искренне считает, что это мы его предупредили.
– Вряд ли ЦРУ стало бы так толкать его к нам в объятия.
– Маловероятно, – согласился Григоренко, – но, тут кроме ЦРУ может быть много других игроков. В конце концов, тот же Парчам, чьи позиции в результате существенно упрочились. Второе возможное объяснение – игра самого Дауда. Ему нужна опора на СССР, без нас его схарчат за несколько лет. Мог сделать вид, что это мы их предупредили, и таким образом иметь предлог не портить с нами отношения после разгрома Хальк. Восток – дело тонкое…
– Что планируете дальше делать по этому вопросу?
– Поработаем непосредственно по сотрудникам посольства и военным советникам. Надо убедиться, что наши действительно были не в курсе. Вдруг, придержали информацию как недостоверную. Тогда возможны дополнительные варианты утечек. Но, честно говоря, маловероятно. Уж очень подробно все расписано в документе из Тегерана. Наши, если и могли, то только краешек увидеть. Но перепроверим обязательно.
Андропов некоторое время сидел в задумчивости, потом как-то недоуменно тряхнул головой, взглянул на Иванова и подвел итог:
– Хорошо. Что у вас, Григорий Федорович, по второму вопросу?
– Юрий Владимирович, хочу доложить о существенном обострения оперативной обстановки в Ленинграде по линии основного противника.
Взгляд Иванова потемнел, на скулах катнулись желваки.
Григоренко продолжил:
– За последний три месяца произошло заметное кадровое усиление резидентуры ЦРУ в городе: в сентябре под прикрытием ротацией рядовых сотрудников консульства прибыли Джордж Каргейл и Карл Фостер. Идентифицировать их удалось лишь на днях – умело используют приемы маскировки внешности. По картотеке проходят как оперативники ЦРУ с большим опытом полевой работы. Как минимум с семьдесят второго года эта пара замыкается непосредственно на Уильяма Колби и участвует в наиболее засекреченных политических операциях ЦРУ. Нам доподлинно известно, что они были в числе тех двадцати фамилий, которые директор ЦРУ потребовал вымарать из отчета Черча в семьдесят четвертом. Обладают большим опытом нелегальной инфильтрации, маскировки, ведения контрнаблюдения - скользкие, как угри... Один из них – Каргейл – свободно и без акцента говорит по-русски.
– Откуда такое знания языка? – уточнил Андропов.
– Сын эмигрантов из Одессы.
– Продолжайте, пожалуйста.
– Однако еще большую тревогу, Юрий Владимирович, вызывает состоявшаяся неделю назад замена консула. Вместо находившегося ранее на этой должности кадрового дипломата прибыл Томсон Бьюкеннен – бывший до того сотрудником аппарата совета национальной безопасности США. Находится в тесных дружеских отношениях с Бжезинским. За спиной – опыт работы в Иране, Индонезии и Ливане, где он выполнял не столько даже функции разведчика, сколько осуществлял контакты с высокопоставленными агентами влияния.
Григоренко достал из папки и передал Андропову оперативные фото фигурантов, а потом продолжил:
– В совокупности появление трех таких фигур в Ленинграде не может быть случайным и указывает на то, что противник проводит здесь нерядовую операция, результаты которой ожидаются высшим политическим руководством. Как минимум, виден интерес и Колби, и Бжезинского. Они, кстати, периодически конфликтуют между собой – именно этим может быть обусловлено одновременное присутствие в Ленинграде их доверенных лиц.
Григоренко помолчал и, чуть понизив голос, добавил, глядя на Иванова:
– Я не знаю целей и задач операции, что ведется сейчас в Ленинграде Блеером под вашим руководством, но меня беспокоит возможная связь необычного усиления резидентуры противника с этими поисками. Вы, случайно, не одно и то же ищете?
Иванов втянул протяжно воздух через ноздри и бросил коротко:
– Черт! Хотелось бы верить, что нет. Но теперь придется и это учитывать.
   Андропов отпил из стакана чай и покатал во рту, пытаясь насладиться ароматом лимонника, но мозгу было не до кулинарных изысков:
– Мда-а-а, порадовали вы, Григорий Федорович... Два раза.
Он выбрался из-за стола и прошелся по кабинету взад вперед, потом заложил руки за спину и остановился у окна, бездумно разглядывая хлястик на шинели у Феликса Эдмундовича.
– И еще... – Григоренко разорвал установившуюся тишину.
– Еще?! – Андропов повернулся и нервно дернул бровью.
– Не знаю, правда, взаимосвязано это или нет... Но лучше исходить из мысли, что да, связано. Два месяца назад по инициативе американского консульства, в порядке культурного обмена, был согласован обмен специалистами. Наша группа на полгода туда, причем, что интересно, США взяли на себя расходы, а их – сюда. Группы по двадцати человек.
– Что за специалисты? – напрягся Иванов.
– Учителя русского языка и литературы. Просили практику преподавания предметов в наших школах.
– Запрашивали какие-то конкретные школы?
– Нет, – Григоренко пошевелил в воздухе пальцами, – я к чему... У нас есть выбор: мы можем отменить этот обмен или провести его в другом городе, например, в Москве. Это – если нам важнее не допустить даже возможности утечки какой-то информации из Ленинграда. А можем плотно поработать с этими практикантами в Ленинграде. Двадцать человек, да на полгода... Вероятность удачной перевербовки нами хотя бы одного достаточно высока. Если они задействованы в операции ЦРУ, то мы узнаем, что именно они ищут.
Андропов обменялся взглядом с Ивановым, потом грузно опустился в кресло и глубоко задумался. Потом поднял голову и сказал:
– Григорий Федорович, это все по этим вопросам?
– Да.
– Спасибо за доклад. Есть, о чем подумать. По этой группе преподавателей русского я доведу вам решение позже.
Когда Григоренко вышел, из груди Андроповы вырвался глубокий вздох. Потом он медленно и устало, словно гигантская черепаха, повернул голову и посмотрел на Иванова:
– Боря, скажи мне, что это просто случайное совпадение. Пожалуйста…
Иванов негромко ругнулся, ожесточенно потер лицо, потом схватился за лист бумаги и предложил:
– А давай теперь вместе подумаем. Первый вопрос по документу из Тегерана: «Сенатор» или нет. Что у нас «за»…
Он начал записывать, попутно бормоча вслух:
– А «за» у нас только одно: необычно высокая информированность источника. Четыре варианта: или это «Сенатор»… Ну, все же, предположим… Или кто-то другой, независимый, получил доступ к тому же источнику сверхзнаний. Или кто-то из самого ядра Халька оказался провокатором.
– Последнее вычеркни, – махнул рукой Андропов. – Всех, кто планировал переворот, расстреляли. Мы сейчас это точно знаем. И добавь четвертый пункт: фальшивка, изготовленная задним числом, на основании протоколов допросов. Я бы с этой версии и начинал. И на ней бы останавливался.
Борис поднял голову и некоторое время, не мигая, смотрел на Андропова.
– Ну-да, ну-да. Я бы раньше тоже с этого начал… А что всех расстреляли, то, Юра, это ничего не значит. Могли и провокатора в расход пустить. Мало ли что… Оставляю. На всякий случай, – он говорил отрывисто, словно выплевывал сам себе команды. Отодвинул лист, просмотрел написанное и с досадой согласился: – Да, фигня полная. Ладно, что у нас «против»? Первое – место, Москва, а не Ленинград. Второе – не тот способ доставки. Третье – до сих пор он помогал СССР, а не вредил.
– Еще один вопрос в связи с этим, – Андропов вяло пошевелил пальцами, – если это не «Сенатор», то почему он не сообщил нам об этой утечке? О предательстве? Не все знает? Не все хочет говорить?
– Так, Юра, – Иванов осторожно блеснул очками, – у нас предателей-то, получается, нет. Невозможно выдать то, чего не знаешь.
– Дай-ка лист, – Андропов изучил написанное, потом решительно прихлопнул ладонью по столу. – Мотив. Все упирается в мотив. Такие знания, что стоят за «Сенатором», не могут быть бесхозными. За ними должна стоять сила. Мы должны понять ее цели. 
– Найдем – узнаем, – твердо сказал Иванов, – а, рано или поздно, найдем. Ошибки «Сенатор» допускает.
– Одну ошибку, – поправил Андропов.
Иванов резко повернулся:
– Не одну. То, что вбрасывающий письмо засветился – лишь одна из них. Перхоть, пыльца, следы перчаток… Указания на связь с армией: те же перчатки и, судя по всему, ботинки, «Красная Звезда». Да, этого пока мало, чтоб найти прямо сейчас. Но чем больше он будет выдавать нам материала, тем больше будет появляться зацепок. Найдем.
Андропов перевел взгляд в окно и задумался, незряче глядя вдаль, куда-то за горизонт, залитый зимним закатом цвета кампари. Иванов терпеливо ждал. Наконец, шеф вернулся из высей:
– Похоже, Боря, мы с психологическим портретом ошиблись. Смотри сам: последнее письмо запущено через проходящий почтовый вагон пассажирского состава где-то между Чудово и Малой Вишерой. Вброс не в Ленинграде указывает на то, что почти наверняка тот молодой человек заметил наблюдение у почтового ящика. Да и среди филологов ты ничего не нашел, а, значит, та приметная книга была взята для отвлечения внимания. Выходит, он имеет специальную подготовку? Логично?
– Если только это не какое-то совпадение, то похоже, – согласился Иванов, поправляя очки, – срисовать оперативницу в той ситуации надо было еще суметь, да.
– А где он мог в СССР в таком возрасте такую подготовку получить? Нигде. Значит – кто-то его специально готовил, так?
– Да, верно, – с печалью ответил Иванов, – и по почерку мы ничего не нашли. А операция была беспрецедентной по масштабу.
– С другой стороны, что у нас там было написано в заключении? – Андропов раскрыл папку и прочел: – «мужчина в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти лет, с высшим образованием, вероятно, с навыками научной или руководящей работы, опытом составления письменных докладов и устных выступлений перед аудиторией». Да легче натаскать к восемнадцати, предположим, годам, на оперативника, чем иметь в этом возрасте опыт письменных докладов и выступлений перед аудиторией. И, еще, почерк женский. Боря, – проникновенно сказал он, – может это – группа? Как минимум видно двух-трех участников. Мужчина постарше – мозговой центр, молодой парень – связной, и, быть может, женщина, что переписывает письма?
– Да думал я, думал на эту тему… Минцев, вон, тоже уверен в наличии группы. Считает, что, как минимум, двое. Может быть даже – отец и сын. Причем отец, а кто еще? – учил сына оперативному мастерству. Это даже за один год в одиночку не натаскать. Теперь мы составляем списки тех, кто может в Ленинграде такими умениями обладать. Еще запустили операцию с мечеными чернилами. Ждем следующих писем. Наблюдение за почтовыми ящиками в Ленинграде пока держим, хотя…
– А, снимай, – махнул рукой Андропов и вернул лист Иванову. – Снимай. Во-первых, пустое это сейчас, раз наблюдение замечено. Да и… Не враг это. Не враг. Искать будем, но работать мягко.
Иванов сочувственно покосился на шефа:
– С Чазовым уже обсуждали?
Андропов хищно ухмыльнулся:
– Обсуждал. Он сейчас, после того, как замена таблеток у Ильича дала выраженный эффект, как шелковый. Аж стелется… Чует свою вину. На все согласный, все обещает.
– Эх, – выдохнул зло Иванов, – полы паркетные, врачи анкетные…
– Я не только с Чазовым обсуждал. Академику Тарееву показал, под видом засекреченных пока японских разработок. Ухватился, не вырвать было. Нефропротекторы и эссенциальные кетокислоты обещает за квартал синтезировать. Ну, еще годика-два на клинические проверки. Думаю, продержусь я, Борь…
– Мдя… – крякнул Иванов и перевел разговор на другую тему, – педофилов этих вестминстерских в работу?
Андропов потемнел ликом, словно грозовая туча, готовая пролиться ливнем:
– Ур-р-роды… Вот уроды же, Борь, ну откуда такие берутся?! Какое дерьмо в том Лондоне политику делает, а? Министры и ведущие депутаты парламента насилуют детей по детским домам. Демократы, мать их, борцы за права человека… – выплеснув чувства, Андропов тяжело перевел дыхание и взял себя в руки: – Да, вперед. Работай. Для того нам «Сенатор» их и подкинул, чтоб мы их подмяли. Начни с этого зама из MI6.
– Угу, – Иванов скомкал исписанный лист и рассеяно забросил его в мусорную корзину. – С превеликим удовольствием. А по третьей теме письма что делать будем?
Шеф помолчал, потом принял позу «задумчивого Каа», вложив не мелкий нос в ладони и раздраженно фыркнул:
– Мы что, действительно, совсем не понимаем, как в США работает система принятия политических решений?
Борис помедлил, формулируя, потом начал осторожно:
– Я все же больше разведчик, а не политик… В таком разрезе, честно говоря, не думал. Мы больше пытаемся узнать об уже принятых решениях, а не о том, на основании чего их принимают. Но сейчас, перебирая все, что знаю, пробелов в этой представленной «Сенатором» картине не нахожу. Система политической власти в США действительно сильно децентрализована и, действительно, сильно зависит от… ммм… скажем так: общественного мнения. А общественное мнение формируется достаточно широким политическим классом, в который входят не только сами политики, но и, к примеру, пресса, радио, телевиденье. Сформированное негативное мнение о СССР в этом политикуме является якорем, который удерживает любую Администрацию США от шагов навстречу нам. Причем речь идет не только о этих ужаленных ветеранах ханойского Хилтона – там тысячи, десятки тысяч людей трутся вокруг политики, формируя ее. Такая картина не вызывает у меня отторжения. Однако ты с Добрыниным лучше побеседуй на эту тему, вот кто в этой каше хорошо разбирается.
– Побеседую, он на Пленуме будет. Тут, понимаешь, Борь… – Андропов опять встал и начал ходить по кабинету, рассуждая вслух. – «Сенатор» опять подкидывает мне задачку, выходящую за рамки моей компетенции. Боюсь, опять обломать зубы, как с Польшей и этой инфляцией... Затоптали меня на Политбюро уже два раза. Больше не хочется.
Иванов озадаченно почесал за ухом:
– А в чем сложность-то?
– Видишь, получается, что в ходе переговоров мы всегда работаем только с узким кругом политиков США верхнего уровня и приближенных к ним экспертов. Из сказанного «Сенатором» следует, что, если мы хотим добиться устойчивости политики разрядки, то обязательно нужно идти на уровень-два ниже, запускать в эту околополитические круги процессы, способные конкурировать с традиционным негативным отношением к СССР. Нужно создавать постоянно действующие каналы общения с этими кругами, причем для участников с американской стороны это должно давать перспективу личной, но далеко не всегда финансовой выгоды – в виде карьерных перспектив, статуса и так далее. Например, устраивать им у нас семинары где-нибудь на Валдае с участием членов Политбюро, давать возможность общения с людьми из ЦК КПСС, из Генштаба в неформальной обстановке.
– Досюда все понятно и логично, Григоренко справится. А в чем сложность-то? Есть ведь уже вагон и тележка всяких организаций, контактирующих со Штатами в текущем формате? От "большой" АН СССР и ИМЭМО до Института США и Канады и свежего ВНИИСИ. Да ты сам эти «голубятни» активно пестуешь именно для таких неформальных коммуникаций с Западом. Несколько расширить круг их общения – не велика ли проблема? Где тот корень зла, который не дает тебе покоя?
Андропов аж крякнул:
– Да гранаты у нас другой системы! У них эти тысячи из околополитических кругов имеют пусть небольшой, но вес. А у нас-то все иначе устроено. Мнения какого количества человек у нас реально учитываются при принятии решений по политике разрядки? Кого увидят американцы перед собой, формируя свою позицию в важнейших вопросах? Узкий круг уже знакомых им профессиональных контактеров при Политбюро, оседлавший постоянные связи с заграницей, да сотрудников профильных отделов ЦК.
– А если наш Верховный Совет поставить?
– Так там сугубо представительские вопросы для узкого круга ответственных лиц, – махнул Андропов рукой. – Никакой власти у них нет, хоть мы для тех же американцев, кроме прочего – "Советы". Ты ж сам знаешь, на деле сейчас у нас есть несколько десятков контактеров с Западом, имеющих вес перед Политбюро, не больше. И все! Найти-то людей для общения с американцами мы найдем, отбою не будет… Но, если люди, стоящие с нашей стороны в этих новых каналах, не будут никак влиять на принятие нами решений, то все быстро засохнет.
– Хм… – Иванов ненадолго задумался, – тогда надо обкатать эту технологию на каком-нибудь узком вопросе, где у нас хватит людей с реальным весом для контактов. Ну и, постепенно, расширим их число. Правда, Громыко будет сопротивляться…
– Дорога в тысячу ли начинается с одного шага? – Андропов одобрительно посмотрел на своего конфидента. – Можно и так. Попробую. Если постепенно, да плавно, да представить как операцию Комитета, то, может, Андрей Андреичь и проглотит… Какой вопрос для начала посоветуешь? Ты же как «и другие официальные лица» на всех переговорах в Женеве от Комитета работаешь.
Иванов откинулся на спинку кресла, задумавшись.
– Да начни с нейтронной бомбы. Там можно договориться, у них по этому вопросу полного единства нет. Если подкинуть гирек на нужную чашку, то это может склониться в нужную сторону.
– Хорошо, – Андропов застрочил в ежедневнике. – Только эту технологию еще сделать надо. Ну, этим найдется кому заняться. Пусть Служба А в этом направлении двигается.
– Им не просто будет, – ухмыльнулся Иванов, – придется думать иначе, выходить за рамки кампаний дезинформации в западной прессе и нарабатывать более тонкие методы управления общественным мнением у противника.
Андропов захлопнул ежедневник и уверенно сказал:
– Ребята там толковые, с фантазией. Верю – справятся.

Понедельник, 26 декабря 1977
Ленинград, ул. Красноармейская

Тяжело даже предположить, чем руководствовалась классная, распределяя работу, но мне в пару досталась Кузя. Ну, или я в пару к Кузе, тут как посмотреть. Но вот то, что какая-то идея за этим была – я не сомневался. Уж больно внимательно Зиночка посмотрела на нас, отправляя украшать елку в учительской:
– Вы постарайтесь, чтоб был праздник и сказка, – ее глаза плавали за толстенными линзами как рыбки в круглом аквариуме. – И, Андрюша, ты подумай над тем, как Наташу не обижать.
Кузя громко хмыкнула и посмотрела на меня с отчетливым вызовом. Я с недоумением пожал плечами:
– Ее обидишь... Р-р-раз, и сразу по пояс.
– Нет, – классная мягко сжала мое предплечье, – ты не понял. Подумай. Идите.
Хотелось еще раз пожать плечами и выкинуть сказанное из головы, но за этот год в школе я уже понял, что наша Зиночка просто так ничего не делает. Советская школа вообще не столько учит, сколько воспитывает, и классная занималась этим по велению души: с удовольствием и вдумчиво, как гроссмейстер при неторопливом разборе отложенной партии. Не удивлюсь, если у нее дома на нас папочки с личными делами за все годы ведутся, и по вечерам Зиночка ищет для нас выигрышные продолжения.
Поэтому я молча взял из кладовки здоровый, но удивительно легкий посылочный ящик с елочными игрушками, и, повернувшись к Кузе, подмигнул:
– Не боись, девонька, не забижу.
Та крутанулась и горделиво зашагала вперед, показывая, кто тут главный. Я не возражал, на ходу благодушно разглядывая предпраздничную суету в коридорах.
Что-то уже успели сделать снятые с урока сразу после длинной переменки средние классы: с оконных ручек свисали самодельные бумажные фонарики, а к стеклам прилеплены крупные кружевные снежинки, вырезанные из сложенных в несколько раз листов.
Теперь же пришла очередь старших классов развесить на лесках кудри серпантина и самодельные, склеенные из разноцветных бумажных колечек, гирлянды. Шум, смех, кто-то жжет принесенные из дома бенгальские свечи.
– … мама вчера мандарины… – выцепил мой слух из гомона чей-то радостный голос.
Я невольно кивнул головой. Ну да, так есть. Для многих в СССР мандарины созревают раз в году, только в конце декабря, и этот сезон урожая краток. Непозволительно краток. Но впечатляюще ярок.
Вот и наша мама вчера пришла вся радостно-возбужденная и торжественно водрузила на кухонный стол сумку аж с двумя килограммами мандарин, после чего горделиво посмотрела на нас – в точь-точь как кошка, выложившая рядком перед хозяином придушенных за ночь грызунов.
Мандарины были холоднючими, с характерной вмятинкой на попе и черными ромбиками с надписью «Maroc» на некоторых из них. Потом они отогрелись и начали источать просто обалденный запах. Мы ходили вокруг них кругами, и мама, поколебавшись, выдала по одному, сказав при этом:
– Шкурки не выбрасывайте, буду моль пугать.
И мы торопливо очистили фрукт и впились в изумительно сочную, брызжущую освещающим соком мякоть, а потом еще некоторое время многозначительно молчали, наслаждаясь закатом вкуса. 
Напротив учительской, на подоконнике, поджав ноги, сидела учительница рисования, и, прикусив высунутый от старания кончик языка, выводила на стекле новогодний лес и Деда Мороза. Рядом с ней выстроились баночки с разбавленным зубным порошком цветными красками.
Мы зашли в безлюдную комнату. Кузя закрыла дверь, и стало тихо. Я поставил коробку на стол и снял расстеленную сверху пыльную пожелтевшую газету. Под ней россыпью лежали елочные игрушки, настоящие, из хрупкого стекла, которые надо брать бережно и вешать осторожно, как драгоценность. Тут же были бусы из разноцветных стеклянные трубочек и шариков и самодельная гирлянда из лампочек, окрашенных цветными лаками. Были даже старые игрушки из прессованного картона.
– Соколов, ко мне, – Кузя, разглядывающая стоящую в простенке между окнами елку, прищелкнула пальцами, даже не посмотрев в мою сторону. Судя по всему, она не испытывала ни малейших сомнений в том, что приказ, а это был именно он, будет исполнен.
Собачиться и портить предпраздничное настроение, на волну которого я никак не мог настроиться два предыдущих десятка лет, не хотелось. Поэтому я просто плюхнулся на стул и уточнил подобострастным голосом:
– Чего желает прекрасная госпожа?
– О! – она развернулась и взглянула на меня с благосклонной улыбкой, – неплохая попытка. Твои шансы растут, продолжай.
– Да ты не стесняйся, – я лениво откинулся на спинку и, закинув ногу на ногу, разглядел стоящую передо мной девушку с ног до головы, а затем покрутил большими пальцами, сцепив другие в замок, – договаривай. Шансы на что?
Судя по ее сузившимся глазам, она с такими мульками еще не сталкивалась, но здоровых инстинктов имела навалом и язык тела читала на раз.
– Я передумала, они исчезли, – губы ее недовольно поджались
– Боже, бедный твой будущий муж, – с сочувствием к этому несчастному человеку закатил я глаза к потолку.
– Да что б ты понимал! Мой муж будет счастливым человеком, – вдруг вырвалось из нее громко, и слова эти прозвучали так неожиданно искренне, что у меня брови полезли на лоб.
Кузина маска впервые на моей памяти дала трещину, и я поспешил заглянуть туда, где нет пробующей свои зубки молоденькой стервы.
– Ммм… – промычал я, пристально разглядывая ее, – в целом я предполагаю, о чем ты…
– Дурачок, – она улыбнулась и соблазнительно отвела плечико назад, но в глазах ее блеснуло холодное презрение, – не тем думаешь.
– Да нет, – примиряюще выставил я ладони, – я думал не о том, о чем подумала ты, что подумал я.
Кузя посмотрела на меня с большим сомнением, но я был спокоен, словно гладь горного озера. В глазах ее мелькнул было какой-то новый интерес, но тут же сменился опаской, а потом вернулась стерва.
– Так ты долго рассиживаться собираешься?! – вызверилась она на меня.
Я с укоризной покачал головой, встал, потянулся и сказал:
– Да, действительно, давай поработаем. Командуй.
Она посмотрела на меня оценивающе и промолчала. Повернулась и еще раз придирчиво осмотрела елку. Пощелкала пальцами и, не поворачиваясь, бросила капризно:
– Вешать буду я, ты все испортишь. Подавай игрушки.
– Как будет угодно прекрасной госпоже – фыркнул я благодушно и вытащил из картонной коробки матрешку на прищепке, с платочком из тонкого поролона, – держи.
Кузя молча пристроила игрушку поближе к стволу.
– Забавно, – повертел я в руках две следующие, тоже на прищепках, – смотри: восточный принц и красавица. На, пристраивай.
Засунул нос, выбирая следующее украшение. Взять трехцветный светофор или избушку с белым напылением на крыше? Или шар-фонарик с круглой впадиной?
– Эй, – удивился, повернувшись, – устраивай их вместе.
Кузя отрицательно помотала головой.
– Это же пара подобралась! – настаивал я.
Она упрямо присобачила принца на противоположной от красавицы ветке.
– Вот, – отошла и посмотрела на дело рук своих. – Теперь можно гадать, встретится ей принц или нет. И, если встретится, то где. Как посмотрит, что скажет… Как за ней побежит…
– Ну, могла бы на новый год и подсобить людям, – пробурчал я и протянул ее следующую игрушку.
– Нет, нет, нет… Пусть сами, по-настоящему, как в жизни. А в жизни, знаешь ли, принцев рядом не бывает.
– Проверяла? – насмешливо уточнил я.
– Да, – она чуть заметно поморщилась, – прячутся, мерзавцы. Маскируются.
– А чего тебя на принцев тянет? – уточнил я негромко.
– Это разве ненормально? – удивилась она.
– Среди пролетариев, говорят, очень приличные мужчины встречаются.
Она громко, от души, засмеялась.
– Юморист ты, Дюша, – сказала, отвеселившись.
– А что? – не отступался я, – на заводе высококлассный рабочий не хуже профессора получает.
– Не в деньгах счастье, – поразила она меня, а потом взглянула снисходительно, – ты как ребенок. Где-то уже совсем как взрослый, даже удивляешь, а где-то… Давай следующую.
– Не, давай объясняй, – я вложил в ее ладонь золотистые колокольчики.
Она потрясла ими, звук был тусклый.
– Деньги, конечно, должны быть, – пояснила она деловито, – но этого недостаточно. Их еще надо иметь возможность потратить. Да и не все деньгами можно купить.
– Понятно, – протянул я разочарованно. Стеклянные трубочки бус тонко звенели у меня в руках. – материалистка. Держи.
Странно, но она не обиделась, не взвилась, не закричала, лишь пожала плечиками. Дальше мы работали молча, думая каждый о своем, и скоро в ящике показалось дно.
– Хватит, – сказала она, заглянув в него, – остальное будет лишним. Вот, еще вот эти три повешу, и все. А ты за вату берись.
И я начал послушно раскладывать на ветки ватные снежинки, молча злясь на Кузю: сбила-таки праздничный настрой.
– А, знаешь, мы до школы в гарнизоне жили, – неожиданно в полголоса сказала Кузя, – я каждый новый год верила папе, что ракеты после курантов пускают в мою честь. Махала в окно рукой и чувствовала себя королевой. Папка у меня молодец был.
Я стоял, механически отщипывая кусочки ваты и бездумно бросая их на хвою. Зла не хватало на прилипшую к моему лицо нейтральную полуулыбку – сначала я не сообразил ее стереть, а теперь было очевидно поздно.
Кузя опустила глаза, а потом присела на корточки и полезла пристраивать перламутрового крота к основанию нижней ветки.
– Знаешь, – так же негромко сказал я, глядя на нее сквозь ель, – чем хорош именно советский новый год?
– Ну, – остановилась она, – чем же?
– Всеобщим ощущение того, что всё лучшее ещё впереди, – сформулировал я.
Игрушка встала на место. Теперь крот, казалось, тревожно выглядывал из-за ствола.
Кузя подняла на меня взгляд и в тон мне ответила:
– Значит, я вот уже второй раз буду встречать не советский новый год, – вылезла, критически осмотрела елку, поправила бусы и подвела итог, – такой вот праздник и такая вот сказка.

Вторник, 27 декабря 1977, вечер
Москва, Кремль, объект «Высота»

Кабинет был огромный, под триста метров. Четыре широких окна смотрели с третьего этажа Сената на крепостные зубцы, Красную площадь и ЦУМ. Посередине, в простенке между окнами – портрет Маркса, напротив, на длинной светлой стене – Энгельса и Ленина. Мебель, окна – все из светлого ореха, лишь пол дубовый. Вдоль окон – длинный стол для совещаний со знаменитыми на всю страну часами в форме штурвала. В углу, у четвертого окна, еще один, рабочий стол.
Но хозяин кабинета предпочел сесть за маленький кофейный столик, что стоял под портретом Ильича. Компанию ему составили два старика, похожие, как братья – сухие, жилистые, с костистых лиц смотрят одинаково светлые глаза, а в речи неуловимо скользит прибалтийский акцент. Только и разница, что один из них лыс, и глаза его глядят холодно и оценивающе, словно выискивая цель, и даже Первому от этого бывает неуютно; по лицу же второго, который с залысинами, скользит робкая, будто неуверенная улыбка, а глаза все время застенчиво смотрят вбок.
– Ну хватит уже, Арвид Янович, – буркнул ему Брежнев, – возвращайтесь.
– Что? – встрепенулся Пельше, – а, сейчас…
Он помял ладонями лицо, словно пластилин.
– Проклятье, пристает, потом не отодрать… Самое страшное, что внутрь передается, – пожаловался он, – я себя таким и чувствовать начинаю – слабым и неуверенным. Яну хорошо, маскироваться не надо.
Пельше от лица отвел руки и чуть погримасничал:
– Ну вот, другое дело, – он улыбнулся по-волчьи, и даже голос его окреп.
– Конспираторы хреновы, – добродушно усмехнулся Брежнев. – Ладно, товарищи, к делу. Что у нас нового интересного по «объекту четырнадцать»?
– Леонид Ильич, – начал Пельше, – нам известно, что объект проявляет систематическую активность, однако поиски его пока ни к чему не привели. Более того, пока, насколько нам видно и слышно, нет и перспективных направлений. Надежды только на ошибку объекта. Юрий Владимирович бросил на операцию значительные силы, однако традиционные методы результата не дают. Определенную активность проявляет и МВД, однако у них и возможности не те, и информации намного меньше.
– Ищут пожарные, ищут милиция, ищут фотографы наше столицы, – подвел черту Ян.
– Кто у Юры работает по объекту? – уточнил Брежнев.
– Иванов, возможно, с привлечением Питовранова, – ответил Пельше.
– Угум-с, – сказал Леонид Ильич и прикрыл глаза, о чем-то задумавшись. Потом приоткрыл один и неожиданно остро глянул на Яна. – Ты только не вздумай с моим Боренькой что-то учудить. 
– С ним учудишь… – махнул тот рукой, – он сам кого хочешь учудит. Вон, как генерала этого из ПГУ по весне…
– Вот и не трогай. Он мне нужен. Ладно… Давайте, Арвид Янович, к основному.
Пельше понятливо кивнул:
– Признаков нелояльности Андропова не наблюдается. Информация по предателям отработана в полном объеме и качественно. Комитет активно продвигает использование полученной научно-технической информации под видом добытой по линии разведки. Аккумулированные в результате операций на западных биржах финансовые ресурсы самостоятельно и в полном объеме оприходованы в соответствии с принятыми процедурами. Кроме того, отмечены три инициативы Юрия Владимировича, выходящие за рамки компетентности Председателя Комитета. Отмечу, что все эти попытки несли для него определенный аппаратный риск, в одном случае – весьма значительный.
– Вот как? – блеснул глазами Брежнев, – интересно, на него не похоже. Ну-ка, где это он рисковал?
Пельше обменялся с Янисом быстрыми взглядами.
– Он сумел заставить Чазова поменять вам снотворное.
Брежнев чуть заметно дернулся.
– Когда? – спросил тяжело.
– В конце октября. Не волнуйтесь, Леонид Ильич, мы все контролировали, на всех этапах.
– Вот как… – повторил Брежнев, задумчиво разглядывая свои ладони. – А ведь мне действительно два месяца как стало намного лучше. Просыпаюсь теперь человеком и нет такого, чтоб весь день туман в голове. Поверите, раньше по полдня как в тяжелом полусне ходил, а там опять эта ночь проклятущая накатывает…
Леонид Ильич подвигал плечами, словно разминаясь, потом уточнил:
– А как заставил-то? Чазова?
– Припер к стенке подборкой исследований о вреде барбитуратов в пожилом возрасте. А потом написал расписку, что берет ответственность за смену препарата на себя.
– Вот даже как! – брови Брежнева поползли вверх. – Да… Не ожидал такого от Юры, никак не ожидал. Ради меня рисковал, значит… Молодец. Это… Это сразу снимает многие вопросы к нему, – он помолчал, с удивлением покачивая головой, а потом спросил, – а еще где рисковал?
Пельше молча достал из папки копии протоколов заседаний Политбюро и передал их Первому.
– Угу… Да, было дело, – Брежнев нацепил на нос очки и быстро читал подчеркнутое. – Я, помнится, тогда еще удивился, где Андропов и где инфляция. Да, и про Польшу помню.
Он отложил листы и крепко задумался. Два старика в креслах напротив неторопливо пили чай из тонких фарфоровых чашек и ждали решения.
Брежнев тяжело поднялся, неторопливо дошел до двери кабинета и высунулся наружу:
– Алексей? Ты сегодня? Дай сигарету.
Закурил, стоя у дальнего окна и глядя вбок, куда-то поверх исторического музея. Короткая сигарета ушла в несколько затяжек – табак был хорошо подсушен.
– Ладно, – решительно кивнул он сам себе, энергично выпуская последнюю затяжку через нос, – ладно.
Надежно утрамбовав окурок в пепельницу, Первый быстрым шагом вернулся к кофейному столику и сел.
– Значит так, старики-разбойники, – в голосе Брежнева слышались веселье и азарт, – раз Юра так себя правильно ведет, то пусть и дальше сам реализует поступающую от «четырнадцатого» информацию. Все равно кто-то должен это делать – ему и карты в руки с его секретностью. Поэтому для вас все по-старому: наблюдаете, готовитесь перехватить объект, если возникнет такая возможность и необходимость. Не пережмите – есть в секретариате у Юры ваш человек, и ладно. А я тогда верну эти вопросы на повторное рассмотрение на Политбюро в свете… В свете… Ну, Михал Андреич выпишется и придумаем.
Ян задумчиво пошевелил пальцами:
– Леонид Ильич… Может быть вам пока не проявлять активность в связи с «объектом»? Побудете в резерве?
Брежнев дернулся, будто собираясь сказать какую-то резкость, но помолчал, подбирая слова.
– Знаешь, что там? – он прицелился и ткнул чуть подрагивающим пальцем куда-то в пол под крайним из стоящих вдоль длинного стола креслом.
– Красная площадь, – молниеносно ответил Ян.
– Нет, вот именно там, – генсек подался вперед, глаза его сощурились.
Ян нахмурился, представляя в уме план Кремля:
– Мавзолей, наверное.
– Нет Ян. Нет. Там место, где я лягу. В двух метрах от Феликса. А от моего рабочего места, – Брежнев кивнул на кресло во главе стола, – дотуда, – указал подбородком, – ровно семьдесят метро. Я как-то попросил посчитать. Всего семьдесят! Смешно, правда? Работать так близко к своей будущей могиле и знать об этом, – и он засмеялся, как заухал. – Но компания будет приятной, Чкалов еще рядом, Серго… А Михал Андреичь попросился между Лениным и Сталиным. Мда… Так вот, Ян, для меня это – последний бой. Для вас обоих, кстати, тоже. Давайте уж не опозоримся напоследок, сбережем и страну, и партию. В окопах прятаться не будем. Договорились?

Отредактировано Oxygen (12-04-2015 20:00:13)

+31

9

Oxygen написал(а):

ровно семьдесят метров.

0

10

Долгожданное объявление! Язык - как всегда - сплошное наслаждение. Но вот только никак не вяжется у меня такой Брежнев с тем образом, что я помню - ну да спишем на то, что это было на пару лет позже и под барбитуратами (а то ведь подсознательно, хоть и подросток был, обидно за державу становилось). И если он всё же такой хитрый и предусмотрительный - то почему это нигде не отразилось в послезнаниии ГГ (eго упоминание после прокачивания информации - "в политбюро не на кого опереться")? Или это была такая тайна, что знали только Ян, Суслов и Пельше (все ко времени переноса давно скончавшиеся), и "маску" носил не только последний? Но в таком случае пара вопросов - зачем валил инициативу Андропова с инфляцией и ПНР, если знал, откуда уши растут? Чтобы показать, что это только его уровень? Но тут же сам говорит о семидесяти метрах - значит задумывается уже о преемнике?Зачем такой щелчок ему по носу?  Или видит им Романова, а не Андропова? И насчёт "моего Бореньки" - это об Иванове? А сам Иванов догадывается, что он "его"? А ЮВ знает? Кстати, с января ожидались "русисты" из Лэнгли - но ухо ГГ до апреля до сих пор идентифицировано. Или их всё же  не пустили?

+1


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Хиты Конкурса соискателей » Оксиген. Квинт Лициний-3