– И на Равнину ни под каким видом? – вдруг спросил Большое Крыло.
– А с какого бодуна? – ответил вопросом Эркин. – Чего я там забыл?
– А Родина? – по-прежнему глядя в свою чашку спросил Громовой Камень
– Моя Родина здесь, – твёрдо ответил Эркин.
– Не Алабама? Ты же там родился, – Большое Крыло поднял голову и так же твёрдо смотрел в глаза Эркина. – Или где сытно, там и Родина?
– Сытно? – переспросил Эркин. – Нет, дело не в сытости.
– Ну, где хорошо, там и Родина, так?
– Где Родина, там и хорошо, – убеждённо ответил Эркин. – Алабама никогда не была мне Родиной.
По удивлённому взгляду Андрея Громовой Камень и Большое Крыло поняли, что об этом раньше не говорили, и для Андрея это тоже... новое.
– Именно здесь или просто Россия?
– Здесь. Ижорский Пояс. Или по-простому Ижорье, – улыбнулся Эркин. – Я в Царьград прошлой зимой ездил, в Комитет, с Председателем говорил, всё хорошо, а вот когда обратно ехал, в Ижорске вышел на вокзал, огляделся... А я дома! А уж когда до Загорья ехал... – И снова чуть смущённая улыбка. – До печёнок прочувствовал.
Эркин отхлебнул чая, покачал головой, улыбнулся и тут же нахмурился, явно споря с кем-то, и очень серьёзно и твёрдо.
– Это моя земля. И если что, я за неё зубами рвать буду.
Большое Крыло кивнул. Да, с Эркином всё ясно. Настоящий – он мысленно усмехнулся – индеец решает один раз и на всю жизнь. Жаль, но для Равнины парень потерян навсегда. При том, что учится языку, учит дочь, и называет себя индейцем. Никакое племя – будем честными – его не примет. И не из-за его бледнолицей «родни», а потому что парень и сам не хочет входить в какое-либо племя. А если... ну, всё-таки попробуем. Разговор стал предельно, даже запредельно откровенным.
– И племя тебе не нужно?
– А оно у меня есть, – засмеялся Эркин.
– Ага! – заржал Андрей. – Мы асфальтовые. Это даже дети знают. 
Большое Крыло и Громовой Камень переглянулись. Этого они не ждали и не предполагали. Сделать оскорбление, почти ругательство названием своего племени...
–А что, – веселился Андрей. – Разве не так? Вот в горах горные племена, – он начал смешивать два языка, – в лесах... лесные, читал об озёрных и морских индейцах. Были такие? Были. А мы живём в городах, ходим по асфальту, так мы какие? – и по-русски: – асфальтовые! Звучит?
– Звучит! – согласился Эркин. – И красиво, и не стыдно, и по делу. Так что теперь, когда меня будут о моём племени спрашивать, так и буду отвечать. Раньше я говорил, что не знаю своего племени, – и по-английски: – что питомничный, что раб по рождению. А теперь: – и твёрдо по-русски и на шауни: – Я асфальтовый!
А ведь если подумать... но не сейчас. Большое Крыло посмотрел на круглые настенные часы. Ого! Через пятнадцать минут его уже не пустят в гостиницу.
– Хорошо посидели, – он решительно допил свой чай и перевернул чашку. – Правильно по вашим обычаям?
– Правильно, – кивнул, принимая игру Эркин.
Четыре перевёрнутые чашки и общий подъём из-за стола.
– Я не прощаюсь, – Большое Крыло заправлял под фуражку волосы. – Ты же в отпуске сейчас?
– Да, – кивнул Эркин. – А что?
– Надо поговорить.
– А теперь о чём? – насмешливо удивился Эркин.
– О рабстве и отработках. Сам же сказал, что не знаем мы ни хрена. Вот и расскажи мне, что, как и почему тогда было.
– Зачем? – помрачнел Эркин.
Большое Крыло вздохнул.
– Ошибок много наделали. Вот чтобы кое-что подправить. А главное, новых не наделать.
– Ладно, – пожал плечами Эркин. – Завтра...
– Завтра в полдень вы будете пить чай с пирогами, а я буду, – Большое Крыло усмехнулся, – с местным, ну, посмотрим, как он мне назовётся, беседовать.  На день-два я здесь задержусь, – и новая усмешка. – Уж очень у вас тут интересно. Так что, найдём где и когда сесть без лишних глаз и ушей.
Андрей насмешливо хмыкнул. Большое Крыло сделал вид, что не заметил, и стал прощаться.
Эркин сдёрнул с вешалки куртку.
– Провожу вас.
– Боишься, что заблудимся? – усмехнулся Громовой Камень.
– Долг вежливости, – улыбнулся Эркин, – да и мне домой пора.
Когда за гостями закрылась дверь, Андрей выключил в кухне свет и вышел на лоджию. Мало ли что, а вдруг...
Стоя на лоджии Андрей молча следил, как трое вышли из подъезда и практически сразу из беседки появилось ещё пятеро. Надо же, как они – Андрей усмехнулся – за свою власть беспокоятся. Он негромко свистнул усвоенным в Джексонвилл сигналом, не предупреждая об опасности, а оповещая о своём присутствии. Эркин, а за ним и остальные подняли головы. Убедившись, что его видят, Андрей помахал им прощальным жестом, дождался ответных взмахов и ушёл в кухню.
– Все по домам, – строго сказал на шауни Большое крыло. – Все разговоры завтра.
– До полудня или после? – спросил Одинокий Волк.
– С тобой отдельно утром, – пообещал Большое Крыло и повторил: – Сейчас все по домам.
Ему подчинились. Молча. Все. Без исключения.

*   *   *

... Письмо Профессору у него так же было уже готово. Но, бросив в почтовый ящик там же, на междугородней телефонной станции письмо в Комитет, отправить следом это письмо уже на личный адрес он медлил. Даже конверт ещё не заклеен.
Андрей решительно убрал письмо во внутренний карман куртки и вышел на улицу. Надо пройтись, размяться, снять напряжение движением, проветрить мозги морозным воздухом.
Улица шумела обычной воскресной суетой. И – это же Сосняки – ни одного знакомого лица. Что весьма кстати.
Наверное, впервые в жизни он прошёл мимо книжного магазина, не остановившись. Не до этого ему сейчас. Нет, он не сомневается в своём решении, но как объяснить кому-то другому, не знающему всего. А об этом всём говорить нельзя. Знают и так уже двое, любой третий – лишний. Даже Эркин. Даже Профессор. Хотя ему-то в первую очередь не надо об этом. А придётся. Да, наглупил он с этой свадьбой, поторопился, не просчитал всего. Но он же всего и не знал! А незнание не освобождает от ответственности. Им на обществоведении это весьма доходчиво объяснили. И ещё раньше. И тоже доходчиво, без слов, на конкретных жизненных примерах.
Андрей зашёл на почту, сел к столу с чернильницами и стал перечитывать письмо, хотя знал его наизусть, столько раз прогнав текст в памяти, корректируя, мысленно дописывая и вычёркивая. Нет, это обещание приехать для серьёзного разговора оставить. Надо, значит, надо. И пусть будет, как получится.
Он в последний раз проверил адрес на конверте, обратный... на «холостяжник», заклеил конверт и встал. Два шага к ящику для писем, три шага к двери. Всё. Сделано! Теперь... теперь в книжный – для обоснования – и домой. Ну и пожрать в каком-нибудь недорогом трактире. Хотя недорогой в Сосняках это вполне себе дорогой в Загорье. Но и ходить голодным неохота.
Пообедал быстро и без особого вкуса, и относительно недорого, а вот в книжный зашёл и... И нырнул в книжный развал как в омут. С головой. И вынырнул, едва не опоздав на автобус, без денег, но с небольшой стопкой книг.
И об отправленных письмах не то, чтобы забыл, а перестал тревожиться. Мина улетела в болото, теперь жди, пока сработает.

...Письма в Комитет и на домашний адрес пришли одновременно. А судя по проставленным в конце датам, и писались в один день.
В Комитете письмо вскрыли, прочитали, не нашли ни жалоб, ни просьб, ничего выделяющего его из общего потока приглашений и вложили в соответствующую папку для несрочных ответов.
Забирая из почтового ящика сегодняшнюю почту, Мария Петровна быстро просмотрела и отсортировала конверты, брошюры и журналы. Конверт со штемпелем Сосняков она положила отдельно на середину письменного стола.
Она сняла телефонную трубку и набрала номер кафедры. Ответили сразу. И далекое: «Игорь Александрович, вас». И родной подчёркнуто спокойный слегка весёлый голос.
– Машенька, ты? Слушаю.
Она вдохнула-выдохнула и ответила в том же тоне.
– У меня всё готово, пирог на столе.
– Понял, лечу!
И короткие гудки.
Мария Петровна облегчённо перевела дыхание и пошла на кухню. Что бы ни было в письме, но Крота, да, не Гарю, а именно Крота надо будет накормить и напоить чаем, и заставить успокоиться.
Бурлаков приехал с небольшим опозданием и не один. Его спутника Мария Петровна сразу узнала. Никакие пароли не нужны: они слишком давно знают друг друга в лицо, видали во всяких ситуациях.
– Привет, Синичка.
– Привет, Змей.
Письмо вскрыл Бурлаков. Тщательно осмотрел внутреннюю поверхность конверта, сверил штемпели. Быстро прочитал и передал письмо и конверт Михаилу Аркадьевичу. Тот также исследовал конверт, прочитал письмо и передал обе бумаги Марии Петровне.
Недолгое согласное молчание.
– Чуйка, значит, – задумчиво сказал Михаил Аркадьевич.
– Лучше пере-, чем недо-, – так же задумчиво ответила Мария Петровна.
– Да, – кивнул Бурлаков. – Достаточно разумно. Любые поиски и расследования засветят, привлекут ненужное внимание. Но отследить чужие поиски...
– Вполне разумно, – Михаил Аркадьевич улыбнулся.
– Уже? – улыбнулась Мария Петровна.
– И не прекращали, – кивнул Бурлаков, не спрашивая, а констатируя факт.
– Не адресно, а в общем, но продолжаем, – Михаил Аркадьевич снова перечитал письмо. – Что ж, чуйка – это серьёзно. Попробуем, не привлекая внимания.
– Святки без изменений, – твёрдо сказал Бурлаков. – Еду. Только программу слегка изменю и дополню. И жить буду, – секундная, не длиннее, пауза. – у Морозов. Обоснование придумаю.
Михаил Аркадьевич кивнул.

Возникла пауза, заполненная чаем.
– Ваша статья? – спросила Валерия Леонтьевна.
– Враг Империи, – с лёгкой насмешкой ответил Андрей. – Дополнение с уточнением: член семьи, сопротивление. Врага давали с двенадцати лет. Так что я с самого начала шёл как пол. Вы, верно, не знаете, так вот. Все зэки делились на три группы, – он начал смешивать русские и английские слова. – Кримы. Это уголовники, набравшие сроков на пожизненное. Полы. Политические. В основном, враги Империи, дополнений там много, с уточнениями. И присы. Пленные. У них у всех одна статья: Враг Империи, вооружённое сопротивление.
Он старался говорить спокойно, «учительским» тоном, но руки сжались в кулаки, а лицо стало напряжённо злым. И ничего мальчишеского. Битый, ломаный, заряженный ненавистью и холодной жестокостью блатарь.
Михаил Аркадьевич кивнул своим мыслям. Остальные сидели неподвижно с каменными лицами.
– Так что вас встревожило, Андрей?  – нарушила молчание Валерия Леонтьевна.
Андрей выдохнул сквозь стиснутые зубы, повёл плечом, будто проверяя, насколько у него свободны руки, и заставил себя улыбнуться.
– Да как-то всё сразу. Тут много намешалось. Расслабился я, решил, что забор в Атланте, – понимающие кивки остальных, – все мои хвосты обрезал. Ну и... А тут Эркин в Царьград поехал, я и заночевал у него. Ну, чтоб Женька с Алиской одни не оставались. Алиска уже спит, сидим с Женькой на кухне, чай пьём. И я спросил её, при Эркине бы не рискнул, о её родителях. И она, – Андрей как-то удивлённо оглядел сидящих за столом, – просто так, спокойно мне, что её родителей Белая Смерть убила.
– Что?!
Одновременный выдох четырёх человек.
– Ну да, – кивнул Андрей. – Я даже не поверил сначала. Решил оговорка там... А оказалось, – он как-то смущённо улыбнулся. – Оказалось, что она нашего поля ягода, и у неё отец в Сопротивлении был. Ну и... Она девчонкой была, и удалось её в школу-интернат какой-то запихнуть, а потом ей соседка о матери написала, что и ту... – он сглотнул, справляясь с собой.
– Как фамилия Жени? – спросил Михаил Аркадьевич.   
Андрей растерялся.
– Ну, она Мороз. А раньше... я не спрашивал.
– Ну, это поправимо, – скал Бурлаков. – И...
Андрей кивнул.
– Да. Там, – он повёл головой, указывая куда-то за стену, – говорили, что СБ липкая и, если прицепится, то не отпускает, пока всю семью не изничтожит. Так что Женька и Алиска у них, в их, – злая усмешка, – ориентировках наверняка числятся. А с ними и Эркин. А там и я. А у меня... своя карточка в их реестре. И они, – он судорожно дёрнул кадыком, явно глотая ругательства, – и они знают, что я в расстрелы выжил.
– Почему вы так решили? – спокойно спросил Михаил Аркадьевич.
– А в Джексонвилле, в Хэллоуин, – новые непроизнесённые ругательства, – они прицельно на меня вышли. Это я лопухнулся, думал, что сам по себе бегаю...
– Если можно, подробнее, – мягко попросил Михаил Аркадьевич. – Весь день по минутам.
– По минутам не получится, – покачал головой Андрей. – Я не Эркин, это он умеет рассказывать так, будто сам там побывал, а я... Ладно, как получится. Если в сторону начну уходить, – он заставил себя улыбнуться и даже подмигнуть сразу всем, – вы же поправите. Ну, поехали. Началось-то ещё чуть ли не весной, но мы не трепыхнулись вовремя. Только осенью стало сильно прижимать. Я съездил, оформил себе русские корочки и подал заявление на выезд. Что угнали ребёнком, толком ничего не помню. Я тогда и, правда, не помнил, – быстрый взгляд на Бурлакова, – ты, тьфу, вы на Эркина не держите, он знал только то, что я ему успел сказать, а ни имени, ни фамилии, – новая усмешка, – довоенных я не помнил. Оформился как Андрей Федорович Мороз сто первого года рождения.
– В каком городе оформляли? В Джексонвилле? – спросила Валерия Леонтьевна.
– Не поймали, – ухмыльнулся Андрей. – В Джексонвилле комендатуры не было. А то всё бы по-другому пошло. В Диртауне. Хотя нет, через Диртаун я уже уезжал, а оформлялся... чёрт, не помню, я туда и оттуда на товарняке на крыше... Ладно, неважно?
– Неважно, – кивнул Михаил Аркадьевич.
– Ну, вот, Хэллоуин. Значит, в ночь на тридцать первое они, свора, СБ, Белая Смерть, как хотите называйте, но это сейчас понимаю, а тогда... свора. В форме. Чёрная, с ремнями, без погон, но с нашивками и шевронами, – понимающие кивки слушателей. – Начала по домам ходить, по своим спискам, с проверками, – злая ухмылка, – соответствия содержания домашних рабов имперским правилам и законам... Меня немного побили, велели пересмотреть своё поведение. Фраза хорошая прозвучала, что с торгов продавать меня неудобно, но возможны варианты. Но не ломали и не искали ничего. У меня выгородка была, каморка за фанеркой, ну и... Ушли, хозяйка, старуха в обмороке, а я на рынок к своим. А там... – Андрей перевёл дыхание, тряхнул головой. – Никто ничего и что делать, куда бежать, и Овраг уже считай у ног. – Он остановился, оглядел молча слушающих его, – Что такое, – и по-английски, – ravin, знаете? Можно ещё рвом расстрельным назвать, но для рабов это Овраг. И тут, чмырь в форме забегал, торговцам листовки раздаёт. Я куртку с шапкой, а уже холодно, я не в джинсовке, в рабском ходил, Эркину отдал, сбегал, ухватил одну, принёс, – одновременно злая и торжествующая улыбка, – прокололся. Прочитал вслух. Я ж до того твёрдо держал, что совсем малограмотный, только в комендатуре, когда корочки оформлял, там да, сразу по-русски писал, а тут... Ну и объяснил, что такое ликвидация с утилизацией, а про торги и сортировки все лучше меня знали. Ну и... и тут свора на нас с палками и плетьми, что марш на торги, скоты. А нет, пропустил. Мы ещё стояли, чухались, когда один чмырь припёрся и Эркина нанял мешок с картошкой отнести. Приспичило гаду. Да, Эркин побитый пришёл, только и сказал, что обошлось его мордой и побитой посудой. Нет, путаюсь я. Извините, пойду умоюсь.
Он резко встал, оттолкнув стол и уронив стул, и вышел. Сидевшие за столом молча переглянулись и кивнули друг другу.
Через несколько минут Андрей вернулся с влажным лицом и каплями вода на кудрях надо лбом. Поставил стул и сел на своё место. Виновато улыбнулся.
– Извините, сорвался. Так если по порядку, Эркин вернулся, ну, с подёнки этой и сказал, что город оцеплен и кварталы перекрыты.
– Ему за подноску мешка заплатили? – задумчиво спросила Мария Петровна.
Андрей удивлённо посмотрел на неё.
– Нет, конечно, его не для этого звали. Говорить он не хочет, только обмолвился, что под дулом его держал, но не выстрелил. А детально? Ну, это у Эркина спрашивайте. Захочет – расскажет, а нет... – Андрей пожал плечами. – Ну, так нет. Вернулся живым, без дырок и с информацией. И вот тут свора на нас. И мы на прорыв. С большой кровью, – злая усмешка, – и нашей, и ихней пробились. По раненым, по трупам шли. Но вышли. И решили по пятеро в Цветной и там уже стоять насмерть. Всё равно в Овраг, ну так сколько сможем, столько с собой туда заберём. И тут, Эркин, – Андрей потёр себе горло, судорожно сглотнул, – и сказал мне. Что как брата просит. Сходить к нему домой, забрать Алиску и Женьку, увести их в Цветной. К нашим. Ключи мне отдал. Я шапку в карман, чтоб светлоголовым быть, и побежал. Что с Эркином и с остальными потом было... это уже не ко мне. Честно, не видел, не знаю. Дальше только моё.
Он повертел свою чашку, залпом выпил давно остывший чай. И выдохнул, как после водки.

Вернулся из ванной Андрей, опять с влажным лицом и каплями воды на кудрях. Оглядел пустой стол, хмыкнул и посмотрел на Михаила Аркадьевича.
– Про облако можно подробнее? – почти просящим тоном спросил тот.
Андрей кивнул.
– Да, это в ту же колоду. Сообразил-то я потом, когда из... – он запнулся, подбирая слово, – из темноты, скажем так, выходить начал. Ну, и лежал как дохлый с закрытыми глазами и слушал, что надо мно сволочи говорят. Да и вспомнил. Я ещё там, – он опять взмахом головы показал куда-то за стену, – слышал, что есть у СБ такой спецотдел со спецоружием. И есть газ, нервнопаралитический. Крышу сносит напрочь. Неделю не меньше трупом валяешься, а потом всё можешь, но ни хрена не помнишь. Ни кто ты, ни какой ты. Что раньше умел, то и умеешь, и как заводная кукла по приказу делаешь.
Понимающий кивок Михаила Аркадьевича, напряжённое лицо Бурлакова, бесшумные умелые движения Марии Петровны и Валерии Леонтьевны, накрывающих заново на стол. Андрей уже совсем успокоился. Эту часть воспоминаний он мысленно отработал, понимая, что обойтись как с Эркином кратким: «Не спрашивай», – не получится, и эта информация действительно нужна и полезна, чтобы кто другой не попался и не вляпался в такое же.
– И есть специальные насадки на пистолет. Как пульверизатор, но с газом или другим каким. Бьют с минимума, чтобы весь заряд в лицо попал, не рассеялся. Мне и влепили в морду. Штука эта дорогая и редкая. И, значит, для меня готовилась. Нужен я был им, – он крепко выругался на двух языках сразу, – и знали они, и кто я, и где меня искать, и как мордой под насадку развернуть. Нужен был живым, но обработанным.
– Обработанным? – переспросил по-английски Михаил Аркадьевич.
– Вы про туманные картинки? – так же по-английски ответил вопросом Андрей. – Нет, лагерникам это ни к чему, нас по-простому, простой болью. Но были такие, что уже после них к нам попадали. Рассказывали интересно, но на первой, редко второй сортировке вылетали. Так что у меня всё чисто в мозгах. А просто газ этот для того же. Ну и...
– Об этом подробнее и в другой раз, – остановил его Михаил Аркадьевич.
– Как хотите, – пожал плечами Андрей. – Ну, месяц, а может, и два я валялся, меня с боку на бок поворачивали, с ложечки, а вначале, может, и через трубочку кормили, и гадам этим лапшу вешали, что положительная динамика есть, но слабая, и к работе я не готов, – Андрей покачал головой. – Рисковали они, конечно. Я, как начал соображать, подыгрывал, как мог. И беспамятным дураком притворялся, и что потеря координации у меня, ну, и ещё по мелочи. Я ведь вспомнил всё, пока валялся. Не лишился памяти, а наоборот, всё вспомнил, до дня, до, – он вызывающе посмотрел на Бурлакова, – до цареградского... Ладно, и потом всё, по дням. Они, может, и догадывались, что я играю, но...
Стол уже опять накрыли, разлили по чашкам горячий чай. Андрей с явным наслаждением отхлебнул, обвёл сидящих за столом твёрдым взглядом.
– Зеки против охранюг всегда договорятся. Но о них я больше... ничего и никому. Попробуете – в глухую несознанку сяду и хрен вы что от меня получите!
– Мы понимаем, – успокаивающим тоном сказала Валерия Леонтьевна.
– Спасибо, – кивнул Андрей. – А кончилось это так. Стою я уже одетый, в ветровке, сумка на плече, в сумке две смены белья, бритва, помазок, мыло, полотенце, в кармане две сотенных кредитки и горстка мелочи. Сказали только: «Здесь оставаться нельзя». И протягивают мне на ладони вот так, – он поднял правую руку, показывая что-то невидимое на пустой ладони, и сглотнул, справившись то ли с рыданием, то ли с руганью, – Красную книжечку, мои русские корочки.
Андрей взял свою чашку, отпил и впервые за вечер потянулся и взял печенье, откусил уголок. Лицо его стало опять по-мальчишески озорным.
– Ну, вышли мы вместе и разошлись в разные стороны, молча и не оглядываясь, – он окончательно перешёл на русский. – А там, весна, птички поют, травка зеленеет, солнышко блестит. И стою я перед комендатурой. Я и вошёл. Первого марта. Вот теперь всё.
Он ловко подмигнул сразу двумя глазами всем сидящим и стал очень сосредоточенно поглощать чай, печенье и бутерброды.
Остальные последовали его примеру. Молчание стало каким-то мягким и дружелюбным.  Но все понимали, что осталось ещё несказанное. Правда, уже не решающее, а уточняющее.
– Ну что? – Андрей, прикончив третий бутерброд, с наслаждением допило чай и откинулся на спинку стула. – Чего я забыл? Со мной всё ясно, так? Пришли эти сволочи за мной, а там пусто. Ну, искать будут. Не любят они, чтоб у них вот так, прямо из горла вынимали. С Женькой то же самое. С Алиской... А чёрт! Совсем забыл. Сейчас.
Он порывисто вскочил и вышел в прихожую. Было слышно, как он повозился в своей сумке. А вернувшись, сел на своё место и показал белый ненадписанный конверт.
– Вот. Я как прочитал, так, – он проглотил ругательство. – Это Женьке передали. Она говорит, что не поняла, но... получается, что за Алиской отдельная охота. Мне и стало страшно. На нас троих три команды, а Эркин между нами. Он же за Женьку и Алиску в полную раскрутку пойдёт, а он брат мой и без прикрытия. Ну от сволочи этой, погонника, – он снова начал перебивать себя руганью, – его бригада отбила, но от пули ножом не отмахнёшься, а те... – он захлебнулся руганью.
Марья Петровна быстро налила ему чаю. Андрей благодарно кивнул и припал к чашке.
– Так что за письмо? – спросил Михаил Аркадьевич, когда Андрей поставил на стол опустевшую чашку, и протянул руку. – Разрешите?
– Да, – тряхнул головой, успокаиваясь, Андрей. – Я для... Игоря Александровича брал, но думаю, это вам, Михаил Аркадьевич, полезнее. Держите.
Михаил Аркадьевич взял конверт, быстро достал плотно исписанный с двух сторон листок, не прочитал, а охватил его взглядом. На мгновение лицо его изменилось, проступило выражение хищной радости и тут же исчезло, но все, включая Андрея, заметили и поняли.
– Спасибо, Андрей, – Михаил Аркадьевич аккуратно сложил листок, спрятал его в конверт и, уже убирая конверт во внутренний карман кителя, спросил: – Я могу его оставить себе? Для дальнейшей работы с текстом.
– Да на здоровье, – улыбнулся Андрей, явно довольный таким вариантом.
Все перевели дыхание, допили свой чай и заново наполнили чашки. Долить и поставить чайник на огонь на кухню пошла Валерия Леонтьевна. Все переводили дыхание, успокаиваясь и готовясь к продолжению. Потому что письмо требовало хоть-какого-то пояснения.
Михаил Аркадьевич с явным искренним удовольствием отпил половину чашки и мягко попросил Андрея.
– Всё-таки можно немного подробнее о письме?