Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Елены Горелик » Пасынки (рабочее название)


Пасынки (рабочее название)

Сообщений 31 страница 40 из 48

31

Viktor написал(а):

титула "князь" в данном случае заменил бы "герцог

Вообще то чаще "князь" переводят как "prince"

+1

32

***

- Всё один к одному, Вася. Всё складывается.
- Ум у тебя, Алёшка, злокознен и зело изощрён, да только не в ту сторону, что надо бы. Ну, помрёт прачка чухонская – далее что? Государь поведёт под венец принцесску остроухую, и вся недолга. Ты и её извести собрался? Так готовься, за неё вся родня встанет. Коты куда более злы и изощрены, нежели ты, от тебя и лоскутков не останется.
- Ты, Вася, в своих европах сидючи, совсем забыл, каково на Руси живётся. Ведьма она. Понял ли? Ведьма зловредная, и государя приворотным зельем опоила. А как выродка её государь наследником объявит, тут Петру Алексеевичу и конец. Таково уже по трактирам болтают.
- И болтуны сии проспаться не успевают, как оказываются в подвале у Ушакова. Тоже мне, президент главного магистрата, не знаешь, что у тебя под носом творится. Смотри, доиграешься, Алёшка!
- Может, ты мне, убогому, что подскажешь? А то ведь мозги в кабинетах отсидел, как видишь, умишка не хватает дельную каверзу учинить, - улыбка царедворца сделалась хищной и злой. – Род наш от Рюрика идёт, а мы кланяемся внуку боярина, предок коего землю пахал, покуда князь Юрий Долгорукий Москву основывал.
- А где были Долгоруковы, когда казачня хмельная волю свою Земскому собору навязывала, имя Михаила Романова выкликая? Сами громче всех горло драли – «Михаила на царство!» Теперь-то что, Алёшка? Неужто переиграть вздумал?
- А другого случая может и не быть, братец Васенька. Сам подумай. Государь из хвори своей едва ноги вытянул. Следующий раз может и того... не сдюжить. Надобно, чтоб к тому времени вокруг него не было ни прачки, коию он может вздумать простить, ни принцесски котячьей. И сделать сие должно так, чтобы одна из них того... преставилась, а на другую подозрение тяжкое пало. Бабьи ревность и зависть, они, знаешь ли, страшны бывают. Государь крут, за мать детей своих кого угодно на дыбу вздёрнет. Повисев на дыбе, принцесска быстренько в грехе сём сознается.
- А коли не сознается? Немцы сказывали, альвы пленные страшнейшим пыткам подвергнуты бывали, и то умирали молча. Заведено у них так. Ох, играешь ты с огнём, Алёшка, да сидючи на пороховой бочке.
- То солдаты ихние, а то бабёнка знатная. Такой только дыбу издали покажи, уже слезами изойдёт и всё подпишет, только бы красоту не портили. Или ты баб родовитых не знаешь?
- Мы с тобой, Алёшка, и родством, и иным связаны. О затее твоей я, само собой, никому ни слова, но не одобряю. И участия не приму. А коли зарвёшься, так и остановить не побрезгую, по-свойски, по-родственному. Кто ещё с тобою? Васька Владимирович, родич наш дальний? Митька Голицын? Сын твой, Ванька? Смотри, их головами тоже рискуешь... Ладно, Алёшка, бог с тобою. Делай, что задумал, да пасись, кабы не проведал кто чужой. И дуракам не доверяй. Лучше умный да подлый, чем исполнительный да безголовый. Подлость ещё высчитать можно, да предупредить, глупость – никогда...
«Гордыня – смертный грех».
Несмотря на эту мысль, к которой Алексей Григорьевич всеми силами пытался себя приучить, получалось плохо. Именно гордыня его и одолевала. Ах, Васька, Васька , чистоплюй... Выдать не выдаст, но теперь знает обо всём. Что делать? Приставить своего человечка, дабы почту его перлюстрировал тайно, или кого из его ближних подкупить? Есть в Варшаве верные людишки. Нет, не то. Васька прознает, и быть обиде смертной. Нельзя Долгоруковым ссориться промеж собою. Надобно кулаком сжатым быть, а не ладонью растопыренной. Ну, ладно, бог не выдаст – свинья не съест. Васька и своим положением может быть весьма полезен, если вдруг что-то сорвётся. До Варшавы недалече. Прямо этого не сказал, но всем своим видом дал понять, что не отвергнет родича. А вот ежели выйдет задуманное, вот тогда Ваське можно будет и припомнить сей разговор. По-свойски, по-родственному, без огласки.
Он уже действует. Пока сего не видно, и слава богу, но отчего-то императрице всё хуже и хуже. Как слегла от известий о письме государевом в Синод, да при повелении царя отнять у неё дочерей, так и лежит недужная. И следующий шаг – не за горами.

- Это ...куда запутаннее, чем у нас.
Её альвийское высочество, уже прозванная за глаза «ночной императрицей», потёрла пальчиками занывшие виски. Бумаг было множество, и она сама вызвалась помочь их разобрать, чтобы император не просиживал за оными до полуночи. Помнится, когда она впервые, принеся любимому чашечку чая с медовым пряником, предложила свою помощь, он, сощурив глаза, поинтересовался: «Так кем ты на самом деле при папеньке своём была, Аннушка?» И получил ответ, который явно не ожидал: мол, есть при тебе один человек, которого никто не любит, Ушаков его фамилия. Вот примерно в его роли и пребывала, иногда совмещая сие занятие с военными походами. Также помнится, Пётр Алексеевич учинил ей форменный допрос. Дал лист бумаги и велел начертать план сражения с армией саксонского короля. Того самого, злосчастного, что альвы, ничего тогда не знавшие о пушках, выиграли дорогой ценой.
- Вот здесь была ставка Августа – нет, не короля, его сына – здесь его фронт, фланги и обоз. Пехота, стрелки и конница. Мне отец поручил командовать конным полком правой руки. Моей задачей был скрытный фланговый рейд и выход в арьергард противника. Пока старшие братья вели воинов в атаку на каре саксонцев, я повела свой полк оврагом, чтобы выйти вот в этот лесок.
- А там вы наткнулись на скрытые батареи.
- Ты сразу догадался, а мы понятия не имели, что такое огнестрельное оружие. Когда мы услышали гром среди ясной погоды, то сначала ничего не поняли. Потом до нас донеслись крики наших воинов, гибнувших на поле боя, а ведь они ещё не могли достигнуть рядов противника. Хвалюсь, я первая сообразила, что мы имеем дело с невиданным оружием, и приказала его уничтожить. Наше появление стало для бомбардиров внезапным, развернуть орудия они не успели, и мы без особенных потерь их перебили. Скрытность манёвра была утеряна, но мы всё же ударили саксонцам во фланг. Они смешали ряды, а в это время один из полков левой руки вырубил бомбардирские команды, обстреливавшие нас с того фланга. Мои братья погибли, но их полки достигли рядов саксонцев. Те долго не сопротивлялись, принц Август бежал, бросив войско... Вот и всё, Петруша. Ничего интересного.
- А личико-то дрогнуло, Аннушка, - государь был наблюдателен, этого у него не отнять. – Что там было?
- Мне в том бою слегка по голове перепало, - криво усмехнувшись, проворчала княжна. – До сих пор стыдно.
Не признаваться же, что перед глазами и сейчас стоит перекошенное, белое, как мел, усатое лицо саксонского офицера, целившегося в неё из двух пистолей разом. Стрелял он в упор, когда меч княжны уже заносился вверх. Раннэиль чудом разминулась со смертью. Пулей сорвало шлем с её головы. Впрочем, саксонец этого не увидел, падая на влажную лесную землю с разрубленной пополам головой. И только когда схлынула горячка боя, альвийская воительница поняла, почему ей всё застит красная пелена... Под волосами до сих пор можно нащупать рубец: это повреждённый пулей налобник шлема пропахал кожу.
С тех пор, впрочем, совместные вечера «беззаконных супругов» мало напоминали модные пасторали со вздохами и охами. По самую макушку зарывшись в бумаги, они до позднего ужина углублялись в дела внутренние и внешнеполитические. После, разумеется, компенсировали с лихвой. Но и, опомнившись от утех, не могли удержаться от разговоров на политические темы. Княжна была счастлива – впервые за всю свою жизнь. По настоящему счастлива. Она любила и была любима, и она училась у возлюбленного. Училась всему, что он знал. Это было нелегко. Связи, опутывавшие императорские, королевские и герцогские дворы Европы, были куда сложнее, чем то, с чем приходилось сталкиваться княжне. Политика её родины была проще. Гномы – условные союзники, которым с великим трудом можно было доверять. Орки – искажённые Тьмой сородичи, с которыми подолгу соблюдался мир, но войска на границах с их владениями следовало держать в полной боеготовности, дабы не искушать дальнюю родню. Гоблины – безусловные и крайне опасные враги. Люди – добыча. Всё просто, ясно и не меняется тысячелетиями. Не то, что здесь. Сегодня этот король с Петербургом в аккорде, завтра аккорд разрывает и подписывать соглашение с врагом России. А послезавтра своему новому союзнику в спину бьёт и снова шлёт в Петербург послов. И это ещё самое простое, что может случиться. Иные со всех сторон подачки берут, и никому в итоге не отплачивают делом за содержание. В Турции, вон, какой угодно благоразумный султан может быть, а если найдётся подстрекатель, да подбросит золота янычарам, те начинают бузить и требовать немедленной войны с неверными. Султан вынужден слушаться сего. Когда им сия вожжа под хвост угодит, одному богу ведомо. Словом, перипетии человеческой политики – хорошая причина для головной боли у альвийской княжны.
- Ты об этой писульке, из Гессена? – Пётр, размашисто наложив резолюцию на некое прошение – княжна явственно разобрала «Не бывать по сему, покуда не заслужит!» - присмотрелся ко вскрытому письму. – Да там и сам чёрт не разберёт, что к чему. Мелочь немецкая. Побирушки вечные. Пользы от них чуть, зато денег у всех просят. А в рот прусскому королю Фридриху-Вильгельму глядят.
- Так что же делать с письмом этим, Петруша?
- Во-он в ту папочку его – и пущай там лежит, пока рак на горе не свистнет.
- Мудрая политика, - негромко рассмеялась Раннэиль. – Если Россия им действительно нужна, напишут снова, а если нет – значит, нет... Но Георг Английский может им дать немного, потребовав взамен послушания.
- Георг Английский скорее удавится, чем нищим родственничкам денег даст. Сам у парламента клянчит. Вот Людовик Французский, тот может. Он богат пока что, но с таковой политикой быстро разорится, и в том деле у него будет много помощников... Ты запоминай, Аннушка. Учись, не то съедят.
В последних его словах прозвучала странная нотка, и княжна не сразу поняла, что это – печаль. Задыхаясь от захлестнувшей её волны нежности, Раннэиль вскочила и бросилась ему на шею.
- У нас говорят, - прошептала она, - что истинная любовь – это всегда один путь для двоих. Я не верила... Теперь знаю: это так...
- Послал мне тебя бог на старости лет, уж не ведаю – в утешение или в наказание, - невесело пошутил император, с не меньшей нежностью гладя её по пышным волосам, разметавшимся на спине. - А я не верил, что девица в делах военных и политических сведуща может быть. Видишь, и я у тебя кой-чему научился.
Раннэиль тихо, но счастливо рассмеялась. Такие вспышки взаимной нежности случались у них нередко, и заканчивались всегда одинаково... Первосотворённые были правы. Истинное счастье всегда в совместном пути. Возможно, именно поэтому они крайне редко, почти никогда не допускали среди своих потомков браки по любви. Ведь пара, соединённая истинным чувством и задавшаяся совместной целью, такого может натворить...

+8

33

http://s5.uploads.ru/t/vA96G.jpg
Как по мне, эта похожа :)
Картинка с просторов тырнета.

+5

34

Для князя Таннарила не было откровением, что людское общество устроено по тем же принципам, что и альвийское. Есть Высшие, есть благородные, есть мастера и есть холопы. По его сугубому мнению, так и должно было быть. Князя до сих пор потрясало другое. Здесь – до появления альвов – не существовало никаких других рас, кроме людей. Но разнообразие самих людей поражало любое воображение. Дело даже не во внешности. Недавно он познакомился с Абрамом Ганнибалом, так у того, страшно сказать, кожа почти чёрная. Дело во внутреннем разнообразии. На родине всё было понятно с первого взгляда. Если гном, значит, толковый горняк и инженер. Если альв, значит, лучше всех разбирается в садоводстве, целительстве и разведении полезных животных. Орки – непревзойдённые кузнецы, а гоблины, в особенности горные – строят дома и крепости прочно, на тысячелетия. Человек в его мире всеми расами почитался существом никчёмным и бездарным. Но здесь люди каким-то образом сочетали в себе как достоинства, так и недостатки всех известных народов.
«Быть может, - думал князь, глядя в окошко кареты на сизый, почти уже весенний снег у обочины, - отец сказал мне не всё? Могло ли так случиться, что наши прежние боги сотворили из людей и прочие расы?»
Люди этого мира были и кузнецами, и пахарями, и инженерами, и воинами, и лекарями, и много кем ещё, в альвийском языке даже слов таких не существовало. Как сказал император, мол, если хорошо поискать, в России на любую потребу человечек сыщется. Не только в России, мысленно уточнял князь, суть сказанного применима к любой достаточно большой территории. Но это правда. Достаточно возникнуть спросу на какое-нибудь умение, и довольно быстро находятся искомые умельцы. Было бы желание их найти.
Прочие князья терялись в догадках, а для князя Михаила Таннарила многое уже было ясно.
Иногда восставал со дна души прежний князь Аэгронэль, и утверждал, что всё это вздор, что разум отца помутился на пороге смерти, и самой лучшей политикой было бы продолжение начатого в Германии, пусть и иными методами. Сестру жаль, но было бы весьма соблазнительно использовать её нынешнее положение для усиления собственного влияния во имя... «Во имя чего? – вопрошал себя прежнего князь Михаил. – Во имя провокации всеобщей бесконечной войны людей друг с другом? Подозреваю, что, прежде, чем сцепиться насмерть, они окончательно дорежут нас. А затем, навоевавшись, сядут за стол переговоров и подпишут мир, пусть и для того, чтобы приготовиться к следующей войне. Нет. Самая худшая ошибка, какую только можно вообразить – это недооценка противника... союзника... неважно, кого. Наш злейший враг – непомерная гордыня. Вот враг, победа над которым украсила бы любого альва. Увы, не все это понимают».
Карета подскакивала на ухабах и раскачивалась. Снега на дороге после последней оттепели почти не осталось, и полозья сменили на колёса. Но, несмотря на распутицу, путешествующих хватало. В стрельненском трактире, куда он заехал перекусить, оказалось очень мало свободных столов и очень много любопытствующих персон, что, забыв о собственной трапезе, таращились на альва, как на диво дивное. Князь, рассудив, поступил, как ему казалось, наилучшим способом: сделал вид, будто ничего не заметил. Поев и накормив слугу, двинулся дальше.
Вроде бы недалеко до Петербурга, а князь понимал, что с такой скоростью явится туда не раньше вечера. Потому он не торопил Степана, с недавних пор исполнявшего при нём роль доверенного слуги. Отставной солдат с плохо гнущейся ногой, успевший повоевать и со шведами, и с турками, был не из крепостных. Вернее, выслужил вольную в армии. Князь нанял его в Петербурге, когда тот, выйдя в отставку по сугубой негодности к исполнению долга воинского, искал службы для прокормления. Предлагал себя в возницы либо в охрану. Альву, сперва пришедшему в некоторую оторопь от грубого, исчерченного шрамами, почти пугающего лица Степана, понравился его взгляд, умный и цепкий. Этот человек явно умел не только всё подмечать, но и делать правильные выводы. К тому же был невероятно силён и, несмотря на хромоту, весьма ловко обращался с любым оружием. Бороду по солдатской привычке брил наголо, оставляя усы, и волос не стриг. Взятый в армию ещё сопляком, после Нарвы, свою родную деревеньку под Вологдой не навещал и не стремился: мол, кому там нужен увечный, одинокий, убивать привыкший? Какой из него будет работник в доме? Да и забыли его, поди, братцы с сестрицами. Вот и служил он своему нанимателю со всем старанием, как раньше лямку солдатскую тянул. Князю нравилось отсутствие в этом человеке бессловесной рабской покорности, каковая с некоторых пор стала его раздражать в холопах-альвах. Несуетливый, хмурый Степан внушал спокойствие. Он был надёжен, а это альвы умели ценить.
Запах дыма он учуял намного раньше, чем обычно, и был он тоже сильнее и резче обыкновенного. А через некоторое, весьма небольшое время карета стала замедлять ход.
- Тпру! – послышалось сверху.
- Что там, Степан? – князь приоткрыл дверцу – она, в отличие от карет иных вельмож, была застеклена, и высунуться в окошко было решительно невозможно.
- Пожарище, ваше сиятельство, - ответил слуга. – Объехать надо бы.
- Разве дорога завалена или испорчена?
- Нет. Но люди недовольны. Как бы чего со зла не утворили.
Мысленно прикинув объездной путь – назад пару вёрст, потом по ухабам малоезжей дороги – князь подумал, что так и до завтрашнего вечера в город не попадёт. Придётся рискнуть. А злые люди... Вряд ли они злее тех саксонцев, с которыми довелось сражаться.
- Езжай прямо, - приказал он.
- Эх, рисковая вы голова, князь, - проворчал Степан, но приказ исполнил. Солдатская привычка.
А в деревеньке и вправду случилась беда. Пожалуй, худшая из бед, что может постигнуть крестьянина, исключая чуму – большой пожар. Выгорело две трети всех наличных домов, а учитывая, что их и так было не больше сорока... Тонкий слух альва улавливал причитания, ругательства, обрывки фраз, рёв напуганных коровёнок и блеянье коз. Ну, и проклятия, конечно же. Скорой и позорной смерти желали не кому-нибудь, а преображенцам, что изволили по какой-то причине загулять именно в харчевне этой деревеньки. Результат гуляния налицо, виновные, как водилось в таких случаях, сбежали, а местные жители остались без крыши над головой и почти без припасов в самую голодную пору – на пороге весны.

+9

35

Само собой, богатую карету погорельцы восприняли как вызов, как издевательство над их бедой. Нет, в стёкла дверных окошек не полетели камни и палки, и на пассажира не набросились обозлённые крестьяне с вилами и топорами. Но взгляды были красноречивее некуда. Князю не нужно было напрягать слух, чтобы разобрать: «Ишь, едет, барин эдакий... А нам хоть ложись да помирай...» В который раз он удивился тому, что здешние холопы, в отличие от альвийских, могли выражать недовольство самыми разными способами, вплоть до бунтов. Он знал, что их за это наказывали, и иногда весьма жестоко. Но совершенно искоренить явление никакие наказания не могли.
Иной бы на его месте просто проехал бы эту деревеньку и забыл, поглядывая, как слева проплывают мимо мызы вельмож разного калибра, а справа у дороги то трактирчик, то деревенька, ещё не горевшая. А там и Петербург. Однако князь умел извлекать главное даже из незначительных оговорок. Деревня сгорела из-за гульбы солдат-преображенцев, не так ли? А кто у нас курирует гвардию, помимо самого Петра? Правильно: князь Меншиков. Тот самый, что давно исподволь шпионит за альвийской знатью и пытается использовать её в своих личных целях. И князь Таннарил не упустит случая уколоть этого двуличного человека, давая понять его противникам при дворе, что готов к серьёзному разговору на серьёзную тему. А что для этого требуется? Да самая малость.
Пятеро унылого вида мужиков под началом полусонного типа в ношеном кафтане исполняли обязанности пожарной команды. Вернее, тихо клевали носами от недосыпа, сидя на большой телеге с бочкой, пока их командир вяло выслушивал жалобы крестьянских старшин. Обозревать обугленные остовы избушек он даже не пытался: насмотрелся уже. Пока весть о пожаре достигла Петербурга, пока выслали пожарных, пока они доехали, почти всё и выгорело. И на фоне всего этого уныло-обречённого царства чужеродно смотрелась молодая ухоженная лошадка, впряжённая в пожарную телегу. Пожалуй, она одна не понимала всего трагизма ситуации.
Начальник, говорите? Пожарная команда? Насколько было известно князю, пожарное дело едва ли не во всех странах Европы было поставлено куда хуже, чем на его родине. Россия исключением не была. Русь, что деревянная, что каменная, горела почасту. Но это было бы полбеды, если бы была возможность достаточно быстро устранить последствия пожара. То есть куда-то расселить погорельцев и выдать им хоть скудненький, но паёк на прокормление до будущего урожая. Или переселить на новое место. Но, во-первых, эта конкретная деревенька принадлежала кому-то из царёвых чиновников, во-вторых, тот почти никогда не появлялся в своём владении, а в-третьих, прошение каких-то крестьян на имя губернатора может странствовать по инстанциям месяцами, если не годами. Старший пожарник понимал это лучше всех присутствующих. Собственноручно писаную бумагу он держал неподобающе небрежно, предвидя её печальную судьбу. Вот и отлично.
- Останови, Степан.
Князь легко выскочил из кареты на склизкую дорогу, не пожалев дорогих сапог. Сегодня, готовясь к приёму, он выбрал платье, сшитое по местной моде, и мало чем отличался от какого-нибудь чиновника высокого полёта, из тех, что уже при шпаге. Саму шпагу ему заменял старый добрый узкий меч: альвы презирали местные «зубочистки», ни во что не ставя их боевые качества. Запахнувшись в тёплый плащ, князь подошёл прямиком к телеге. Появление нежданного действующего лица до такой степени изумило всех, что на несколько мгновений вокруг воцарилась тишина. Попросыпались пожарники, на гостя подозрительно воззрилось их начальство, с недоумением глядели четверо стариков – местный поп и трое самых уважаемых глав семей погорелой деревни. Даже лошадь изволила отвлечься от мешка с овсом, подвязанного ей под морду, и принялась с интересом разглядывать чужака.
- Ты, добрый человек, по какому делу? – первым опомнился поп. – Ежели сюда ехал, так милости просим. Ещё не всё сгорело, есть где разместиться. Ежели по любопытству праздному, так оно сейчас невместно будет. Несчастье у нас.
- Вижу, - ответил князь, мысленно улыбнувшись заблуждению Предстоящего, назвавшего его человеком. – Потому не могу проехать мимо и ничем не помочь.
- Помочь, - хмыкнул старшина пожарных. – Оно, конечно, хорошо бы, особливо ежели деньгой.
Старики хмуро переглянулись, и это не укрылось от князя. Ясное дело – мелкая сошка, шишка на ровном месте, а туда же, руки погреть, хоть бы и на чужой беде.
- Ты, душа водяная, помолчал бы, - проскрипел один из стариков, зыркнув на «мелкую сошку». – Не твоя беда, не у тебя голова болеть станет о том, как баб с детишками прокормить... Ты уж прости, барин, - а это уже альву. – Однако ж нам деньга ни к чему. Отберут, вот эти вот... прости меня царица небесная... Ты б лучше словечко за нас замолвил. В Питербурх едешь ведь? Так скажи там, ежели есть рука при дворе: мол, так и так, погорела деревенька Ульянка, да не произволением господним, а по дурости людской, по лихости солдат полка Преображенского. Более ста душ без крова остались. Вот и будет доброе дело.
- Мудрые слова говоришь, дед, - в голосе князя промелькнули уважительные нотки. – О том и хотел я сказать вам. Писали бумагу, или нет?
Прекрасно видел, что писали. Точнее, писала «душа водяная» со слов потерпевших. Но альв не был бы альвом, если бы не устроил небольшой спектакль.
- Мною сие было писано, господин... не знаю, как вас по имени да по батюшке, - важно проговорил пожарник. – Сколько домов погорело, сколько народу обожглось да дыма наглоталось, сколько скотины да кур пропало, сколько хлеба в амбарах. Слава богу, до смерти не угорел никто. Всё писано, как есть.
- Вот и хорошо. Давай мне эту бумагу, - альв требовательным жестом протянул руку.
- Не положено, барин. По долгу службы я обязан отвезти сие в управу, а там уж...
- Сегодня вечером я должен быть на аудиенции у его императорского величества, - с едва заметным нажимом произнёс князь. – Ваша бумага, минуя всяческие управы и прочие инстанции попадёт прямо в руки государя... Впрочем, вы вольны поступать согласно инструкции. В таком случае я доложусь его величеству безо всякой бумаги, но тогда и рвение ваше замечено никак не будет.
Краем глаза он видел, что к ним постепенно подтягиваются местные жители, чутко прислушиваясь к разговору. Решалась их дальнейшая судьба, и они не могли оставаться в стороне.
- А... Простите, барин, - кисловато усмехнулся пожарник. – Самую бумагу выдать не могу, могу лишь копию снять и выдать под расписку... На чьё имя выписать оную, простите?
- На имя князя Таннарила, - с едва заметной насмешкой представился альв.
И тут произошло то, чего он совершенно не ожидал. Для большинства местных обывателей его имя ничего не говорило. Старое сморщенное лицо священника, в отличие от лиц прихожан, озарилось удивлением и любопытством. Поп явно слышал об альвах, и не отказался бы пообщаться с одним из них. Зато начальник пожарной команды расплылся в приторнейшей из улыбочек и прямо-таки маслом растёкся, лебезя и угождая. Видимо, имя Дома Таннарил ему многое сказало. Альв не смог сдержать прорвавшегося презрения... и с удивлением отметил понимание в глазах стариков, так и стоявших, опираясь на корявые палки, подле телеги.
«Эти старики по положению – холопы, - думал князь, когда карета уже вкатывалась на ненадёжные ещё петербургские мостовые. – Но презренная угодливость оказалась свойственна свободному человеку, имеющему мелкий чин. Так кто их них более достоин зваться рабом?»
Он не единожды видел, как извивались в порыве умаслить вышестоящего, даже князья империи, и невольно сравнил их с тем человечишкой, который своей мятой треуголкой едва ему грязь с сапог не обмёл. При этом никакой чин, никакое происхождение не помогали определить, склонен человек к подобному угодничеству, или нет.
Как сложно жить в мире людей... Но скоро будет ещё сложнее.

+11

36

Елена Горелик
Хорошая прода. И умиления лишнего нет и показано, что не всё просто в нашем мире.

+1

37

По сравнению с Москвой Петербург был малолюден. Населённый по большей части чиновничеством, военными да мастеровыми, носившими европейское платье вместо привычных русских кафтанов, он напоминал альву больше немецкий город, чем собственно русский. Это наводило на не слишком приятные размышления, и альв старался думать о предстоящем деле, чтобы не занимать голову никому не нужными рефлексиями.
А дело была таково, что, если всё пойдёт по задуманному, то Россия через некоторое количество лет получит форпост на южных рубежах, на берегах моря Каспийского, и будет тот форпост расположен не в болоте малярийном, а в благодатном краю. Правда, пишут оттуда, будто племена тамошние, родственные персам, к разбою склонны. Не беда. Альвы тоже не ангелы, и многим из уцелевших воинов будет куда выплеснуть свою ненависть... с пользой для новой родины. Но то дело не одного года. Князю даже смешно стало, что подобный грандиозный замысел вырос из совершеннейшей случайности. Не вздумай он украсить петергофский парк ростком из сбережённого семени священного дерева тариль, ничего бы и не было. Дома тариль достигал гигантских размеров, и – не без помощи божественной благодати – рос медленно и жил практически вечно. Здесь росток из высаженного ещё летом семечка, не сдерживаемый полагавшимися при посадке заклятиями, до осени вымахал в рост человека. Воду из земли, притом, тянул, словно под корнями располагалась бездонная бочка, едва успевали поливать. Государь был в курсе, но предложение осушать болотистые низины при помощи насаждения тарилей его удивило, и прежде всего своей простотой. Сегодня или завтра должен решиться вопрос отправки в Гилянь нескольких альвов, чтобы высадили пару семян и проследили, примутся ли ростки в том климате. И если примутся, то как будут расти и поглощать лишнюю воду.
Не менее важным был вопрос, который собирался поставить князь Маэдлин. Старый союзник Дома Таннарил на родине прославился созданием уникальной системы каналов и шлюзов, благодаря которой альвы тысячи лет не знали, что такое голод. Что-то подобное здесь создали разве что китайцы, и то в давние времена. В России условия посуровее будут, чем в альвийских тёплых лесах, но страна нуждается в подобной системе ирригации и судоходства. А то как случится засушливое или слишком мокрое лето, так следом идёт «костлявая с косою». И князь Маэдлин предлагал проект ирригационной сети, позволявшей как отводить излишек вод, так и накапливать оные для отдачи на поля в сухие годы. И на это обязательно требовалось дозволение императора, ведь предполагаемые озёра-накопители должны были занять некоторое количество земель. А это означало неизбежный конфликт с землевладельцами. Царь мог наплевать на их ропот, альвийский князь – нет. Что же до любимого петровского проекта последних лет – Ладожского канала – то князь Маэдлин только-только вернулся оттуда, и собирался изложить свои соображения, многие из которых могли императору не понравиться.
А ещё в Петербурге процветали маленькие австерии, служившие не только харчевнями, но и постоялыми дворами. В одной из них, на берегу Мойки, князь Таннарил обычно и останавливался, когда приезжал в Петербург. Содержатель, пожилой немец, если и не обрадовался постояльцу-альву, то не подавал виду. Взял деньги, отвёл лучшую комнату, и вполне сносно кормил. Карету, само собой, в сарай, лошадей – на конюшню. Лишний пятак конюху, чтобы хорошо ухаживал за коняшками, гривенник служанке, чтобы одежда и комната всегда были чистыми – и репутация добропорядочного постояльца в кармане. Альв не пил, драк не затевал, девок не водил, знакомства имел полезнейшие. Золото, а не постоялец. Опять же, если поначалу хозяин и имел нечто против него, то после смирился, а в последнее время даже советы дельные стал нелюдю давать. Где лучше платье починить или заказать, где сапоги... Князя не стесняли маленькие комнаты с видом на холодную речку, обрамлённую плохо мощёными панелями. В походах приходилось жить и в солдатской палатке, и даже под открытым небом. Его не смущал и постоянный шум на первом этаже, проистекавший от трапезничающих посетителей. Здесь, вдали от семейства, ему было хорошо.
Не терзали душу капризы жены, донашивавшей третьего ребёнка, не изнуряли длинные нотации матери, прервавшей общение с Раннэиль и отыгрывавшейся на почтительном сыне, не вынуждал гневаться старшенький, лодырь, не знавший, к чему себя приложить, и сидевший на родительской шее, не приходилось волноваться за младшего, чтобы не попал под дурное влияние своих друзей. Можно было спокойно заняться окончанием необходимого доклада, не отвлекаясь на домашние дела и дворню. Ему было сложнее, чем прочим, ведь приходилось составлять словесные формулы сперва в уме на альвийском языке, а затем излагать на бумаге по-русски. Его народ всегда серьёзно относился к словесному узору, считая сие важной частью общения. Подслушанная в Германии шуточка насчёт студентов-медикусов, по ошибке вызвавших дьявола, была для альва вовсе не шуткой. Слова можно было сплести так, что они отвратят от дела, к коему формально призывают. Или напротив, привлекут к ругаемому. Или, как в случае составляемого доклада, заинтересуют, нарисуют вполне реальную, но заманчивую картину будущего. Оставалось написать несколько заключительных фраз, долженствующих закрепить эффект, и князь принялся за дело со всем свойственным ему старанием.
Час спустя он уже ехал в начисто отмытой карете к Зимнему дворцу, держа под плащом папку, обтянутую алым бархатом и украшенную золотым вензелем. Тоже мелочь, которую стоило учитывать.

Что бросилось в глаза прежде всего? Усиленные караулы около дворца и внутри него. Князь внутренне подобрался, ожидая худшего, но дело всего-навсего оказалось в том, что сегодня на приёме были канцлер, двое членов Верховного тайного совета  - Меншиков и Ягужинский – и петербургский градоначальник, князь Долгоруков, о чём изволил сообщить кабинет-секретарь. Речь шла о близящемся бракосочетании старшей царевны, об устроении этого события наилучшим способом. Совещание явно затянулось. Альвийские князья, встретившиеся в приёмной за четверть часа до назначенного для аудиенции времени, знали, что в России никогда ничего не делается вовремя, но час ожидания – это слишком.
- Должно быть, решается самый важный вопрос – откуда взять деньги, - с непередаваемой иронией проговорил князь Маэдлин. – Для того и позвали Меншикова. Этот не только достанет, но и половину присвоит.
- Я ещё понимаю, когда воруют с дохода, - не менее язвительно заметил князь Таннарил, переминаясь с ноги на ногу. – Но воровать с убытков – а ведь траты на такие увеселения суть чистый расход, пользы от них никакой – это... я не знаю, кем нужно быть.
- Ты так хорошо изучил денежную систему людей? – осведомился Маэдлин.
- Потратил несколько месяцев, и не считаю это время напрасно потерянным. Учти, князь Дмитрий, нам здесь жить всю оставшуюся жизнь. Нашим потомкам – тоже. Чем скорее мы изучим законы, по которым живёт эта страна, тем лучше.
- Ты так произнёс «эта страна», словно в новом мире нам больше нигде не будут рады.
- А в этом, прости, никто, кроме нас самих, не виноват.
- Согласен.
Князь Маэдлин, тоже надевший камзол с вышитыми альвийскими узорами, с неясной пока тоской посмотрел в сторону запертой двери, по бокам которой стояли на карауле два гвардейца. Он явно что-то скрывал, какую-то терзающую боль.
- Прости, князь Дмитрий... Всё ли у тебя благополучно? – тихо поинтересовался Таннарил.
- Отчего ты спрашиваешь, князь Михаэль?
- Тебя что-то гнетёт. Что-то такое, в чём ты самому себе не хотел бы признаваться.
- Таннарилы всегда были проницательны, - невесело скривился Маэдлин. – Я получил из Москвы письмо от сына. Он был вынужден запереть мою мать.
- Что с ней?
- Боюсь, случилось худшее... Ты знаешь, она вдовствует ещё со Второй эпохи. Но сейчас, когда обрушилась внезапная старость, её разум не выдержал. Она... – Маэдлин сделал паузу, словно собираясь с духом. – Она подсыпала яд моим внучкам, а когда была уличена, стала кричать, что они не имеют права быть молодыми и прекрасными, когда она сама сделалась дряхлой уродиной... Не устаю благодарить бога людей за то, что девочки не пострадали, но как мне быть? По нашему закону я имею право на месть, но ни один альв не поднимет руку на мать.
Князь Таннарил ужаснулся. Отметим особо: ужаснулся искренне. Сошедший с ума альв – явление редкое и страшное, потому что альвийские безумие всегда ходит под ручку с ледяной рассудочностью, безграничным терпением и точным расчётом. Потому его тяжело выявить на ранней стадии: больной ведёт себя совершенно нормально. А когда безумие, наконец, проявляется, сделать уже ничего нельзя, недуг зашёл слишком далеко и стал необратим. С не меньшим ужасом он подумал о собственной матери: а вдруг и она?.. Но нет. Если бы это было так, она не стала бы демонстративно разрывать отношения с дочерью, пошедшей против её воли. Просто выждала бы удобный момент... Нет, такие мысли нужно гнать подальше, они привлекают несчастье.
- Я слышал, в подобных случаях люди поступают так же – запирают безумных родственников, - тихо и сочувственно сказал он.
- Значит, и людские целители не знают способа лечения. Увы.
- Я поинтересуюсь у Блюментроста. Может быть, ему что-то известно из книг по медицине.
- Благодарю, князь Михаэль.
Громко стукнула открываемая дверь, и кабинет-секретарь Макаров выпустил Головкина с Долгоруковым. Эти двое держались подчёркнуто важно, и с альвами раскланялись, как подобало персонам такого высокого ранга. То есть уважительно, но с налётом превосходства. Князья же, приглашённые секретарём, предпочли сделать вид, будто ничего особенного не произошло.
Император принимал посетителей, сидя на простом деревянном стуле, обитом кожей. На точно таких же восседали помянутые посетители. Меншиков – вольготно развалясь, насколько это было возможно, Ягужинский, в тёмном парике – поскромнее. Два стула стояли свободными.
- Садитесь, ваши сиятельства, в ногах правды нет, - государь поприветствовал князей кивком головы, отвечая на их церемонный поклон. – Вон, Алексашку с господином обер-прокурором нарочно придержал, чтобы выслушали резоны ваши.
«Ну, раз он желает делового разговора, так тому и быть», - подумал молодой князь.
- Все соображения и предварительные расчёты я изложил в кратком докладе, - сказал он, поднявшись и с учтивым поклоном передавая государю свою красивую бархатную папку. – Не сочтите за труд ознакомиться, ваше величество.
Что он действительно ценил в императоре, так это дотошность. Не наложит резолюцию на бумагу, пока полностью не прочтёт. Краткий доклад состоял всего из трёх листов, чтение много времени не займёт.
- Ознакомлюсь, ознакомлюсь, - государь раскрыл папку. – А ты, пока я чту сие, изложи князю Меншикову суть дела.
- С удовольствием, ваше величество, - тонко улыбнулся князь Таннарил. – Однако, прежде того хотел бы я изложить кое-что иное, касаемое князя Меншикова лично.
На него мгновенно уставились четыре пары глаз. Князь Маэдлин и обер-прокурор Ягужинский ничего не поняли. Другое дело, император и его ближник. Но если Пётр Алексеевич смотрел с удивлением, то взгляд «человека с двумя лицами» сделался волчьим.
- Ну, - государь первым нарушил молчание. – Выкладывай, чего опять Алексашка натворил.
- Не он, - продолжая улыбаться, певуче ответил альв. – А солдаты славного полка Преображенского, что находится под его высоким патронажем. Они изволили столь весело погулять в деревне Ульянка, что две трети домов сгорели начисто, и более ста ваших подданных остались без крыши над головой и припасов. Сами же славные преображенцы, учинив сей фейерверк, отчего-то не пожелали участвовать в дальнейшем веселии, и спешно отправились в город. О том писано в докладе начальника пожарной команды, что явилась в деревню. Копию сего доклада я сам вызвался представить вашему величеству.
- Умеешь ты язвить, крестник. Бумага где? Давай сюда.
Писулька, изложенная корявым почерком малограмотного человека на дешёвой серой бумаге, как показалось князю, изрядно государя повеселила.
- Слог убогий, - отметил он, прочитав её до последней строчки. – Будто виршеплёт кабацкий вздумал Пегаса седлать. Ну, да бог с ним. Что до пожара, то жителям пострадавшим выдам лес и зерно. Пусть строятся да кормятся. А чтоб казне державной убытка не было, заплатит казна полка Преображенского... Слышь, Алексашка? Готовь мошну, растрясу её изрядно. Ещё скажешь преображенцам, что на жалованье их штрафую. Всех, коли поджигателей не выдадут.
- Так ведь, мин херц, люди они горячие, как бы, без жалованья оставшись, бунтовать не учали, - с тревогой ответил Меншиков.
- Учнут – головы поснимаю, - без малейшего намёка на юмор сказал Пётр Алексеевич. – Не впервой.
На присутствовавших повеяло мрачным ветерком стрелецкого бунта и воспоследовавшей за ним казни. Кто всего лишь читал о том, а кто и лично участвовал, но не по себе стало всем.

+7

38

Внезапно – а у государя перемены в настроении почти всегда случались внезапно – Пётр Алексеевич коротко, весело, и почти добродушно рассмеялся.
- Что заскучали, господа мои? – сказал он, отсмеявшись. – Забот у нас с вами ещё по горло. Ты, крестник, излагай дело князю Меншикову, как собирался, а я покуда твои бумаги прочту. Дело для государства важное, нам противу Персии на будущее форпост надобен.
И, демонстративно раскрыв папку, взял перо из чернильницы и углубился в чтение, делая короткие пометки на полях. Учтивейше склонив голову, князь обернулся к «человеку с двумя лицами» и принялся негромко излагать суть своего проекта... Меншикова, насколько он знал, можно было назвать кем угодно, только не трусом. В боях личную храбрость являл, интриги затевал дерзкие до невозможности, воровал так, будто последний день на земле жил. Даже осмеливался завуалировано грозить своему государю и лучшему другу, вот как сейчас. Но государь тоже был непрост, и ответил угрозой на угрозу. Ничего удивительного, что с натянутой улыбкой, скупо озарившей лицо князя Меншикова, соседствовали глаза, в которых мелькал плохо скрываемый страх. Да. Это не дубинкой по спине за очередное воровство получить. Если Пётр Алексеевич так буднично говорит о снятии голов, сие означало, что кое-кто зарвался. И этот кое-кто, вовсе не будучи дураком, всё прекрасно понял.
Тем не менее, аудиенция прошла в сугубо деловой обстановке. По «гилянскому проекту» порешили послать альвов, чтобы проверили, приживутся ли те деревья на берегах Каспийского моря, а уж потом по результатам эксперимента слать экспедицию. Но крепостицу велено было строить уже в этом году. Альвы смогут пойти туда вместе с солдатами, коим как раз и поручено там обживаться. Князь Маэдлин сухо доложил, что взял под арест интенданта, коему ещё зимой были отпущены средства на закупку шанцевого инструмента и продовольствия для рабочих. По приезде на Ладогу господином Минихом было обнаружено, что нет ни инструмента, ни продовольствия, ни денег, зато на супруге интенданта засверкали новенькие драгоценности. За то помянутый интендант был бит самолично князем Маэдлином в морду и посажен под замок – вместе с супругой – а украшения привезены в Петербург для точной оценки. Хоть что-то вернуть ещё возможно.
- Что воровство пресёк – хвалю, - мрачно процедил Пётр Алексеевич, болезненно воспринимавший любые неприятности на Ладожском канале. – Вора сего велю сечь нещадно и на каторгу сослать. Всё имущество его конфискуется в казну. А что предложишь ты, князь, чтобы непотребство воровское более не повторялось?
- Ваше императорское величество, - церемонно ответил Маэдлин. – Я альв, а альвы мало что смыслят в финансах. Для пресечения воровства мне надобен человек. Желательно, способный к ведению денежного учёта, но честный, лишённый воображения и одинокий. Если у вас сыщется такой человек, прошу отослать его к нам.
- Ежели такой сыщется, я его себе заберу, - ухмыльнулся император. – Как раз в Коммерц-коллегию толковый президент надобен. Ладно, подумаю. Покуда сами там с Минихом управляйтесь. Надо будет страх навести – наводите. В каковой срок оцениваешь строительство?
- Если подчинённые станут в точности исполнять все указания – в три года, ваше императорское величество.
- Ну, князь, если через три года не прокатишь меня по каналу, я вас с Христофором Антоновичем сам прокачу, до Берёзова.
- Ваше императорское величество, я никогда не указываю невозможных сроков, - с едва скрываемой ноткой обиды проговорил пожилой альв.
- Полно, князь. Что я за государь, ежели один пряник подданным показывать стану, а кнут утаю? – коротко хохотнул император. – О воре, тобой арестованном, всё расскажешь господину обер-прокурору, - кивок на Ягужинского. – Теперь это его забота... Ну, добро, господа мои. Теперь займитесь каждый своим делом, а я займусь своими. У меня ещё письма из столиц европейских лежат не читаны.
- На вопрос один ответишь, княже? – Меншиков поймал князя Таннарила за рукав, едва они покинули кабинет. – С чего это ты вдруг стал беспокоиться за мужиков? Или пожалел погорелых?
- Я слишком хорошо знаю, что такое остаться бездомным, - учтиво ответил альв, отметив, что его слова вызвали искреннее удивление. Однако выразить оное вслух Меншиков не успел: к ним тихонько подошёл Макаров.
- Прошу прощения, господа мои, - кабинет-секретарь невольно копировал выражения своего коронованного начальника. – Его императорское величество требует вас, Михаил Петрович, к себе для приватного разговора. Извольте, ваше сиятельство.
Князь, молча кивнув в ответ, последовал за ним. Но, сделав не более пяти шагов, обернулся – с лукавой улыбочкой.
- Ваша светлость, - обращаясь к Меншикову, он был учтив до тошноты. – Примите от меня дружеский совет. Когда станете сообщать преображенцам о наложенном на них штрафе, не стоит дополнять сию неприятную весть никакими именами, либо намекать ...на особенности строения ушей. Поверьте, я вам только добра желаю, и если утверждаю, что возникновение ненужного недовольства среди гвардии не в ваших интересах, то так оно и есть.
- Благодарю за совет, ваше сиятельство, - Данилыч всем своим видом показывал, что вызов принял. – Обязательно его учту.
Маэдлин невольно переглянулся с обер-прокурором. Тот ответил немолодому альву понимающей усмешкой. Это хорошо. Теперь Ягужинский обязательно донесёт нужные князю Таннарилу сведения до ведома ближнего круга придворных, и начнёт со своего тестя, канцлера империи Головкина.
Игра началась. Что победит – невероятная придворная живучесть талантливого мужика или семисотлетний опыт рафинированного альва-аристократа – ещё неизвестно. В том-то вся прелесть этой игры – в равных шансах.
Наконец-то князь Таннарил почувствовал себя дома.

- Садись, крестник. Поговорим ...без чинов.
Князь невольно отметил, что государь без дымящей трубки в зубах кажется ему каким-то ...неполным, что ли. И прекрасно понимал: тому сейчас только трубки недоставало, чтобы в могилу улечься. А поговорить «без чинов» - это как? Альв попросту не знал, что это означает.
- По делу твоему я комментарии написал, - продолжал государь, протянув ему закрытую папку. – Ты умён, но в жизни нашей понимаешь мало, так я тебя поправил. С людьми бывалыми тоже переговори, что там да как. В конце лета, думаю, альвы твои отпишут о наблюдениях, тогда жду тебя с новым докладом.
- Разумно, ваше величество...
- Я же говорил – без чинов, - напомнил император.
- Пётр Алексеевич, - мысленно ругая себя за непонятливость, произнёс князь. – До конца лета ещё много времени, полагаю, что успею должным образом доработать свой проект и изложить, как всё устроить наилучшим способом. Но, простите, я не думаю, что вы велели мне явиться для приватной беседы только за этим.
- Сколь ни говорю с альвами, всё убеждаюсь, что дураков среди вас нет, - император смерил его цепким тяжёлым взглядом. – Не рождаются, али повымерли давно?
- Перебили их – за столько-то лет, - честно ответил альв.
- Хорошо стало?
- Не уверен. Когда кругом слишком много умных, тоже плохо.
- Вот и я так думаю, что всему мера надобна, - как-то немного двусмысленно проговорил государь, и продолжал уже куда серьёзнее. – Из Синода весточку мне передали, скоро письму разводному быть. Понимаешь, что это означает лично для тебя?
- Понимаю, Пётр Алексеевич, - князь невольно ощутил печаль. – Сестра слишком умна, чтобы даром кормить родственников от казны и тем злить народ. Я догадывался о том.
- И оттого проект свой гилянский затеял?
- Именно. Я не вернусь ко двору, не заслужив сей милости по праву.
- А прочие?
- Прочие поймут сами, они тоже не дураки.
Тяжёлый, почти физически ощутимый взгляд государя сделался теплее.
- Ты изменился, крестник, - сказал он. – Ранее глаз поднять не смел, целые кружева из слов выплетал. На прочих глядел, как на навоз. Теперь, вижу, совсем у нас освоился. Не наглеешь – тоже хорошо. Может, скажешь, что тебя изменило?
- Я учился у всех, кого узнал за этот неполный год, - признался князь. – В том числе и у вас.
- Какой же урок извлёк?
- Гордыня – смертный грех, - с улыбкой, глядя своему крёстному в глаза, ответил альв. – Так уверяет Священное писание. Лично я сделал вывод, что гордыня – мать всех грехов. Вот, пожалуй, то, что изменило меня сильнее всего.
- А. Тут ты прав, - государь с глухим стуком открыл дверцу низенького шкафчика, стоявшего по правую руку. – Россия-матушка из кого хошь грех сей вышибет. До недавней поры думал, что я один такой, с кем она не совладала. Вот, глянь-ка, - он вынул из шкафчика плоскодонную немецкую корзинку, плотно уставленную бутылочками и горшочками с привязанными к горлышкам бумажками. – Видишь, чем я жив отныне? Ем по часам, почти одно постное, микстурами по уши заливаюсь. Тошно, а терплю. В молодости нагрешил, теперь отвечаю.
Лицом, голосом, интонацией, да и всем своим видом он сейчас являл собой живую аллегорию отвращения и подспудного гнева. Само собой, в поедании постных кашек вместо хорошо прожаренного куска мяса и питии микстур вместо вина приятного мало. Альв тихо порадовался, что Пётр Алексеевич, побывав на пороге смерти, понял одну простую истину: ему не двадцать пять лет, а пятьдесят два года. В конце мая  будет пятьдесят три. Для человека его рода занятий, обладающего такой коллекцией предосудительных привычек и недолеченных болезней, возраст более чем внушительный. Ему действительно придётся всю оставшуюся жизнь сидеть на лекарствах и не допускать даже мысли о нарушении строгого распорядка. Но князь крепко сомневался, что причиной тому была жалость к самому себе.

+9

39

Поздновато он осознал и другую тонкость, совершенно не знакомую альвам: сейчас Пётр Алексеевич разговаривал с ним не как государь, а как будущий родственник. «Без чинов», значит. Альвы ранее без чинов не обходились. Даже дети Высших беседовали с родителями, стоя на коленях и не смея поднять взгляд. Здесь не так.
Здесь очень многое не так, как они привыкли.
- Тебя Аннушка видеть хотела, - негромко сказал государь. – Где мой кабинетец, помнишь? Там она, с письмами работает. А я задержусь ненадолго.
- Надеюсь, вы скоро присоединитесь к нам.
- Ступай уже, - с коротким смешком проговорил Пётр Алексеевич.
Альву едва удалось скрыть иронию во взгляде: спроваживая гостя в другую дверь, император явно не хотел, чтобы тот видел его следующего посетителя. Что ж, политика – дело сложное и запутанное, а князь Таннарил здесь не настолько свой, чтобы доверять ему безоглядно. Это как раз было понятно. Да и не интересовал князя этот самый визитёр. Куда интереснее было, поступил ли Меншиков именно так, как рассчитывал хитрый альв?
В любом случае это будет известно не ранее завтрашнего утра. А, стало быть, незачем забивать голову ненужными мыслями. Сестру он любил искренне, с раннего детства, и всегда рад поговорить с ней. Тема для подобного разговора всегда найдётся.

Сколько ни приезжал князь в Петербург, каждый раз видел этот город по-новому. То в отливающем серебром свете северного солнца, то в сумерках летней белой ночи, то под косым холодным дождём, то в белой корке утоптанного снега. И каждый раз убеждался, что новая столица России была овеществлённой мечтой русского государя. Притом, мечтой, ещё до конца не исполнившейся. Фасады зданий были хороши, но задние и боковые стены выстроены кое-как. Местами улочки настолько узки, что, случись поблизости давка, быть множеству погибших... Одним словом, здесь был огромный простор для нового строительства. Место, прямо скажем, не самое удачное выбрано. Князь Маэдлин, как знаток всего, что связано с водой – на родине он, собственно, и специализировался на водной магии – утверждал, что город при неблагоприятном стечении обстоятельств будет не раз и не два затоплен. И даже начал составлять проект постройки дамб, долженствующих снизить вероятность наводнений.
Набережные тоже стоило бы облицевать камнем, и не так, как сейчас, на скорую руку, а понадёжнее. А то, вон, кое-где снег сходит вместе с вымосткой. Хорошо, что сапоги добротные, тёплые, не протекают, можно не петлять, обходя лужи, и не прыгать через них, как то делало большинство обывателей. Но смотреть следовало в оба. Кареты – ещё куда ни шло. Их далеко слышно, можно загодя убраться с дороги. Всадники, в особенности курьеры – эти были опаснее, но не для альва с его слухом. Куда большую опасность представляли воришки – класс существ, совершенно не известных в его родном мире. Дома кража редких амулетов и известнейших драгоценных камней была высоким искусством, этим промышляли самые ловкие авантюристы всех цивилизованных рас. Похищения редкостей готовились десятилетиями, и если удавались, то память об этом сохранялась в веках. А вчера он сломал руку тощему оборванцу, нагло сунувшему оную конечность в его карман, и едва не расплющил о стенку приятеля того оборванца, вздумавшего тыкать в альвийского князя какой-то плохо отточенной железкой. Куда катится этот мир... Когда альв рассказал о случившемся Степану, тот покачал головой.
- Разбойнички, князь, - со вздохом сказал слуга. – Тут гляди, не то обчистят и зарежут.
- А что же делает граф Девиер, коему поручено следить за порядком в столице?
- Так ежели всех разбойничков извести, кому надобен полицмейстер?
Помнится, и князь, и слуга посмеялись над этой нехитрой логикой. Но, судя по всему, Степан был прав. Приходилось в прямом смысле держать ухо востро, как бы двусмысленно это ни звучало.
Он ещё дважды виделся с сестрой, и сегодня собирался навестить её снова, прежде чем поехать в Петергоф за семьёй. На торжества по случаю свадьбы цесаревны Анны с герцогом Карлом Голштинским назвали в гости всю знать страны. Званы были и альвийские князья. Несмотря на значение, которое придавал этому событию сам государь, князь Таннарил отнёсся к приглашению без особенного интереса. Прямо скажем, он не ждал ничего хорошего от этого союза. Великая княжна, старшая государева дочь, была кичлива, хоть и неглупа, а её жених в управленческом смысле являл собой жалкое зрелище. Разве что права на шведскую корону имел, и то велик шанс, что король Фредерик, муж королевы Ульрики-Элеоноры, сумеет убедить риксдаг признать наследниками его Гессен-Кассельских родственников. Впрочем, русский император не просто так посылал в Стокгольм кошельки с золотом. Он скупал сенаторов оптом и в розницу, чтобы они не протащили на шведский престол гессенцев. Если ему удастся эта авантюра, то однажды цесаревна Анна может стать шведской королевой, и тогда у её отца будут развязаны руки на юге... Эта комбинация была вполне в духе альвийских Высоких Домов, хоть и рассчитанная на срок короткой человеческой жизни. Князь не дал бы никакой гарантии на то, что дети Карла и Анны будут так же лояльны к России, как отец и мать, и оттого он не был так оптимистичен, как Пётр Алексеевич.
Вероятнее всего, придётся вытерпеть неизбежный бал. Альвы не могли без смеха смотреть на модные придворные танцы. Пляски крестьян в Германии, Польше и России, и то выглядели куда приятнее для альвийского глаза, чем искусственные ужимки нелепо вырядившихся людей. Но у русских есть хорошая пословица: «Со своим уставом в чужой монастырь не ходят».
Ладно, бог с ними. Приглашают – он придёт и приведёт семейство. Хоть какое-то развлечение.
Шум приближения довольно большого конного отряда князь расслышал задолго до того, как упомянутый отряд выехал на набережную. Оборачиваться альв не спешил. Опять солдаты, скорее всего гвардия. Ничего интересного. Можно спокойно любоваться хмурым, свинцовой тяжести небом, отражавшимся в такой же невской воде. В этом неприветливом пейзаже тоже была своя суровая красота, которую стоило сохранить в памяти.
- С дороги!
Нет, это точно не ему. Он никак не может оказаться на пути всадников. Но окрик офицера отвлёк альва от созерцания. Князь без особенного удовольствия обернулся на шум... и с большим трудом удержался от удивлённого возгласа.

+8

40

Альвы. Не меньше полутора десятков альвов воинского сословия: усталые, потрёпанные, но по-прежнему сурово-невозмутимые, как и полагалось воинам. В отличие от Высших, они обрезали волосы по плечи и связывали шнурками в хвосты на затылке, что мужчины, что женщины. И выглядели эти воины так, словно только-только отгремела та злосчастная битва с войском саксонского короля. Кольчуги, видневшиеся из-под плащей, у бедра меч, за спиною – лук и стрелы. Хотя, нет, отличие было: почти у каждого имелись седельные кобуры с трофейными пистолетами. Нельзя сказать, что князь был потрясён. Нет, он прекрасно знал, что выжившие сородичи, поодиночке и группами, постепенно выбираются в Россию. Но в этом отряде было всего лишь четверо мужчин, остальные – женщины и подростки. Значит, дорога сделалась относительно безопасной, если воины выезжают с семьями. Это хорошо. Это очень хорошо. Чем больше отличных, опытнейших альвийских воинов сейчас приедет сюда, тем прочнее будут позиции как самого князя Таннарила, так и всего народа.
Радость от встречи с сородичами не помешала князю разглядеть зелёные кафтаны и такие же зелёные епанчи драгун, сопровождавших альвов. А также и то, что двое из этих самых драгун тоже были альвами. Что ж, сестра не забыла своих верных воинов: и на службу пристроила, и сразу полезное дело определила – сопровождать земляков до Петербурга, попутно объясняя им, что тут к чему. Разумно. Можно даже сказать, по-альвийски рационально. Прочие драгуны, из числа людей, уже не проявляли интереса к сопровождаемым. Нагляделись в дороге, и теперь желают только одного: добраться до казармы, поесть и завалиться спать. Видимо, близость тарелки с супом и воодушевляла их офицера, недовольно покрикивавшего на зазевавшихся прохожих. Но князь, окинув драгун одним внимательным взглядом, искал иное. И нашёл. Человека в светло-сером плаще и кафтане цивильного покроя. Этот человек просто обязан был присутствовать, или князь плохо изучил Петра Алексеевича. И – более того – лицо этого человека показалось ему смутно знакомым.
Пока альв пытался припомнить, где и когда видел это лицо, человек в сером плаще узрел его самого.
- Князь! – воскликнул он. – Какая удача, князь, что я вас встретил! Думал, придётся нарочно писать вам в Петергоф.
- Приветствую вас, господин титулярный советник, - едва человек заговорил, как память тут же выдала альву и место, и время их былой встречи. Пусть мимолётной, но память у остроухих отличная. – Вижу, вы всё так же заняты благородным делом – сопровождаете моих сородичей на жительство в Петербург.
- Почти всю зиму сидел в Риге безвылазно, - признался чиновник, к явному неудовольствию драгун остановив коня. – А как немного потеплело, альвы будто горох из дырявого мешка посыпались. Ждите, скоро их тут много прибудет. Велено пока размещать в казармах Ингерманландского полка... Мне бы поговорить с вами, князь. Дело имеется, касаемо ваших сородичей.
- Я остановился в австерии Гертнера, на Мойке, - ответил альв. – Почту за честь видеть вас своим гостем.
- Как только размещу подопечных, приду... Н-но, пошли!
Человек пришпорил коня, и кавалькада проследовала дальше. Но альвийский князь не мог не поприветствовать воинов, благодаря мужеству которых они смогли вывести остатки народа в безопасное место.
- Слава и честь вам, благородные! – громко сказал он на родном языке и склонил голову.
- Благодарим тебя, высокородный! – звонко и гордо ответила старшая из женщин, приложив руку к сердцу и склоняясь в ответ. Судя по изящному завитку татуировки на щеке – мать семьи. У воинов, в отличие от Высших, делами семейства всегда заправляет мать. Ничего удивительного, ведь удел мужчин – сражаться и гибнуть, а кто-то должен растить новых воинов.
Альвы, проезжая мимо князя, молча повторяли поклон старшей. У одной из женщин, совсем молоденькой, при этом распахнулся плащ, и стало заметно, что другой рукой она прижимает к себе плотный продолговатый свёрток.  Надо же – сама ещё девчонка, а младенца в дальний путь потащить не побоялась. Или уже в дороге родила? Воительницы, они такие...
Встреча с сородичами взволновала князя, но волнение не заставило забыть о назначенной встрече с господином титулярным советником. Что ж, до визита к сестре ещё много времени, можно посвятить его разговору о деле. Тем более, что если его умозаключения верны, то этот человек – кажется, его зовут Никита Степанович? – в будущем сыграет не последнюю роль в придворных раскладах. При его роде занятий это вполне вероятно.

- Скромненько вы тут обитаете, князь.
- Никогда не питал слабости к роскоши, Никита Степанович... Не откажите в любезности отобедать со мною. Хозяин предупреждён, сейчас подадут.
- Благодарствую, князь. Сказать по правде, голоден, как собака.
Обед был под стать непритязательной, но чистой и тёплой комнате: скромен, но сытен. Выдав Степану деньгу на прокормление в общем зале, князь остался со своим гостем наедине, и они оба воздали трапезе должное. С набитыми ртами, само собой, не поговоришь, потому беседу отложили до того момента, как хозяин подал бутылку вина. Как водится, пыльную и в паутине, долженствующей подчеркнуть благородную старость напитка.
- Я не знаю, где Гертнер нашёл у себя столько пыли, но паутина наверняка свежая, только что из погреба, - не без юмора заметил альв, когда хозяин удалился. – Уловки местных содержателей гостевых домов я уже изучил.
- Вино-то хоть хорошее? – усмехнулся гость.
- Бог его знает, Никита Степанович. Не пробовал.
Бутылка была откупорена, розовое содержимое разлито по кружкам – экономный хозяин бокалов не держал – и испробовано.
- Мадьярское, - с видом знатока заключил Кузнецов. – Не самое плохое винцо. Могли и какую-нибудь дешёвую кислятину подсунуть, а то и хуже – подкрашенную ягодным соком водку пополам с водой.
- В самом деле? – князь насмешливо изогнул бровь. – В таком случае постараюсь избегать заказывать вино в подобных заведениях.
- Да уж, мало где у нас ещё порядок есть... – вздохнул гость, допив свою порцию. – Работы – непочатый край. Не токмо нам – детям-внукам хватит, и правнукам останется... Я, собственно, для того и хотел искать встречи с вами, князь. Потому и вызвался сопроводить первых прибывших. Прочих велено покуда размещать в Риге. И, по слухам, их там не менее полка набраться может, вместе с бабами и ребятишками. А обычаев ваших никто не знает.
- Я видел среди драгун знакомых мне воинов, - напомнил альв.
- Это верно, - согласился чиновник. – Только они не очень-то распространяются насчёт ваших обычаев. Так и до неприятностей недалеко. Кто-то кому-то что-то по незнанию сделает обидное, и начнётся. Я сего избежать хочу.
- Что я должен сделать, Никита Степанович? Описать обычаи воинов моего народа или приказать тому же Илвару открыться вам?
- Уж лучше второе, князь. Илвара я ещё могу таскать за собою, вас же... – заметив ироничную улыбку альва, господин титулярный советник развёл руками. – Второй вопрос, с позволения вашей светлости – кто из ваших мог бы встречать приезжих здесь, в Петербурге? Я говорю о знатных персонах, коих воины станут слушать наверняка.
- Никого лучше князя Энвенара я не знаю. Он должен прибыть к венчанию цесаревны Анны, тогда и поговорю с ним.
- Как быстро вы всё решили, князь, - усмехнулся чиновник. – Не то, что наши. Пока до дела дойдут, да пока душу наизнанку вывернут, ожидая неизвестно чего, дело само решится.
- Речь идёт о благе и моего, и вашего народа, такие вопросы не следует затягивать или, упаси бог, искать выгоды, - заметил князь, прислушиваясь к шуму на улице. – И сестра моя так же считает. Кстати, она упоминала вас недавно.
- Надеюсь, не ругательно? – господин Кузнецов улыбнулся. – Я, как мог, старался удержать её и её спутников от необдуманных поступков.
- Сестра вам весьма признательна за это, Никита Степанович. Через два часа я должен увидеться с нею. Что ей передать от вашего имени?
- Не стоит утруждать себя, князь, - отмахнулся Кузнецов. – Я исполнял свой долг, и мне показалось, что ваша сестрица это прекрасно поняла.
- Вот об этом уже я бы хотел переговорить с вами подробнее.
- Простите?..
- О долге, Никита Степанович. Ну, раз уж нас свёл случай, то почему бы им не воспользоваться... ко всеобщему благу наших народов? – тонко улыбнулся князь, откинувшись на спинку резного кресла – немыслимой роскоши, предмета гордости хозяина австерии, предоставляемого лишь самым респектабельным постояльцам. – Я, Никита Степанович, не просто так вспомнил о сестре. Она, покрутившись среди высшего света, видите ли, имеет некие основания полагать, будто вашего начальника зовут вовсе не Гаврила Иванович.
- Право же, не понимаю, о чём вы, князь, - удивление чиновника было вполне искренним.
- О слове и деле государевом, сударь мой.
- А вот с этими словами у нас не шутят, ваша светлость, - нахмурился Кузнецов. – Страшные они, эти слова.
- Я, Никита Степанович, вовсе не шучу. Более того, я склонен доверять чутью сестры, которая при нашем покойном батюшке была хранительницей Мира и Покоя. Да, да, не удивляйтесь. Мы не страдаем предрассудками насчёт женского ума.
- Не буду прикидываться, будто не понял, к чему вы клоните, князь, но, право же, вы ошиблись. Я в действительности состою на службе в канцелярии Иностранных дел, это вам подтвердит кто угодно. К Тайной канцелярии, не к ночи она будь помянута, я не имею отношения. Не лежит душа к заплечным делам, к коим так пристрастен господин Ушаков.
- А я ни слова не сказал о заплечных делах, Никита Степанович.
- Тогда, простите, я вновь не понимаю, о чём вы.
- О тех делах, что решаются тайно, но без мясницких забав, - тонкое лицо альва передёрнула гримаса отвращения. – На дыбе хорошо получать признания, зачастую ложные, а сестра в своё время обучилась искусству отыскивать правдивые сведения. Надеюсь, мне не нужно пояснять разницу между этими понятиями?
- Разница существенна, согласен. Но при чём здесь я?
- Сестра считает, - раздельно проговорил князь, - что, помимо Тайной канцелярии, которой здесь детишек пугают, государем негласно учреждена ещё одна служба, именно для розыска истины, а не голов для плахи. Что людей тех немного, и подчинены они напрямую Петру Алексеевичу.
- Да, будь такая служба, скольких бед бы удалось избежать, - невесело усмехнулся Кузнецов.
- Хорошо, я согласен считать сию службу чисто умозрительной, - кивнул альв. – В таком случае могли бы вы предположить – всего лишь предположить – что бы делали эти люди, будь они реальностью, в настоящее время, когда вопрос с престолонаследием ещё не решён, а иные знатные персоны, возбуждённые недавней болезнью государя, начали помышлять о смене династии?
- Полагаю, будь такая служба при Петре Алексеевиче, помянутым знатным персонам пришлось бы даже спать с открытыми глазами и бояться каждого шороха, - предположил, как его и просили, Кузнецов. – Но так как мы условились, что тайная служба при государе суть умозрительна, то знатные персоны сии ведут себя крайне неосторожно. Притом настолько, что даже Ушаков что-то заподозрил... Позволите вопрос, князь?
- Извольте, Никита Степанович.
- Будь у вас подобная служба, что бы вы сами делали в такой обстановке?
- О том, простите, лучше спрашивать у моей сестры. Это она раскрывала заговоры против отца, а я, младший сын, всего лишь правил маленькой дальней провинцией нашего государства. Хотите, я устрою вам встречу? Согласитесь, это неплохая мысль – насчёт той самой умозрительной службы. Именно сестра может найти аргументы, которые позволят склонить государя к решению ...сделать эту умозрительную службу реальной. Чтобы некие знатные персоны впредь опасались устраивать заговоры против престола.
- Не будет ли это несколько бестактно? Ведь государь, насколько мне известно, ценит в вашей сестре не только ум.
- Полагаю, беседа в присутствии родного брата вряд ли может считаться предосудительной... И наконец, Никита Степанович, можно ещё один вопрос?
- Сделайте милость, князь.
- Вы в самом деле хотели встретиться со мной только по поводу моих сородичей, или была иная причина?
- Вы удивитесь, ваша светлость: именно по поводу альвов я и желал с вами поговорить. Ничего более.
- Похоже, это наша особенность – всё усложнять, - негромко рассмеялся князь. – Иногда всё бывает до неприличия просто.
- Это Россия, князь, - ответил кузнецов – без всякого намёка на улыбку. – Здесь не привыкли чересчур усложнять, полагаются на волю божию. Так и живём.
Два умника, человек и альв, прекрасно друг друга поняли.

...в день седьмого марта сего года состоится, о чём с радостию Вас извещаем и желаем видеть Вас в тот день на празднестве сем...
Почерк у княжны всегда был красивым, вот с русской грамотой дело пока обстояло не блестяще. Оттого, опасаясь ошибок, она писала медленно и аккуратно. Оттого же так неспешно продвигалась работа – перебеливание пригласительных писем для иностранных посланников. Она освободила от этой заботы Макарова, передоверив ему проверку счетов, то есть то, в чём княжна не разбиралась. Зато письма послам следовало составлять с учётом политической обстановки и личных качеств самих дипломатов. Фон Мардефельд, к примеру, любил краткость и чёткость изложения. Кампредон, напротив, приходил в восторг от изящных словесных оборотов. Шведу стоило писать сухо, без изысков, а саксонцу и датчанину – довольно тепло, почти по-дружески. И так далее.
Работа именно для неё.

+7


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Елены Горелик » Пасынки (рабочее название)