1. Петербург и столицы: трактиры, приказчики и «потеря дворянского облика»
В столичной мемуаристике 1830-х — середины XIX века эти запреты зафиксированы в нескольких ключевых источниках:
• Дмитрий Милютин («Воспоминания. 1816–1843») — будущий военный министр, учившийся как раз на рубеже 1820–1830-х годов. Он подробно описывает николаевскую муштру и строгое разделение сословий: воспитанникам военно-учебных заведений и молодым офицерам категорически запрещалось появляться в «неприличных» местах — харчевнях, дешёвых трактирах, на рынках (вроде Апраксина двора) и в обществе купцов, приказчиков или мещан. За посещение простонародного трактира в мундире юнкеру или прапорщику грозил немедленный арест, гауптвахта, а при повторении — перевод из гвардии в армию.
• Александр Бобрищев-Пушкин, Владимир Зотов, Николай Морозов и сборник мемуаров «Кадеты, гардемарины, юнкера» — воспоминания выпускников 1-го, 2-го кадетских корпусов и Школы гвардейских подпрапорщиков 1830-х годов. Там прямо описано, в какие ресторации (вроде «Дюме» или «Вольфа и Беранже») офицер или старший кадет в отпуске обязан был ходить, чтобы не уронить честь мундира, и как строго наказывали за «трактирное панибратство» с лавочниками, извозчиками и приказчиками.
• Афанасий Фет («Ранние годы моей жизни») — хотя он поступил в полк чуть позже (в 1840-х), он блестяще описал быт кирасирского полка николаевской эпохи: офицер не имел права не только сидеть за одним столом с разночинцами и приказчиками в уездном трактире, но даже нести по улице свёрток или идти пешком там, где по статусу положено ехать на извозчике, — это считалось «неприличным офицерскому званию».
• Александр Куприн («Юнкера», «На переломе») — хоть и о конце XIX века, но Куприн скрупулёзно воспроизводит старые корпусные и юнкерские правила: запрет на дешёвые трактиры («пивные»), запрет сидеть в театре выше бельэтажа и требование держаться строго в кругу своего сословия. [1]
2. На Кавказской линии: станицы, завалинки и казаки
На Кавказской линии в 1830-е годы всё было ещё острее — там существовал конфликт между «петербургским уставом» и «кавказской вольницей». Это подробно описано в классических мемуарах участников Кавказской войны:
Фёдор Торнау («Воспоминания кавказского офицера») — один из главных источников по 1830-м годам (он служил на Линии с 1832 года, в том числе в Прочном Окопе, на Кубани и в Чечне). Торнау описывает, как свежеприбывшие из Петербурга штабные генералы и гвардейцы приходили в ужас от того, что линейные офицеры сбривали усы по-горски или, наоборот, отпускали бороды, носили черкески поверх мундиров, пили чихирь на завалинках с линейными казаками и кунаками-горцами. Присылаемые из Петербурга инспекторы требовали немедленно прекратить это «опрощение и смешение с нижними чинами и станичниками», грозя судом за утрату офицерского вида. [1, 2, 3, 4]
________________________________________
Григорий Филипсон («Воспоминания») — служил на Кавказе в 1830–1840-х годах. Он много пишет о том, как николаевское начальство боролось с «кавказским духом»: армейским и гвардейским офицерам, прикомандированным к Кавказскому корпусу (особенно разжалованным или переведённым из столицы), строжайше предписывалось соблюдать дистанцию с рядовыми казаками и солдатами, не сидеть с ними у костров и на станичных завалинках на равных, чтобы не подрывать субординацию.
________________________________________
Арнольд Зиссерман («Двадцать пять лет на Кавказе») и Василий Потто («Кавказская война») — у обоих подробно описана эта коллизия 1830-х: с одной стороны, официальные приказы корпусного командира барона Розена и самого Николая I, запрещавшие офицерам «фамильярность с нижними чинами и казаками» и ношение вольной горской одежды вне боя; с другой — реальность Линии, где выживали только те, кто умел жить с казаками и горцами душа в душу.
________________________________________
Михаил Лермонтов («Герой нашего времени» — «Бэла», «Максим Максимыч», «Фаталист») — написан ровно о конце 1830-х на Кавказской линии и опирается на личный опыт Лермонтова 1837 года: обратите внимание на пропасть между столичным офицером Печориным и старым линейным штабс-капитаном Максимом Максимычем, который живёт на постое в станице, курит трубку на завалинке с казаками и для петербургского света выглядит почти «опустившимся в простонародье».