Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Елены Горелик » Пасынки (рабочее название)


Пасынки (рабочее название)

Сообщений 121 страница 130 из 151

121

Слав написал(а):

Для солдат - такие умения нужны. Для шпионов - нет. А синоби - это в первую очередь шпионы, а не убийцы.

Попадалась книжка про ниндзей и их фокусы: Шпионы, это у них "первый уровень". Второй, это "исполнители" (не всегда надо именно УБИВАТЬ). А вот третьий уровень, если коротко, то это уже "те кто командуют первыми двумя, и пользуются их добычей". Проще говоря, политики ;)

0

122

Елена Горелик написал(а):

Ну, вот, прода оказалась на предыдущей странице, и её уже никто не читает...

Нет, всё на одной странице. :) В личном профиле можно настроить режим отображения страниц, например у меня установлено по 50 тем и по 50 сообщений. Меньше листать, удобнее.

+1

123

Слав написал(а):

Вы ещё скажите, что разведчику нужен портативный гранатамёт в сапоги и умение попадать из пистолета в глаз мухе в падении с пятого этажа.
Для солдат - такие умения нужны. Для шпионов - нет. А синоби - это в первую очередь шпионы, а не убийцы.

Во времена умеющие воевать и обращаться с оружием хорошо ценились. Альвы хороши как штурмовики и охранники, и в таком качестве любой сёгун или дайме их бы прибрал к рукам. Они чужие, ни кому не обязаны, ни с кем не повязаны, их все ненавидят, а значит они будут до последнего верны тому кто их пригреет. Идеальные самураи.

0

124

Slava-scr написал(а):

Идеальные самураи.

Самураи, а не синоби.

0

125

Слав
А сами синоби-то кто? Не работай ни на самураев, не было бы их как таковых - ещё бы в XIII-XIV перебили бы их. Вон, воинствующие монахи как только захотели занять равное с дайме и самурайским сословием положение в Японии, так их быстро уконтропупили.

0

126

Slava-scr, вы уж опредилитесь!
Альвы в Японии

Slava-scr написал(а):

Да и кланы синоби были рады приютить их у себя в своих скрытых деревнях.

Или

Slava-scr написал(а):

Идеальные самураи.

А?
Вы бы ещё негров в России предлагали на роль скрытных шпионов.
Самураи - военное сословие, синоби - "подлое". И какие из гордых альвов, людей презирающих, синоби?

0

127

Слав написал(а):

Самураи - военное сословие, синоби - "подлое".

Это для самураев они подлое. А для синоби эти самые самураи - унтерменши.

Слав написал(а):

И какие из гордых альвов, людей презирающих, синоби?

А синоби всех не синоби ой как уважали...
Приверженцы "путей алмазной колесницы" по своему снобизму и презрению к остальным людям самым спесивым альвам могли  фору дать.
Просто специфика работы вынуждала своё презрение скрывать.
Какую роль альвы могли играть в Японии? Элитной гвардии, охраны и эскадронов смерти.
Могли ли они стать союзниками синоби?
Да. Мог возникнуть симбиоз, когда на контролируемых альвами территориях размещаются поселения и базы кланов, спокойно развивающиеся под прикрытием альвийских мечей и луков. В результате такого симбиоза могла возникнуть структура в которой кланы синоби были бы глазами, ушами и посредниками, а сами альвы - охраной баз и инструментом непосредственного уничтожения противника.
Многие деревни и базы ниндзя как раз были уничтожены по причине того что синоби не могли противостоять регулярным частям даймё и сегунов в открытом бою и при штурмах баз синоби.
Но с таким же успехом альвы могут встроиться в систему сёгуната либо императорской власти став острием вдасти став элитной гвардией (лучшей охраны и преторианцев не сыскать).

Отредактировано Slava-scr (12-08-2017 03:06:10)

0

128

Slava-scr написал(а):

А для синоби эти самые самураи - унтерменши.

Неуд за знание матчасти.
Вы ярко продемонстрировали, что о синоби вы знаете только из приключенческой литературы и фильмов.

0

129

- Метёт-то как... Ты глянь, Алексашка, прямо завеса сплошная, не видно ни черта.
За окном и впрямь мело, словно не месяц март на дворе, а самая серёдка зимы. В те редкие мгновения, когда сплошная снежная пелена делалась тоньше, становилось видно, как побелевшая Нева слилась с таким же белым берегом. Ни Выборгскую сторону, ни даже стрелку Васильевского вовсе не было видать. Ветер, холод и метель. Впору ставить большую свечку за тех, кто нынче в пути.
Зачем Пётр Алексеич в такую собачью погоду вздумал назвать в гости столичную знать и иноземных послов, светлейший догадывался. В последнее время старый друг то и дело вгонял в оторопь своими нежданными решениями. Впрочем, приглашение было таково, что не откажешься: пришлось наряжаться, как было велено, для празднества и готовить экипаж. Зато из всех приглашённых один Данилыч удостоился быть званым в личные комнаты государя. Это не могло не радовать, а то едва не счёл себя опальным.
Своего друга он застал пусть не в дезабилье, но без камзола и сапог, попутно отметив, что штаны на нём форменные, гвардейские, чулки красные, а рубашка новенькая, и не из дешёвых. Он как раз и сидел, управляясь с завязками её воротника.
- Ишь, вырядился, - государь насмешливо оценил пышность наряда и количество блестящих безделушек, на кои князь не поскупился. – Всем бабам на зависть. Чего у дверей топчешься? Сапоги подай.
Судя по всему, Пётр Алексеич пребывал в добром расположении, не то приём был бы иным. Подхватив высокие и тяжёлые, с квадратными носками, офицерские ботфорты, Данилыч с готовностью подал их.
- Ты, мин херц, гостей собрал, а что праздновать станем, не сказал, - напомнил светлейший. – Они там, в зале, головы себе сломали, гадая, чему нынче радоваться должно.
- А вчерашние манифесты позабыли уже? – коротко хохотнул Пётр Алексеич, натягивая второй сапог. – Обручение праздновать станем.
- Ясное дело, что обручение, - Данилыч пожал плечами, - притом не Лизкино, а твоё. Но сие мне одному ясно, и то потому, что я тебя не первый год знаю. Прочие и представить не могут, что вот вчера манифест, а сегодня вдруг обручение... Спешишь, мин херц. Или причина есть?
- Без причины и кошки не родятся, - последовал ироничный ответ. – Сейчас оденемся, к гостям выйдем. Затем всем надлежит за нами в церковь ехать. После – вернёмся сюда, и тогда уже праздновать станем.
- В Исаакиевскую, небось , - хмыкнул Данилыч, поглядев за окно. – В такую-то метель. Хоть и недалеко, а проклянут тебя за такое шествие, мин херц.
- Что мне до их проклятий, Алексашка? Сколь живу, столь и проклинают, а не помер ещё, - государь поднялся, выправляя голенища начищенных до блеска сапог, и тоже поглядел в окошко. – Метёт и впрямь знатно, да с ветром... Сон мне под утро был. Вот такая же метель, вроде, привиделась, и что-то там было со мною, не вспомню никак... Ну, да бог с ним, со сном. Кликни этих дармоедов, чтоб мундир мой скорее тащили.
Всё-таки мундир, подумалось светлейшему. Тот самый, полковничий, лейб-гвардии Преображенского полка, коим Пётр Алексеич и впрямь дорожил, надевая лишь по самым значительным случаям. Великие же он надежды, знать, возлагает на свою принцессу. Что ж, поживём – увидим. Многие ещё год назад думали, что вскорости станут кланяться императрице Екатерине Алексеевне, и где теперь Катька? В возке трясётся, на пути в Москву, на постриг везут. Поглядим, какова будет императрица Анна.
Денщики вычистили мундир и шляпу на славу, даже въедливый Пётр Алексеич не нашёл, к чему придраться.
- Подите вон, - почти добродушно велел он. – Алексашка меня оденет.
Светлейший ничего не сказал, подчинился. Не впервой. Короля французского, вон, принцы крови поутру облачают, а император всероссийский тоже не за печкой уродился, ему и, будучи в княжеском достоинстве, прислужить не стыдно. Белый полотняный галстук вокруг шеи государь сам завязал. Камзол добротного красного сукна, поверх него тёмно-зелёный форменный кафтан с красными обшлагами, золотым галуном и золочёными пуговицами, белый пояс – это уже не без помощи светлейшего было надето. Что там ещё? Шарф трёхцветный, штаб-офицерский, с шитьём, золочёный полковничий знак на шею да шпага на перевязь. Треуголку с галуном и офицерские перчатки Пётр Алексеич надел в последнюю очередь.
- Обленился, - недовольно сказал он, одёргивая полы кафтана. – Зажирел. Мундир тесен сделался. Кабы не треснул по швам, то-то послам иноземным смеху будет.
- Ничего, мин херц. Весна придёт, ты снова в разъезды ударишься. Жирок зимний и растрясёшь, - успокоил его светлейший.
Он не стал упоминать, когда царственный друг в последний раз свой парадный мундир надевал. С тех пор почти год миновал, да недужил он сильно, да на кашках по сей день сидит. А с кашек ещё не так разнести могло, повезло государю, что Романовы статью худощавы, дурным жиром не зарастали никогда.
- А! Вспомнил! – внезапно рассмеялся государь. – Мундир надел, и сон свой тут же вспомнил. Я ж себя в этом самом мундире и видал, будто бы со стороны. Да только в гробу я лежал, в большом зале Зимнего. И убран был зал вполне печально. А затем видал, будто меня хоронить везут. На дворе такая же метель, ветер воет, идёт процессия, а за гробом Катька тянется – во вдовьем убранстве и с императорскими регалиями позади... Приснится же такое!
- Могло бы и так быть , - задумчиво проговорил светлейший. – Кто его знает, как бы обернулось, ежели б не княгиня Марья Даниловна, дай бог ей здоровья... А так, - добавил он со смешком, - всем известно, мин херц: увидеть во сне собственные похороны – к свадьбе.
- В Москву вперёд меня поедешь, приглядишь, чтоб всё обустроили, - сказал государь, поправляя золочёный знак, чтоб висел ровнее. – Да смотри мне! Коль всё разворуешь подчистую – повешу.
- Бог с тобой, мин херц, когда это я всё подчистую воровал? – замахал руками Данилыч, смеясь.
Неведомо, что ответил бы ему Пётр Алексеич, но дверь тихонечко отворилась, и в неё бочком, чтоб ничего широкой модной юбкой не задеть, с тихим шорохом скользнула дама. В первый миг Данилыч её не узнал. Дама как дама. Платье, правда, красивое, дорогого шёлка и с отделкой из тончайших брюссельских кружев. Причёска тоже обычная – золотистые волосы пышно взбиты вверх и красиво уложены, только несколько завитых прядей ниспадают на плечи. На груди сверкает колье – изумруды с бриллиантами – а в волосах такой же венчик. По зелёным глазам и острым розовым ушкам разве принцессу и признал. Признал – и восхитился. Хороша, стерва, до чего же хороша...
Альвийка, несмотря на роскошный наряд, выглядела стеснённой и немного растерянной.
- Хороша ты, лапушка, - Пётр Алексеич, всегда скупой на искренние похвалы женщинам, не стал сдерживаться, признал очевидное теми же словами, что только что мысленно произнёс светлейший. – До чего же хороша... Вижу, расстарались бабы на славу.
- Они зачем-то сделали меня в два раза тоньше, - тихо, словно боясь глубоко вдохнуть, сказала принцесса, указав на свою талию, затянутую в тугой корсет. – Видимо, решили, что моя фигура недостаточно стройная, а глаза недостаточно большие... Скажи, Петруша, я теперь всегда должна буду так одеваться?
- Увы, - Пётр Алексеич словно забыл о светлейшем, всё внимание обратив на альвийку. За ручки её взял, ишь ты, и глядит ласково. – Таковы моды европейские. Станешь императрицей – новую моду придумаешь, коли пожелаешь.
- Придётся, не то помру от удушья. А корсет приравняю к пытке, и велю в него пойманных заговорщиков затягивать... Доброго вам утра, князь, - уныло поприветствовала светлейшего невесёлая невеста.
- И тебе доброго здравия, твоё высочество, - заулыбался Данилыч. – Ты уж вытерпи сей денёк, а там модисток муштровать станешь, чтоб переделали платье по-твоему. Мою Дарью видала ведь? Дама в теле, а в такую струнку утягивается – самому страшно. И ничего, терпит.
- Мне такое не привычно, - ещё печальнее сказала альвийка. – В этом ...платье я совершенно беспомощна. Напади кто, даже убежать не смогу, не то, что биться.
- На случай, ежели нападёт кто, у нас полный город войска, отобьёмся как-нибудь, - отшутился государь, откровенно любуясь княжной. – Ну, идём, лапушка. Скорее управимся – скорее от корсета избавишься.
- Это радует, любимый... Что ж, идём. Я вытерплю.
Принцесса, оперевшись на любезно подставленную руку Петра Алексеича, с такой нежностью улыбнулась ему, что у светлейшего защемило где-то там, где должна быть душа. Впервые в жизни он завидовал другу-царю не оттого, что он царь, а оттого, что на оного друга с любовью смотрит такая красивая женщина. Впрочем, Данилыч не обольщался. Если государь сейчас похож на стареющего льва, то эта дама отнюдь не кошечка, каковой её ошибочно полагают окружающие. Львица она. Ещё достаточно молодая и сильная, чтобы разорвать любую добычу.
Само собою, светлейший оказался прав. Дважды тащиться по метели, пусть и в каретах, до церкви и обратно пришлось под тихий, но различимый чутким ухом гул. То разноголосо и разноязыко матерились вельможи с послами. Гвардейцам, сопровождавшим кортеж верхами, приходилось куда хуже, но те если и ругались матерно, то в мыслях, языка не поганили. Принцесса же была на высоте. Ни словом, ни взглядом не показала, что страдает от тесного корсета, хотя старалась поменьше двигаться. Отныне её следовало титуловать императорским высочеством – обручённая царская невеста ещё до свадьбы официально становилась членом правящей семьи. Но если помолвку расторгали, а такие случаи в истории семейства Романовых были, то несчастная девица становилась хуже зачумлённой. Её ссылали в глушь, её десятой дорогой обходили свахи и соседи, и она умирала в тоскливом одиночестве. Впрочем, судя по настроению государя, идти по дедушкиным и батюшкиным стопам, перебирая невестами, он не собирался. Остроухая тоже своего не упустит. Вон как в его руку вцепилась, не оторвёшь. Притом улыбается царедворцам, кои ей кланяются, с такой светлой радостью, что ей даже можно поверить. Что значит – не простая дворянка, а урождённая принцесса. Такая будет, улыбаясь тебе в лицо, против тебя же ковы строить. И, судя по кислым физиономиям послов, многие из них это уже уразумели.
Интересно, поняли ли они замысел Петра Алексеича? Должны бы уже, ведь не слепые.
Альвы тоже хороши. То от принцессы своей, во грехе живущей, носы воротили, теперь кланяются. Ну, эти-то хоть не подобострастно, как иные, а потрясённо. Ну, ничего, поживут среди людей, обтешутся.
Празднество длилось чуть ли не до полуночи и, едва метель утихла, завершилось фейерверком. Государь с невестой к тому времени давно уже покинули гостей.

+12

130

«Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает» - начертано на ордене Подвязки, несмотря на его легкомысленное происхождение. Так и нынче – да будет стыдно тому, кто подумал, будто Пётр Алексеевич вместе с княжной Таннарил прямо с празднества помчались в спальню. Увы, придётся разочаровать. Раннэиль только сменила парадное платье на домашнее, альвийское, и после того они оба отправились... правильно: к лежавшим в жестокой простуде царевнам. Лиза, та больше всех жалела, что из-за каких-то соплей и кашля лишилась возможности покрасоваться на балу. Наташа хныкала и шмыгала носом, жалуясь на головную боль. Унылый лазарет, да и только. Но вот с батюшкой им повезло: он обладал редкой способностью заражать своим настроением всех окружающих, не суть важно, какое это настроение. Сегодня у него была радость. Дочери, спустя совсем небольшое время, слушали его рассказ о празднестве и радовались вместе с отцом, решившим хотя бы этот вечер отдать семейству. Перепало нежданной дедовской ласки и нелюбимому внуку, лежавшему в такой же простуде в соседней комнатке. «Ты выздоравливай, Петруша, не огорчай нас...»
Словом, почти что идиллия. Крайне редкая картина в семье Романовых.
А поутру, как обычно, навалились дела. Зима выдыхалась последними морозами, и уже сейчас требовалось решать насущные проблемы флота, не дожидаясь тепла. А у флота были проблемы. Воюя со Швецией – а по сути ещё и с англичанами, стоявшими за спинами шведов – Пётр спешил строить корабли. Как можно больше кораблей. Оттого гнали их из сырого леса, и каждую весну выяснялось, что несколько судов непригодны к выходу в море. Два года мира позволили сделать кое-какие запасы, но по правилам кораблестроения требовалось сушить лес самое меньшее лет пять. Притом не в Петербурге, а где-нибудь в другом, менее сыром и более тёплом месте. Пока такое местечко сыскалось в Казани. Там же и заложили полтора года назад склады с корабельным лесом. Но полтора года – не пять, и даже не три, если уж совсем невмоготу станет. Мало. Строить корабли из такого – всё равно, что прямо с лесосеки брёвнышки возить. Результат будет столь же плачевным. Оттого следовало ужом извернуться, но добыть ещё два-три мирных года для страны. Лучше – все пять, но то уже если повезёт.
Анализируя события последних дней, Раннэиль пришла к выводу, что Пётр Алексеевич, подавив дворянский заговор и нанеся огромный урон европейской дипломатии в лице местных конфидентов оной, тем самым делал Европе некое предложение. Мол, я ваш хвост могу и ущемить, ежели понадобится, так давайте лучше договоримся по-хорошему. Она укрепилась в своём мнении, когда Пётр Алексеевич показал ей собственноручно писаное послание венскому императору Карлу Шестому. Тоном военной реляции российский император излагал австрийскому коллеге обстоятельства, по которым нахождение посла фон Гогенгольца в Петербурге более не желательно, ибо упомянутый более вредит общим интересам обеих империй, чем способствует согласию. Теперь австрияку придётся либо заменить посла на кого-нибудь поумнее, либо дать Гогенгольцу по шапке, приставив к нему заместителя-надсмотрщика, снабжённого определёнными инструкциями. Оба варианта государя вполне устраивали, особенно в свете возросшей активности английских дипломатов в Копенгагене и Потсдаме, и нездоровых шевелений Версаля. Плохо было одно: австрийский канцлер фон Зитцендорф был противником союза с Россией, и пока его позиция оставалась достаточно сильной, чтобы тормозить переговоры. Это Раннэиль уже знала, за довольно небольшой срок усвоив те основы, без которых лучше в европейскую политику не лезть. Изменить расклад сил могли только некие события на востоке, способные сподвигнуть турок на попытку захвата Белграда, и, если княжне не отказала её альвийская проницательность, Пётр Алексеевич этого явно ожидал.
Но то были дела внешние. Что же до внутренних, то есть до следствия над заговорщиками, надобно было привести все документы в порядок за оставшиеся до отъезда два дня. Картина заговора и так была ясна, но из показаний подследственных нужно было составить обвинительное заключение для будущего суда, и чтоб комар носа не подточил. Самая работа для княжны-дознавателя. А тут как раз сообщили, что в крепость из мастерских доставлена дюжина новых пушек на замену списанным в гарнизоны. Не было средства вернее вытащить Петра Алексеевича из бумаг: пушкарское дело он любил самозабвенно, и лично проводил опасные испытания новых орудий. Пушка обязана была выдержать выстрел четверным пороховым зарядом, только после того её принимали на вооружение. Иногда случались и конфузы, пушки разрывало. Но, что странно, при том страдал кто угодно, кроме императора. «Заговорённый», - шептались солдаты, мелко крестясь при виде царя, явившегося принимать новенькие, ещё блестящие орудия. И, пока он играл в любимые игрушки наверху, княжна проследовала в Тайную канцелярию. Именно там сейчас хранились папки с материалами по делу Долгоруких-Голицыных.
Экстракты из показаний было составить нетрудно, благо, имелся богатый опыт. Княжна выписывала нужные формулы, стараясь не обращать внимания на грохот, доносившийся через все стены и перекрытия. Господин Ушаков, уступивший даме свой письменный стол, комнаты не покинул. Перечитывал проработанные ею показания и сверял с приложенными выписками. Судя по его немного удивлённому лицу, пока всё сходилось. Андрей Иванович явно не мог привыкнуть к тому, что знатная дама, принцесса, невеста государева – и вдруг занимается сыскным делом. Но должное её умению всё же отдавал.
Наверху снова громыхнуло.
- Это всё, - с облегчением вздохнула Раннэиль, откладывая в сторону последнюю папку. – Говорили ли подследственные что-либо, помимо записанного здесь?
- Алёшка Долгоруков второй день просит, чтоб государь его выслушал, - ответил Ушаков, бегло просмотрев последний экстракт и одобрительно кивнув. – Покуда его императорское величество здесь, можно было бы передать ему просьбу сию.
- Я слышала девять выстрелов, - вздохнула княжна. – Пока Пётр Алексеевич не выстрелит из всех двенадцати пушек, к нему лучше с такими просьбами не подходить. Но я сама готова выслушать Алексея Григорьевича. И даже задать ему один вопрос, который не даёт мне покоя со дня его ареста.
Полномочия альвийки имели своим основанием всего лишь устное распоряжение государя, но для Ушакова этого было достаточно.
- Сей же час распоряжусь, чтобы его доставили в допросную.
- И чтобы Петру Алексеевичу, как покончит со стрельбой, передали про то, - добавила княжна.
- Само собою, матушка...
Всё тот же подвал, всё те же скамьи, грубый стол, страшного вида железяки в очаге. Только очаг тот не зажжён, железяки холодны, палачей нет. На столе кружка с водою, несколько чистых листов бумаги и дешёвый оловянный письменный прибор с перьями. Когда княжна спустилась вниз, арестованного уже доставили. Поскольку пыткам он подвержен не был – альвийка буквально вывернула его наизнанку без единого шлепка – князя Алексея стерегли два вооружённых до зубов солдата-преображенца в мундирах и треуголках фузилерной роты. Ничего не поделаешь, приказ государев.
- Ну, и слава богу, - с тяжким вздохом проговорил Алексей Григорьевич, увидев княжну в дверях. – Где матушка, там и батюшка недалече. Верно ли, Анна Петровна?
Вид у него был подавленный. Мало того, что сам себя по доброй воле оговорил, отчего страдал душевно, так и не мылся, не брился почти трое суток. Тяжёлого запаха, который в заключении копится месяцами, пока не было, но чуткий нос Раннэиль уже улавливал его зарождение.
- Верно, Алексей Григорьевич, - учтиво, словно на ассамблее, ответила альвийка, присаживаясь за стол напротив арестованного. – Государь изволит быть здесь немного позже. А я, открою вам маленькую тайну, только что перечитывала ваше дело.
- Занятное, должно быть, чтение, - криво ухмыльнулся князь.
- Ничего особенного. Поверьте, это не первое и даже не десятое дело подобного рода, что мне приходилось вести за свою жизнь. Ах, Алексей Григорьевич, чего только не случалось за эти три тысячи лет... – княжна словно углубилась в воспоминания о старых добрых временах родного мира. – Там мне приходилось иметь дело с подследственными-альвами. В крайнем случае – с гномами. Те ещё упрямцы, но и их можно разговорить, умеючи. И всё же там, на родине, ведя следствие, я хорошо представляла себе мотивы преступников. Зная сие, проще дознаться истины. В вашем случае мотив не очевиден.
- Значит, плохо ты людей знаешь, матушка.
- Не стану этого отрицать. И всё же, чего вы добивались на самом деле, Алексей Григорьевич? Убрать императрицу, убрать меня, доконать Петра Алексеевича, усадить на престол его внука – это очевидное. Но дальше-то что? Вы рассчитывали править империей, управляя мальчиком? Значит, вы переоценили свои силы. Два, от силы три года – вот каков был бы срок правления Долгоруких.
- А это тоже не очевидно, матушка, - хмуро возразил опальный князь. – Кабы зажали бы всех в кулаке, то и было бы всё наше.
- У вас, простите, кулак для того слабоват, - иронично усмехнулась княжна, чуть подавшись вперёд. – Времена нынче такие: за кем армия, с тем и сила. Мальчик рано или поздно это понял бы. Или нашёлся бы, кто подсказал. А вы, родовитые, армию не жалуете, ибо она – та лесенка, по которой талантливые мужики во дворяне выходят, вас тесня. Это большая ошибка, Алексей Григорьевич. Но вернёмся к нашим ...вернее, к вашим мотивам. Чего вы добивались не в частности, а вообще? Какова конечная цель?
- Подумай, матушка, - последовал ответ. – Вижу, что умна ты не по-бабьи, так и догадайся, чего я хотел.
Играть в угадайку княжна не очень любила, но умела. Здесь достаточно было сложить все известные ей факты о семействе Долгоруких и проанализировать поведение Ивана, которого и до этой истории знала лично.
- Вольности, - сказала она, потратив на размышления не более минуты. – Вы хотели добиться шляхетских вольностей.
- Вестимо, - погрустнел князь. Наверное, не ожидал такого скорого и точного ответа. – Каждая собака знала, что я много лет был посланником в Варшаве. И все те годы думал, как бы у нас, сиволапых, завести вольности для шляхетства, как в Польше. Тогда, глядишь, и зажили бы не хуже гоноровых, а то и получше.
- Что-то ваши рассуждения о вольностях для шляхетства не слишком сочетаются с намерениями «зажать всех в кулаке», - подловила его княжна. – Это во-первых. Во-вторых, вы знаете, как в Европе, да и у нас тоже, ставят здания от казны. Возведут красивый фасад, а задки обыватели потом за свой кошт достраивают, над каждой копейкой трясутся. С лица получается ладно, а с заднего двора – сплошное непотребство. Но вы, в каретах разъезжая, на задние дворы не заглядываете. Для вас Европа – это красивенький фасад. Мне же довелось два года созерцать её с того самого заднего двора. В Польше дела обстоят ещё хуже, и знаете, почему? Всё из-за тех же вольностей шляхетских. Сами поляки говорили мне: нет в мире людей счастливее наших панов и несчастнее нас. Шляхетские вольности – это сорняк, пьющий соки из страны. И этот сорняк вы, простите, желали пересадить на русскую грядку?
- Может, ты и права, матушка, - Долгоруков сделался мрачнее тучи. – Но тебе-то, принцессе высокородной, какое дело до черни? Мужичьё наше не в кулаке – в цепях держать потребно, с рождения и до смерти. И бить смертным боем, с виною или без оной, чтоб даже помыслить о непокорстве боялись. Да и дворянчики голоштанные тоже источник смуты, к ногтю бы их прижать. Тогда и бунтов никаких не станет. А то развёл государь эту... Табель о рангах, чтоб она сгорела, мужичьё подлое шпагами обзаводится... Не было б сего непотребства, так и было бы благолепие.
Раннэиль ничем не показала омерзения, но сейчас посредством этого небритого князя с нею говорило то самое дремучее варварство, какое она прежде замечала в некоторых альвах. И от которого предостерегал отец. На усатых лицах солдат, кстати, отразилось отвращение: мелкотравчатые дворяне либо те самые выслужившиеся мужики терпеть не могли родовитых за их запредельную спесь. Полное непонимание – или нежелание понимать, что по сути то же самое – элементарных основ государственности создавало опасную иллюзию, будто страна может прожить без «подлого люда». Между тем, калачи не на деревьях растут, и хлеб земледельца горек от пролитого пота. В случае альвов – труд садовода тоже не прогулка по полянке. Мало просто бросить зерно в землю и праздно дожидаться урожая, там руки нужно приложить, и в немалом количестве. О ремёслах и вовсе речи нет, кроме рук ещё и голова на плечах требуется. А эти... сиятельные варвары, не знающие, откуда берётся снедь в их тарелках, да и сами тарелки тоже, изволят рассуждать о том, как обустроить державу. Альвийские княжества, управлявшиеся такими вот долгоруковыми, жили недолго. Польше тоже светит незавидная судьба, там деградация государства зашла так далеко, что даже медицина бессильна. Но России такой судьбы Раннэиль не желала. С некоторых пор.
- Вы заблуждаетесь, - холодно произнесла она, вставая. – Это я вам говорю с высоты своих трёх тысяч лет. Но ваш мотив я поняла. Благодарю за откровенность, и более не считаю нужным продолжать нашу беседу... Уведите подследственного, - это уже солдатам.
- Но государь же... – начал было Долгоруков, повисая на руках дюжих гвардейцев.
- Я передам ему вашу речь, дословно, - мрачновато пообещала княжна. – Если он пожелает, велит снова привести сюда и выслушает лично. Но я бы на вашем месте на это не рассчитывала.
Табель о рангах – одно из любимых детищ Петра – была так ненавидима родовитыми, что, удайся Долгоруким заговор, стала бы первой жертвой. Да за такое намерение государь своими руками бы удавил, а княжна не стала бы вмешиваться в процесс. Теперь она куда лучше понимала не только мотивы Долгоруковых, но и мотивы своего возлюбленного, желавшего посадить родовитых на ту же сворку, что и «подлых со шпагами». Сломать «дикого барина», заставить его служить отечеству, а коли не может или не хочет, пшёл вон в солдаты, дурак. Превратить дворянство в реку, питаемую многими ручьями, вместо гиблого болота.
Болото, как и следовало ожидать, сопротивлялось. Ничего удивительного, что княжна после разговора с Алексеем Долгоруковым чувствовала себя испачканной.
На стену она поднялась как раз после двенадцатого выстрела. Судя по отсутствию металлических обломков и стонущих раненых, обошлось без происшествий, мастера не подвели. О том же яснее всяких слов говорил довольный вид Петра Алексеевича.

+11


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Елены Горелик » Пасынки (рабочее название)