Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Елены Горелик » Пасынки (рабочее название)


Пасынки (рабочее название)

Сообщений 61 страница 70 из 153

61

В зале сменили все свечи, даже ещё не догоревшие до краешка. Ни светлее, ни свежее от этого не сделалось, но явно приближалась кульминация застолья – проводы молодых. Гости занимали свои места за длинным столом, не слишком тщательно следя, хорошо ли расправлены полы их одежд, а слуги, расставив свежие блюда, уже разливали вина в бокалы. Раннэиль присела рядом с братом. Заметив его нескрываемо счастливый вид, княжна удивилась.
- Что случилось?
- Только что передали весть, - улыбнулся князь Таннарил. – У меня дочь.
- О! Поздравляю, братик! – радость Раннэиль была искренней, кто бы там что ни думал. – Твои сыновья рядом с матерью?
- Только младший. Старший здесь, он принёс новость. Его не пропустили, я вышел к нему сам.
- Надеюсь, ты не оставил мальчика мёрзнуть на улице?
- Я его к Гертнеру отправил. Дам денег на три месяца, пускай поживёт здесь и выберет себе хоть какое-то достойное занятие.
- Намекаешь, чтобы я за ним присмотрела.
- Не намекаю, а прошу.
- Не волнуйся, братик, присмотрю.
Усталость навалилась на княжну немного раньше, чем она рассчитывала. Во всяком случае, когда все встали под тост за здравие молодых, она едва смочила губы вином, и дело было не в альвийской умеренности. Попросту всё вдруг сделалось безразлично – и это празднество, и гости, иные из которых уже успели порядочно набраться, и интриги с заговорами, и даже молодожёны. Что-то странное произошло со зрением. Ближние фигуры и предметы потеряли чёткость, дальние, напротив, сделались резче и ярче. Обоняние отказало совершенно, зато слух обострился до неприличия, и тоже стал каким-то странным. Почти все звуки слепились в неприятный гул, поверх которого, словно клочковатый туман, стелились отдельные чёткие фразы. «Ну, с богом, детушки!.. А ты, Катя, дурно выглядишь. Ступай к себе».
Странное состояние ушло так же внезапно, как и подступило. Разве что обоняние не возвращалось, ну так пусть не возвращается подольше, пока она не уберётся из этого зала, пропитавшегося сомнительным ароматом сгоревших свечей, разнообразной еды и вспотевших тел, политых парижскими парфюмами... Что ж, император бывает жесток с теми, кто к нему близок. Если честно, Раннэиль отдавала должное выдержке Екатерины. Та даже нашла в себе силы улыбнуться гостям и, сославшись на недомогание, уйти с поднятой головой. А ведь понимала, что это наверняка её последний выход в роли императрицы. Учись, княжна Таннарил, как надо проигрывать. Ты ведь не умеешь этого, признайся честно... Да. Княжна Таннарил, одна из Высших, училась у бывшей пасторской экономки, как в действительности надо уметь держать себя в руках. И даже уходить в небытие нужно вот так, с достоинством.
От мыслей о императрице всего ничего до мыслей о нём. А Пётр Алексеевич сегодня само воплощение радости и веселья, как положено отцу, выдавшему дочку замуж. В прежние годы бы не обошлось без кубка Большого Орла, но те годы давно ушли, вместе со здоровьем. Оттого единственный бокал вина за весь вечер и никаких прочих застольных излишеств. Хотя, если вспомнить, что всего три месяца назад он был одной ногой в гробу, то многое становилось понятным. Государь оставался по-прежнему фамильярен, обращался на «ты» ко всем, даже к иностранным послам: впрочем, это как раз в порядке вещей. Тех, кому он говорил «вы», можно было пересчитать по пальцам. Правда, сегодня он воздерживался от своих обычных шуточек сомнительного качества, и слава богу. Раннэиль, глядя на него, не смогла сдержать улыбку, вообразив, какой скандал поднялся бы, если бы он придерживался своих прежних привычек.
- ...вот тварь бесстыжая, - донёсся до неё желчный женский голос. – Вылупилась на Петра Алексеевича, сейчас насквозь его проглядит... Что он в ней нашёл? Одни мослы торчат... Вот я помню, государь наш был всегда охоч до...
Злоречивая дама обнаружилась едва ли не в конце стола, и, узнав её, княжна поняла, отчего такое неуважение к чину её супруга, генерала Чернышёва. Четверть века назад, в возрасте семнадцати лет, ещё до замужества, она имела дурную болезнь. И это всё, что следовало о ней знать. О том крайне неохотно, сквозь зубы, и то лишь своим лекарям признался... кто? Правильно: Пётр Алексеевич. Раннэиль пришлось немало потрудиться, чтобы аккуратно дознаться о том, и она разумно никому не сообщала о своей осведомлённости. Но, адресовав генеральше самую очаровательную из своих улыбок, чуть приподняла бокал – мол, пью за ваше здоровье. Дамочку кто-то невежливо толкнул под локоть и испуганно указал в сторону альвийки... Словом, до конца пира, надо полагать, генеральша очень старательно пережёвывала пищу, дабы, упаси боже, не раскрыть рот для чего-либо иного. У «бесстыжей твари» оказался хороший слух, и она в милости у императора. Слишком опасное сочетание.
Да когда же это закончится...
Княжна поняла, что впервые в жизни не выдержит.
«Родной мой, услышь, почувствуй... Вытащи меня из этого болота...»
Услышал ли он этот призыв, почувствовал, или просто увидел, что с его Аннушкой какой-то непорядок – неведомо. Но, встретившись с ней взглядом, веселье поумерил. Велел звать музыкантов и громогласно объявил, что желает видеть танцы. Гости зашумели, поднимаясь. Молодёжи эта идея пришлась по душе, старшему поколению – не очень, но царю перечить не пристало. Не вышли танцевать разве что самые ветхие старики и альвы, давно признавшиеся, что подобные пляски противоречат их древним традициям. Но и за столом они не остались, ибо неприлично жевать во время танца. Встали под стеночкой и наблюдали, как дамы и кавалеры выписывают ногами сложные кренделя.
И вот тут-то Пётр Алексеевич наконец решил подтвердить свою скандальную репутацию. Главная часть празднества позади, роль любящего отца и гостеприимного хозяина отыграна на славу. Теперь можно послать приличия подальше.
Несколько минут он с непередаваемой насмешкой глядел на танцующих, будто прикидывал, с кем сыграть одну из своих шуточек. Затем, налюбовавшись на слегка напрягшихся от нехороших ожиданий гостей, развернулся и широким шагом направился прямиком к княжне Таннарил.
Альвийка мгновенно присела в изящнейшем книксене.
- Что ж, гости дорогие, - во всеуслышание заявил император, обведя собравшихся всё тем же насмешливым взглядом, - вы тут веселитесь, а мы пойдём.
За его любезно подставленную руку княжна уцепилась, как утопающий цепляется за брошенный канат. Вот и всё. Теперь не страшно. Он рядом, и можно позволить себе забыть о сверлящих спину взглядах – презирающих и ненавидящих.
Сегодняшний урок не прошёл даром. Княжна Таннарил покидала зал с высоко поднятой головой.

- Ох, Петруша, ты меня спас...
Эти слова были сказаны уже на лестнице, когда их никто, кроме двоих караульных, не мог ни слышать, ни видеть. Они же, эти слова, будто окончательно разрушили невидимую стену приличий, что целый день отделяла их друг от друга. Раннэиль задохнулась от поцелуя, такого же безумного, как вся натура её возлюбленного.
- Готовься, Аннушка, - жарко зашептал он ей, всё ещё задыхавшейся и плохо соображавшей. – Скоро тебя под венец поведу.
- Письмо... – едва слышно выдохнула альвийка, приходя в себя.
- У меня в кармане. Владыка Феодосий передал тотчас после церемонии... Ну, пойдём, лапушка. Целовать тебя хочу...
- Представляю, что скажут о тебе там, в зале, - тихо рассмеялась княжна, невольно краснея.
Его лицо исказилось брезгливой гримасой, словно увидел нечто гадостное.
- Скажут, что плевать я на них хотел, - ответил он.
- И тебе всё равно, что они говорят, Петруша?
- Да плевать я на них хотел, - с презрительной усмешкой повторил государь. – Вон, видишь тех солдатиков? – он указал на караульных, прилагавших титанические усилия, чтобы не расплыться в улыбочках. – Они для отечества куда более пользы принесли, чем вся эта свора, которую токмо в кулаке держать надо. А коли дёрнутся, так давить нещадно, иначе всё по сундукам растащат... Что скалитесь? – это уже гвардейцам-караульным. – Давно на царской свадьбе не пили? Выпьете ещё!
- Эх, твоё величество, ежели опять в карауле будем, выпить никак не можно, - расхрабрился один из солдат. Зелёный кафтан и красный камзол – преображенец.
- Не горюй, гвардия! Сменишься – выпьешь, - захохотал император.
Раннэиль тоже посмеялась. Она предпочитала сейчас не думать о том, в каком сложном положении оказались они оба – с учётом ближайших планов семейки Долгоруких. Не особенно думала о том, что Пётр Алексеевич от неё не столько удовольствий ждёт, сколько сына-наследника. Она просто была счастлива, здесь и сейчас. Для головной боли существует утро, трезвое во всех смыслах этого слова.

+7

62

***

- Плохо дело, князь. Не вышло ничего. При ней старуха сидит. В каждую чашку нос сунула, все скляночки да порошки проверила. Как дошла до ...того самого порошочка, я едва не обмер. А она его понюхала, на язык попробовала, плюнула и воспретила давать больной.
- Какая старуха? Ты что несёшь?
- Княгиня эта, из остроухих, что царя вылечила.
- Ах ты ж чёрт... Вот ведь как плохо-то, ах, как плохо... Старая ворона и впрямь соображает в делах медицинских, здесь не подступиться. Дёрнул же чёрт её свои кости в Петербург притащить. И время поджимает, со дня на день письмо синодское может явиться. Тогда весь план псу под хвост... А кухня? Где ей готовят?
- Да там всего одна кухня – царская.
- Знакомства там имеешь?
- А как же.
- Так что ты тут торчишь, дурак?! Бери ещё порошка и бегом обратно! И чтоб поутру...
- Понял, ваше сиятельство. Всё понял! Уже бегу!

***

Когда рушатся планы, это всегда больно. В особенности когда планы касались собственных детей.
Раньше всё было предельно просто. Родители приказывали – дети беспрекословно повиновались. Всё переменила катастрофа трёхлетней давности. Прежний мир захлопнул врата за спинами беглецов, а прежний образ жизни был стёрт в порошок грохочущим пушками и мушкетами новым миром. Устои же альвийского общества, ещё недавно казавшиеся вечными, рушились буквально на глазах под могучим напором жизни среди людей, полной новых впечатлений и соблазнов.
Сын стал ей возражать. Дочь вовсе вышла из повиновения.
Зачем дальше жить?
Весть о рождении внучки старая княгиня приняла с улыбкой, но без особой радости. Пусть радуется сын, он молод. Нет, другое ещё держало её по эту сторону смерти: долг. Если приняла на себя обязательства лекаря, то должна довести дело до конца. И она доведёт, несмотря на участившиеся приступы убийственной слабости. Этот мир казнил её медленно, со вкусом, словно зная, что у княгини Таннарил за плечами не только добрые дела. Есть и такое, о чём не хотелось вспоминать, даже спустя тысячелетия.
У неё немного времени. Но, пожалуй, она ещё успеет помочь развязать тот узел, в котором запуталась непутёвая дочка.
Княгиня, оставив больную императрицу на своих учениц, шла в «кабинетец» государя, ибо знала, что встаёт он рано и начинает день работой с бумагами. В это же время своевольница Раннэиль отправлялась на кухню и собственноручно готовила завтрак на двоих. Именно это и было нужно старой княгине – поговорить с государем в отсутствие дочери. Она несёт в рукаве смертный приговор. Приговор, прежде всего, тому человеку, чьё имя она сохранила в памяти. Единственное имя, которое смогла с достоверностью припомнить до сих пор ничего не подозревавшая императрица.
Секретарь встретил старую княгиню улыбкой и, засуетившись, помчался докладывать о её визите. Судя по всему, она здесь оказалась желанной гостьей. Ведь когда сам император встречает её стоя и усаживает на почётное место, в обитое толстой узорной тканью кресло, это, наверное, так и есть. К слову, ещё вчера княгиня подметила, что выглядел он гораздо лучше, чем полгода назад. Поздоровел, оживился. Раннэиль, негодница, тоже расцвела, и нисколько не подавлена своим двусмысленным положением. Хорошо, что ему теперь хватает сил и на дела, и на женщину, но не лишним будет напомнить, что сила эта заёмная. Многие лекарства предстоит принимать всю жизнь, сколько бы её ни осталось.
За десять лет княгиня ручалась, если он хоть немного станет беречь себя.
- У меня две новости, ваше величество, - сказала княгиня, когда они обменялись полагавшимися при встрече любезными словами. – Обе важны, но начну, пожалуй, с той, что не терпит отлагательств... Вы наверняка знаете, что эту ночь я провела у постели вашей супруги. Во-первых, готова свидетельствовать перед любым судом о том, что у неё присутствуют все признаки постепенного отравления небольшими порциями ртути. Во-вторых...
Она вынула из рукава и с гримасой отвращения бросила на стол аккуратно свёрнутый прямоугольником бумажный пакетик.
- Что это? – хмуро поинтересовался император.
- Ядовитая соль ртути. Смертельная доза. Здесь достаточно, чтобы убить четверых. Ей принесли вместе с прочими лекарствами. Если бы её величество приняла это, сейчас умирала бы в страшных муках.
- У вас есть только порошок? И всё?
- Когда я спросила, кто прописал такое лечение, её величество ответила, повторяю дословно: мой добрый друг доктор Лесток.
- Я ж его, стервеца, в Казань сослал, чтоб возле Катькиной юбки не вертелся, - государь был, мягко говоря, неприятно удивлён.
- По словам государыни, он, узнав о её болезни, прислал письмо с подробной прописью. Она видела то письмо, но сама не читала, ибо ей было настолько дурно...
- Знаю, - перебил император. – Письмо, конечно, не нашли.
- Убийца не так глуп, чтобы оставлять подобные следы. Но свидетельство государыни, которое она готова повторить под любой клятвой – это тоже немало.
- Словам её известно, какова цена, - император упрямо мотнул головой. – Под присягой солгала, на чём была уловлена. В одном вы правы, Марья Данилова: злодей не дурак, и знает, что я ей не поверю... Макаров!
В «кабинетце» его голосу было тесновато, и княгиня в кои-то веки поблагодарила судьбу за старческие немощи. Даже ей, полуглухой старухе, чей слух почти сравнялся с людским, стало не по себе. А секретарю ничего, привык. Примчался на зов, словно ничего сверхобычного не произошло.
- Никитку сюда, немедля, - распорядился император.
- Пошлю курьера, - мгновенно сориентировался секретарь. – Ежели не отъехал ещё в Ригу, как было велено...
- Отъехал – догнать и передать, чтобы возвращался.
- Понял, ваше императорское величество. Исполняю.
Княгиня понятия не имела, о ком шла речь. Ей было всё равно, кто станет исполнять волю государя ...в неведомой Казани. Ведь наверняка его величество пошлёт туда верных людей, чтобы арестовали этого преступного лекаря. Преступного, кстати, и по альвийским законам: нет худшего греха, чем убить доверившегося – то есть в его случае пациента. А там уже видно будет, чьи имена он назовёт на дознании. Кто попросил его об одолжении, например.
Петербург жил от рассвета до заката, по солнышку. Это царь мог себе позволить, работая по бумажной части, жечь свечи до восхода и после заката, а экономные горожане старались выгадать копейки, начиная свой день по свету божьему. Сейчас хоть не зима, когда короткий день похож на затянувшиеся сумерки. Уже светилось золотом небо на востоке, расчерченное неровными полосками облаков, уже покрикивали на улицах продавцы рыбы для кухонь и требухи для кормёжки домашних кошек. Уже стукнули ставни первой открывшейся пекарни в ожидании ранних покупателей – мастеровых или слуг, покупавших свежий хлебушек для хозяйских столов. Прогрохотали по линиям  телеги, гружёные дровами, мешками с мукой, тушами забитого на мясо скота, разнообразными бочками, ящиками гвоздей, досками, камнем, железными полосами, листовой медью – город не только жил, но и строился. Для того, чтобы услышать всё это, не нужно было быть альвом. Люди ещё не научились строить свои дома так, чтобы звуки внешнего мира не доставляли неудобств. Впрочем, с их-то слухом это не обязательно...
Княгиня поймала себя на том, что начала терять нить разговора и отвлекаться на постороннее. Это был очень плохой признак.
- Вам дурно, Марья Даниловна?
Что это? Неужели обеспокоенность и сочувствие?
- Нет, нет, ваше величество, это просто... старость, - виновато улыбнулась древняя альвийка. – Но я ещё не закончила излагать своё дело. Вы позволите мне продолжить?
- Разумеется, княгиня, но сперва я спрошу. Сколько времени вам надобно, чтобы излечить ...Екатерину Алексеевну?
- Два месяца.
- На меня у вас ушло меньше.
- Вас, слава богу, никто не травил ртутью. И то вам придётся всю жизнь придерживаться строгого распорядка, умеренности и рекомендаций лекарей. В случае же отравления ртутью лечение длится два месяца. Ровно столько требуется, чтобы весь яд вышел из тела, и зажил повреждённый оным кишечник.
- Хорошо, - император, явно недовольный озвученным сроком, заложил руки за спину и отвернулся к окну. – Два месяца – так два месяца. Но вы говорили, что у вас есть ещё одно дело.
- Да, государь. Дело, касающееся и вас, и меня, - чтобы сказать это, княгиня собрала всю свою выдержку. – Вы знаете, я никогда не просила вас о чём-то личном. Но сейчас я даже не прошу – умоляю... избавить мою дочь от публичного позора.
- Каким образом? – он обернулся – его взгляд стал злым.
- Любым, какой вы сочтёте подходящим, - голос княгини стал болезненно глухим. – Постараюсь объяснить. Наши князья ранее просто отказывались разговаривать с ней, и моя дочь относилась к этому равнодушно. Но вскоре положение сделается губительным для неё. Она носит ребёнка.
Не в первый раз княгине приходилось сообщать будущим отцам о грядущем прибавлении. Во-первых, никогда ещё подобные новости не касались её лично – до такой степени. Во-вторых, папаши почти никогда не выказывали радости. Браки среди Высших – это всегда взаимовыгодный договор, союз по расчёту. Потомство оговаривалось заранее и учитывалось в будущих раскладах задолго до своего появления. Для сословия воинов будущий ребёнок – это новый меч, и не более того. Для холопов – ещё одни рабочие руки. Случаев, когда отцы искренне радовались, получив подобную весть, княгиня за всю свою невообразимо долгую жизнь помнила очень мало.
Сейчас как раз был именно такой случай.
Вернее, сейчас радость была сильно разбавлена удивлением, опасением и долей недоверия. Княгиня знала, скольких детей он пережил, и даже злейшему врагу не пожелала бы такого. Но это была несомненная радость.
- Да верно ли, Марья Даниловна? – несколько быстрых шагов – и государь навис над старой княгиней.
Пришлось встать, чтобы не смотреть на него снизу вверх.
- Тому порукой весь мой опыт, ваше величество, - с некоторым удивлением заверила она. – Мне достаточно одного внимательного взгляда... Ваше величество!
Ещё бы ей не испугаться, когда его величество в порыве чувств схватил её тонкие сухие ладони и прижал к губам. Немыслимая фамильярность по отношению к альвийской княгине, но зато радость вполне искренняя.
Однако старая альвийка не успела выразить ни протест, ни удивление. Где-то в глубине этого большого дома, гордо именовавшегося дворцом, с что-то лопнуло с глухим звоном, послышались крики и беготня, а потом снова зазвенело – на сей раз уже стекло. Отдельные выкрики слились в заполошный хор.
- Что там ещё стряслось? – раздражение государя можно было понять: испортили ему один из самых радостных моментов.
- Не знаю, ваше величество, - растерянно ответила княгиня, приняв этот вопрос на свой счёт.
- Посидите-ка здесь, Марья Даниловна. Я скоро вернусь.
Невозможный человек. Мальчишка, привыкший бросаться к каждой новой игрушке, лишь бы она была яркой и привлекательной. Правда, мальчишке этому уже полвека, но у людей это возраст на грани старости. У княгини невольно зародилось невозможное подозрение, что в его роду всё-таки были альвы.
Она со вздохом опустилась обратно в кресло и принялась ждать.

+8

63

Невозможный человек. Мальчишка, привыкший бросаться к каждой новой игрушке, лишь бы она была яркой и привлекательной. Правда, мальчишке этому уже полвека, возраст на грани зрелости и старости. У княгини невольно возникло невероятное предположение, что в его роду всё-таки были альвы. Только альвы ранее оставались детьми, разменяв шестой десяток.
Она со вздохом опустилась обратно в кресло и принялась ждать.

Кухня, как и весь Зимний дворец, была устроена не по-русски, а, скорее, по-голландски. Длинная дровяная печь с заделанным в стену дымоходом, накрытая тяжёлой чугунной плитой с большими отверстиями, занимала едва ли не треть помещения. Отверстия закрывались чугунными же крышками с неудобными ручками, за которые без толстой тряпки в руках не возьмёшься. Вдоль стен стояли столы, обитые медью – там разделывали мясо, месили тесто, чистили овощи... Варили не в русских горшках, не в татарских казанах, а в медных голландских кастрюльках. Припасы же традиционно хранились внизу, в погребе, куда вела толстая деревянная дверь с массивными петлями и каменная лестница, на которой с непривычки можно было шею свернуть.
Когда Раннэиль появилась на кухне, как обычно, с утра пораньше, жизнь в этой части дворца только пробуждалась. Сказывался образ жизни, присущий русской знати, искренне считавшей, что привычка рано вставать присуща лишь «подлым людям». Под этим странным для альвов словосочетанием понимались непривилегированные сословия. Знать не особенно вдохновлялась примером своего же государя, привыкшего вставать в пять утра, а тот напротив, пользовался возможностью спокойно поработать. Повар-голландец, нанятый недавно, отсутствовал, зная, что его забота – обеды и ужины его величества, а завтрак приготовят без него. Такая вот образовалась первая семейная традиция. Семьи ещё нет, а традиция есть. Маленький парадокс, ставший частью её жизни, один из тех, что раньше забавляли Раннэиль.
На кухне в такую рань уже работали две женщины. Одна, молодая и всегда грустная Прасковья, молча готовила завтрак для солдат и дворни в большом чане, и попутно варила супчик в маленькой кастрюльке, изредка косясь на знатную дамочку, непонятно с какой блажи топтавшуюся у плиты. На столе по правую руку от неё стояло блюдце с каперсами. Старая Федосья, судя по глубине её морщин заставшая ещё времена Минина и Пожарского, была привезена сюда из Москвы, где всю жизнь прожила в услужении у царей. Возраст не позволял ей заниматься тяжёлой работой, и она, не представлявшая себя без дела, сноровисто мыла посуду в бадейке с подогретой водой. Эти женщины не мешали княжне варить кашу – сегодня с кусочками сухих фруктов – занимались своими делами и помалкивали. Только слышно было, как позвякивают тарелки, что ставила Федосья на скамеечку, да деревянные ложки скребут по донышкам и стенкам медных посудин. Хотя, нет: из-за окна доносятся глухие удары топором по дереву: истопник колет дрова, прожорливая плита потребляла их в больших количествах.
Княжна уже достала из особого шкафчика, где хранились красиво расписанные пейзажами голландские – опять голландские – тарелки, которыми пользовалась только царская семья. Пока накладывала масло в изящную посудинку, Прасковья сняла с плиты супчик и деловито начерпала его в такую же голландскую мисочку. Альвийка невольно удивилась: кому вдруг с утреца захотелось супа с каперсами? Лиза, обожавшая это блюдо, ни разу не была замечена в раннем подъёме, предпочитая понежиться в постели. Прочие же...
Стряпуха, закончив сервировку подноса и оставив его на столе, ушла на двор по каким-то своим делам. И Раннэиль вздрогнула, неожиданно услышав скрипучий голос старой судомойки, вдруг решившей с ней заговорить.
- Правильно делаешь, матушка, что при Парашке молчишь, - проговорила старуха, вытирая куском чистого полотна узловатые, искалеченные возрастом пальцы. – Она ж как бадейка дырявая, везде черпает, да ничего не держит. Всё по округе расплещет.
Раннэиль не переставала удивляться немыслимой дерзости русских холопов. Какое дело этой старухе до того, почему альвийская княжна молчит на кухне? И почему считает обязательным поделиться с упомянутой княжной своим мнением, которое, быть может, оную княжну нисколько не интересует? Она собиралась надменно промолчать, но вспомнила, что чересчур высокомерных здесь не любят. А неприязнь прислуги безвредна только в её родном мире, где холопы во избежание эксцессов связаны заклинанием покорности. Тем более, Федосья ничего плохого ей не желала.
- Такая болтунья? – удивлённо спросила Раннэиль, протирая и без того чистые серебряные ложки белоснежным полотенцем. – Странно, я ничего такого не заметила.
- Оттого и не заметила, матушка, что бываешь ты тут только по утрам, - ответила старуха. – По утрам-то она смирная, тебя опасается.
- А это с чего? – альвийка заулыбалась. Нет, она догадывалась, с чего, но интересно было услышать мнение со стороны.
- С того, что боится царя-батюшку прогневить и место доброе потерять. При царской кухне завсегда сыт будешь, - Федосья с кряхтением поднялась на ноги и принялась вытирать вымытые тарелки. – Питербурх-то город ишо молодой, тут родни большой ни у кого не водится, даром никто не накормит. За место держаться надобно, вот и держится она... Это меня, старую, гнать не станут. Я ведь матушке царёвой, Наталье Кирилловне, стряпала, Петра Алексеича несмышлёным помню, каково он ходить учился. А я уж замужем была, когда царица Наталья токмо в невестах ходила... Летит времечко, - старуха покачала головой. Она уже не смотрела на княжну, сосредоточив всё внимание на своей работе и воспоминаниях. – Да и некуда меня гнать-то. Куда я подамся? Под забор, разве, сяду да помру с горя. Аль на паперть, может, и подаст кто. Был у меня дом... давно. Теперича мой дом там, где кухня царская. Иной жизни и не упомню... А ведь тебе, матушка, тако же идти некуда.
- Некуда, - ровным голосом ответила Раннэиль, берясь за тряпки – снять кастрюльку с плиты. – Мой дом тоже здесь. Не на кухне, правда, но от этого ничего не меняется.
- Вот, в самый корень глядишь, матушка, - кивнула старуха, окинув альвийку быстрым внимательным взглядом. – Тут твой дом. Эти дурищи, девки кухонные, тебе завидуют. Думают, будто у цариц житьё привольное да весёлое. А я как гляну на тебя, ажно душа болит, такая жалость подступает.
- За что же меня следует пожалеть? – искренне удивилась Раннэиль. Это было что-то новенькое.
- А за Петра Алексеича. Хлебнёшь ты с ним лиха, матушка, - голос Федосьи сделался глухим. – Оно, конечно, по-первой, пока сладко любится, не заметишь. Однако ж мужик тебе достался гневливый да недужный. Придёт время, распробуешь и горького. Тут уж али лаской своего добейся, аль терпи. Иного не дано, Петра Алексеича не сломаешь. Царица Евдокия ломать пыталась, и где она? В монастыре. Туда же и царицу Катерину скоро свезут... Нет, матушка, не думаю я, что и тебе монастырь грозит. Иные не верят, а я-то вижу – голова у тебя на плечах есть, и не пустая. Коли правильно всё сделаешь, на всю жизнь его к себе привяжешь, сколько б той жизни ему господь не отмерил.
«А если неправильно, то тоже поселят где-нибудь по соседству с его первой женой, - невольно подумалось княжне. – Даже самое сильное чувство можно убить, и имя убийце – предательство. Но такой вселенской глупости я не совершу никогда».
Она хотела сказать этой старой мудрой холопке, что никогда не повторит ошибок своих предшественниц, но снова стукнула дверь, на этот раз та, что вела внутрь здания. Болтать на такую деликатную тему при посторонних уж точно не стоит, да и со старухой откровенничать перехотелось.
Шмыгнувшая серой мышкой девчонка лет десяти пискливо сообщила, что солдаты с караула сменились, хотят поесть горяченького. Федосья всплеснула руками и запричитала: мол, как на грех нет никого, кто отнёс бы горшок с кашей в караулку. Горшок-то не маленький.
- Пойду, Парашку со двора кликну, - засуетилась она, набрасывая на плечи старый, вытертый, но всё ещё тёплый платок. – Может, Ивана ещё позову. Пускай тащат. Мне-то, старой, не поднять...
Раннэиль справедливо усомнилась, что повариха, или дряхлый истопник, или даже они оба смогут без приключений дотащить тяжёлую горячую посудину до караулки. Лучшим выходом было передать через ту же девчонку-служанку, чтобы солдаты, если им так кушать захотелось, могли бы и сами расстараться на предмет помощи, невеликие баре. Но девочка уже умчалась по своим делам. Прасковью, судя по злым выкрикам Федосьи, доносившимся со двора, доискаться не удалось, а старый Иван, ссылаясь на почтенный возраст, отказывался исполнять несвойственную ему работу. Княжна с ироничной улыбкой подумала, что это гораздо веселее, чем житьё в древних альвийских дворцах, где всё заранее расписано на многие века вперёд. Тут никогда не знаешь, что стрясётся в следующую минуту, и куда бежать, чтобы решить проблему, возникшую на ровном месте.
Выложив исходившую ароматным фруктовым паром кашу в расписную миску с крышкой, Раннэиль выставила её на поднос, художественно разложила на нём ложки с тарелочками и накрыла всё это чистой полотняной салфеткой. И, вздохнув, оставила на столе. Там, в коридорах, всегда можно поймать кого-нибудь из прислуги и отдать приказ. Её, как ни странно, слушались, хотя она в этом доме пока ещё на птичьих правах. Казалось бы, какое ей, княжне альвов, дело до того, сыты солдаты, или нет? Мелочь. Но из таких вот мелочей складываются отношения между правителями и подданными. Если государь не гнушается самолично проверять качество сукна, что закупают для пошива мундиров, то ей сам бог велел проявить пусть маленькую, но заботу о тех, кто обеспечивал охрану дворца. Может настать момент, когда и такая мелочь сыграет свою роль. А может и не настать. Гадать на кофейной гуще княжна не собиралась, однако в коридор вышла с весьма определённой целью.
Долго искать не пришлось: на глаза альвийке попались двое парней, без особой радости тащивших к заднему выходу большой тяжеленный сундук.
- Как хорошо, - сказала она, принимая свой обычный, властный вид. – Вы-то как раз и нужны. Ступайте за мной.
Парни, аккуратно опустив глухо стукнувший сундук на пол, степенно поклонились.
- Извиняй, твоё высочество, никак не можем, - прогудел старший. – Велено вещички Карла Голштинского в карету грузить. Уезжают они сего дня.
- Кем велено? – надменно поинтересовалась альвийка.
- Дык, известно, кем – царевной Анной Петровной. А ей, видать, батюшка велел с мужем в Голштинию собираться. Вот и несём, значит.
- Когда гвардия проголодалась, герцог может немного подождать, - напевно проговорила княжна, и повторила: - Ступайте за мной, на кухню, это недалеко и ненадолго.
Она здесь формально – никто. Но её, как ни странно, действительно слушаются. Ещё один парадокс. И кстати, не слишком ли быстро Пётр Алексеевич спроваживает зятька из России? Может, тому есть серьёзная причина?
Нужно непременно дознаться. Тут тоже не может быть мелочей.
Задумавшись о возможных причинах скоропалительного отъезда молодых герцога и герцогини, Раннэиль не сразу сообразила, что не так с невысоким коренастым слугой, вышедшим из кухни прямо ей навстречу. Целых два удара сердца ей понадобилось, чтобы опознать в его ноше свой собственный, с любовью сервированный и аккуратно накрытый чистенькой салфеткой поднос. Опознать – и возмутиться.
- Куда понёс? – она встала на его пути, подпустив в свой голос сердитые нотки.
- Как это – куда? Завтрак ея величеству, - важно проговорил слуга.
- Это завтрак его величества. Ты всё перепутал, дурак, - сердитые нотки сменились у княжны гневным тоном.
Она хотела было приказать непутёвому вернуть поднос туда, где взял, и спросить у поварихи, где завтрак царицы, но осеклась. Потому что слуга вдруг непонятно с чего сделался белее стенки, с которой зачем-то попытался слиться. Глаза испуганно забегали а пальцы начали мелко подрагивать, отчего задрожал и поднос. Крайне нехорошее подозрение заставило княжну напрячь обоняние. И, хотя фаянсовая мисочка была плотно накрыта такой же фаянсовой расписной крышкой, а фруктовый аромат распространялся чуть ли не на весь коридор, ноздрей коснулся хорошо знакомый запах.
Запах медленной и мучительной смерти.
«Попался. Всего лишь исполнитель, но он выведет к заговорщикам. Главное – не упустить».
- Ты что туда положил? – княжна продолжала вполне натурально гневаться. О тех двоих, которых привела ради помощи кухаркам, казалось, она совершенно забыла.
- Н-ничего, - слуга испуганно мотнул головой.
- Врёшь. Я слышу запах. Ты что туда положил, мерзавец?
- Богом клянусь, ничего я не...
- А ну, ребятушки, - нет, не забыла она о тех двоих, что недоумевали, наблюдая за этой сценкой, не забыла, - подержите-ка этого обормота, покуда я его царской кашей угощать стану. Ежели и вправду ничего такого он туда не ложил, так ему ничего худого и не сделается... Верно же?
Она не увидела, а услышала, как двое слуг за её спиной ошарашено переглянулись, и разом сделали шаг, каждый в свою сторону, чтобы обойти княжну. А ей в нос буквально ударила волна нового запаха – запаха животного страха. Точно так же пахли люди, пойманные на старой доброй альвийской охоте. И Раннэиль поняла, что на уме у этого человека, за долю мгновения до того, как поднос со всей сервировкой полетел ей в лицо.
Такие шуточки с ней уже очень давно не проходили. Княжна-воительница увернулась без труда, но потеряла на это драгоценный миг. Зато горе-отравитель этим мигом воспользовался в полной мере. Мчался так, что даже легконогой альвийке стало завидно. Вот это прыть. Раннэиль даже засомневалась, что сможет его догнать, не говоря уже о двоих за её спиной, которым как раз и достался поднос со всей сервировкой и кашей с фруктами. Матерились ребятушки так, что даже солдатам было бы чему поучиться. Забыв о них, княжна сосредоточилась на главной задаче: поймать исполнителя, желательно, живым.
А тот, подвывая от ужаса, попытался прошмыгнуть в противоположную дверь. Но тут ему на беду оттуда выглянула какая-то женщина. Увидев нечто воющее, размахивающее руками и несущееся прямо на неё, женщина взвизгнула и захлопнула дверь едва ли не у него перед носом. Преследуемый, стукнувшись о дверь всем телом и убедившись, что там заперто, завизжал не хуже этой бабёнки. Понимал, что оказался в тупике. И не придумал ничего умнее, чем броситься в окно. А окна в коридоре, между прочим, не открывались, рамы были глухими. Однако незадачливый преступник даже не обратил внимания на то, что вывалился по ту сторону окна, изодранный так, будто о него точили когти все коты и кошки Петербурга.
«Не уйдёт, - подумала княжна, подбежав к разбитому окну. Под ногами жалобно заскрипели осколки стекла. – Не должен уйти».
В прежние времена она бы перемахнула во двор и скрутила бы добычу собственноручно. Но сейчас прыгать почему-то не хотелось. Что-то удерживало княжну от подобной лихости. И ещё – воспоминание о неких словах, дающих немалую власть, и с которыми здесь не принято шутить.
Там стоят караульные. Там уже достаточно светло, ходят по различным делам прислуга и мелкие чиновники. Им и адресует княжна эти опасные слова.
- Слово и дело государево! – крикнула она, осторожно высовываясь в разбитое окно. – Покушение на императора! Этого – взять живым!
Властный жест в сторону несчастного отравителя – и тот, крутнувшись волчком, завыл уже от отчаяния. Что не помешало ему брыкаться, вырываться и орать, уже будучи в руках у пары рослых гвардейцев.
- Невиновен я! Невиновен! Меня заставили-и-и!
Пусть орёт, что хочет. Половина дела сделана. Осталась сущая малость: добиться от него... нет, не признаний – правды.
Нетривиальная задачка. Но ведь Пётр Алексеевич для чего-то придумал эту особую, тайную ото всех прочих службу, чтобы знать правду, не так ли?

+7

64

Попали Долгорукие, попали конкретно   http://read.amahrov.ru/smile/girl_sigh.gif  Если покушение на отставную императрицу - ещё куда ни шло, то покушение на царя...
Подозреваю тут начнётся кто в лес, кто по дрова - одни Долгорукие и прочие побегут прочь из страны, другие побегут к царю каяться и выдавать остальных.

+1

65

На СИ один из читателей усомнился, что караульных во дворце кормили бы кашей, сваренной на царской кухне :)

В то, что караульных солдат кормили с царского стола не верю совсем, могли солдат накормить вчерашней кашей или остатками ужина, которые не съела дворцовая челядь, но чтобы специально готовить, да ещё рано утром, в это поверить не могу. Тогда и потом долгое время, солдаты для себя готовили сами.


Лейб-гвардии Преображенский полк - объедками челяди... М-да. Долго ли прожил бы такой рационализатор? :)
И зачем тогда Преображенская канцелярия, ума не приложу   http://read.amahrov.ru/smile/guffaw.gif

0

66

Елена Горелик написал(а):

Только слышно было, как позвякивают тарелки, что ставила Федосья на скамеечку, да деревянные ложки скребут по донышкам и стенкам медных посудин.

Медная посуда? А тем более при  приготовления пищи для человека с больной печенью? Кхм. Альвы должны знать.

0

67

Игорь К. написал(а):

Медная посуда? А тем более при  приготовления пищи для человека с больной печенью? Кхм. Альвы должны знать.

Кстати, не обязательно. Знаете, почему? Потому что сами почти не болели по части печени. Ну, вот не пили они так, как у нас принято   http://read.amahrov.ru/smile/Laie_95.gif    http://read.amahrov.ru/smile/drinks.gif    http://read.amahrov.ru/smile/toper.gif    http://read.amahrov.ru/smile/russian.gif    http://read.amahrov.ru/smile/guffaw.gif

0

68

- Слово и дело государево! – крикнула она, осторожно, чтобы не изрезать руки, высовываясь в разбитое окно. – Покушение на императора! Этого – взять живым!
Властный жест в сторону несчастного отравителя – и тот, крутнувшись волчком, завыл уже от отчаяния. Что не помешало ему брыкаться, вырываться и орать, уже будучи в руках у пары рослых гвардейцев.
- Невиновен я! Невиновен! Меня заставили-и-и!
Пусть орёт, что хочет. Половина дела сделана. Осталась сущая малость: добиться от него... нет, не признаний – правды.
Нетривиальная задачка. Но ведь Пётр Алексеевич для чего-то придумал эту особую, тайную ото всех прочих службу, чтобы знать правду, не так ли?
К воплям изловленного и ругательствам солдат, не без труда удерживавших этого весьма некрупного человека, присоединились громкие женские причитания пополам со слезами. Невесть куда пропавшая Прасковья объявилась, и тут же с воплями «миленький!» да «родненький!» бросилась спасать дружка. Её перехватили женщины, визг поднялся до небес. В довершение бедлама кто-то сдуру помянул Тайную канцелярию, в которой, де, этот молодец быстро сознается, кто его подослал. «Молодец» взвыл так тоскливо, что отозвались бродячие собаки за забором, а солдаты ввернули в свою брань словечки «обделался, дерьмец».
Княжна и так не испытывала никаких иллюзий по поводу личности пойманного, а приступ медвежьей болезни довершил портрет. Этот человек невероятно, просто-таки болезненно труслив. Он действительно собирался травить отставную императрицу, а когда узнал, что положил яд не в ту тарелку, пришёл в ужас. К тому же, и впрямь не слишком умён, иначе действовал бы тоньше. Сочетание трусости и глупости – это огромная брешь в его обороне. Тут даже штурма не нужно, просто заходи и бери, что хочешь... Верно говорит Пётр Алексеевич: дурак хуже изменщика. Тот, кто послал на такое рискованное дело подобного межеумка, навряд ли сам намного умнее. Хитрее – да, но ум и хитрость не одно и то же.
Мартовский воздух был стылый и влажный. Пока княжна стояла у разбитого окна, он приятно холодил руки и лицо. Но выходить на улицу по-прежнему не хотелось. Распорядившись немедля доложить о случившемся государю и ничего не трогать на месте происшествия – а осколки посуды и каша всё так же пятнали пол в коридоре – Раннэиль не спеша направилась к двери, к которой тащили задержанного. Нужно быстро провести первый, пусть поверхностный допрос, пока он раздавлен собственным страхом и не успел придумать спасительной лжи. А запах... Что ж, у всего есть и неприятная сторона.

Братья знали: если сестрица Раннэиль цветёт нежной улыбочкой и смотрит невиннейшим взглядом, кому-то вскорости очень сильно не поздоровится. И расправе не помешает ничто. Если же она предельно серьёзна, значит, готова пойти на взаимовыгодную сделку. Но из всех братьев выжил только Аэгронэль, знавший сестру с этой стороны не так хорошо, как старшие, да и не было его здесь. Так что правильно распознать настрой княжны было некому. Это, наверное, к лучшему. Суровый взгляд и пугающе спокойный тон, по её мнению, действовали на некоторых куда лучше яростных криков и угроз.
Человек уже не вырывался, но, несмотря на холод собачий в выстуженном коридоре, обильно потел. Глаза вытаращены, размером на пол-лица. Хорошо, что взгляд не бегающий. Значит, ещё не оклемался, не выискивает лазейку, с помощью которой можно увернуться от пыток.
- Ты ведь понимаешь, что натворил, - княжна, тихо шелестя шёлком платья, подошла поближе. Сомнительный аромат сделался невыносимым, но она терпела. – На царя руку поднял, это не шуточки.
- Не на царя, не на него, матушка, - отчаянно замотал головой задержанный. – Бог свидетель, не ему сие предназначалось. Бес попутал! Н-не знал я... не знал, где чья миска! Увидал, где поднос выложен красивенько, вот и подумал...
- Что ты подумал? – резко перебила его княжна. – Говори.
- Что это ей уготовили... царице опальной... Не губи, матушка! Не сам додумался, мне велено было!
Один мгновенный взгляд – и Раннэиль поняла, что сейчас всё дело будет загублено на корню. В коридор ведь и дворня набежала. Стояли молча, изредка крестясь, и слушали.
- Выйдите все, - жёстким тоном приказала альвийка.
- А ну-ка живо на двор, живо! – засуетился кто-то из старших слуг, начиная выпихивать челядь в дверь. – Ишь, уши растопырили! Пошли, пошли!
- Вас, господа гвардия, попрошу не оставлять меня наедине с этим человеком, - тем же тоном произнесла княжна, обращаясь к солдатам, когда слуги покинули коридор. – Но о том, что вы сейчас услышите, можно говорить только с государем, либо с тем, кого он сам укажет.
- Само собой, матушка, - услышала она в ответ. – Не впервой.
- Итак, - она продолжила допрос, пока пойманный не «перезрел». – Тебе было велено отравить императрицу?
- Именно так, - обречённо кивнул горе-преступник.
- Кем велено?
Человек мелко задрожал и попытался упасть на колени. Только повис на руках у дюжих гвардейцев.
- Не губи, матушка! – взвыл он, источая запах испачканных штанов и страха. – Коли скажу, не жить мне!
- А коли не скажешь, так я тебя от дыбы избавить не смогу, - княжна подпустила в голосе нотку сожаления. – Оттуда тебе одна дорога – на плаху, как покусившемуся на жизнь императора. Или императрицы, ничуть не лучше. Но если мне всё скажешь, упрошу государя, чтобы не отправляли тебя к Ушакову в подвал. Ссылкой отделаешься. Хоть и вдалеке от столицы, а жив и здоров будешь... Ну, как, согласен говорить?
- Так ведь, матушка, там такие персоны... Не то, что меня – и тебя в порошок сотрут! – человек поглядел на неё едва ли не с сочувствием. – У них везде глаза и уши, даже здесь, во дворце царском!
- Вот ты мне их и назови, - княжна впервые за весь разговор улыбнулась – холодно, страшно. – А я уж позабочусь, чтобы эти глаза поприкрывали да уши пооборвали. Мне, знаешь ли, тут ещё жить, неохота, чтобы всякие глазели да подслушивали... Итак, я жду. Выбирай, с кем говорить будешь – со мною, или с Андреем Ивановичем Ушаковым.
Надо отдать этому человеку должное: выбор он затягивать не стал. Запинаясь и потея, назвал несколько имён, да кто, где и что говорил, да какие приказания ему давали. Выложил то немногое, что ему положено было знать по невеликому статусу, минут за пятнадцать, вряд ли больше. Но имена и впрямь громкие: Долгоруковы да Голицыны. Рюриковичи и Гедиминовичи, рядом с которыми Романовы – выскочки.
- Грамотный? – выслушав его, спросила княжна.
- Н-немного, - кивнул незадачливый убивец. – Читать-писать учён.
- Пойдёшь со мной. Я дам тебе перо и бумагу, и ты всё в точности изложишь, как мне сейчас говорил... при свидетелях. Может, ещё что вспомнишь по дороге. Потом тебе дадут чистые штаны, посадят за караул, там и будешь ждать приговора государева. И молись, чтобы Пётр Алексеевич к моим словам прислушался. Всё понял?
- Всё, матушка. Всё понял. Век за тебя бога молить буду.
- Идём.
- А нам-то как быть, матушка? – спросил один из солдат. – Пост наш у этой самой двери. Никак нельзя покинуть.
- Так отправьте кого-нибудь в караулку, чтобы прислали двоих сменить вас при этом... злодее кровавом, - невесело усмехнулась княжна. – Ему сейчас охрана нужна больше, чем мне.
Разумеется, тащить задержанного в «кабинетец» никто не стал. Достаточно было выгнать заспанных писарей из комнатушки, примыкавшей к канцелярии, и, оставив при преступнике парочку солдат, отправиться, наконец, на доклад к Петру Алексеевичу. Благо, было с чем.

+9

69

Елена Горелик
А на какой шухер тогда сам Петр сорвался? Вроде достаточно времени прошло, если-бы на кухню...

0

70

Little написал(а):

А на какой шухер тогда сам Петр сорвался? Вроде достаточно времени прошло, если-бы на кухню...

Ему уже доложили обстановку (альвийка распорядилась об этом в первую очередь, в тексте есть упоминание), и он решил, что его выход будет чуть позже. Княжна сейчас только добавит конкретики.

Отредактировано Елена Горелик (15-07-2017 16:50:00)

0


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Елены Горелик » Пасынки (рабочее название)