Едва машина миновала шлагбаум, шутившая всё это время Вера Аполлоновна (на тему, как сидевший рядом в самолёте рыжий дурак склонял её на продолжение знакомства и в итоге растянулся самым неподобающим образом), из центра притяжения вдруг стала до невозможности скучной.
— Нам направо, — сухо произнесла она, сменив улыбку на строгий взгляд.
Товарищ Сергей сбросил ногу с педали газа и машина начала катиться по инерции. На перекрёстке рабочие уже завершали ремонт, но следы недавней бомбёжки можно было рассмотреть во всех деталях. Сгоревшие самосвалы и перевёрнутые прицепы трактора с углём или торфом, возле которого суетились люди с корзинами и мешками. Немцы отбомбились как в тире, спокойно и без потерь. Несмотря на бравурные оды ленинградскому ПВО, именно сбить, а не повредить немецкий самолёт считалось большой удачей. Даже 19 сентября, когда почти три сотни бомбардировщиков терзали город и разнесли на кирпичи эвакуированный за день до налёта госпиталь на Суворовском проспекте, сбить удалось лишь пять. Вроде, как шесть зенитно-артиллерийских полков по такой стае не могут попасть? Увы, не всё так просто, как показывают в кино. Услышанные на концерте в санатории слова из песни о наших самолётах ТБ-7 бомбивших Берлин: «Бак пробит, хвост горит, но машина летит» — не выдумка; жаль, что они так же подходили и к немецким «юнкерсам» с «хеншелями». Пятая ТЭЦ, известная как «Уткина заводь» к сожалению, этим вечером вновь не выйдет на полную мощность. Пятые сутки туда свозилось топливо для переделанного третьего котла и, похоже, свет в квартирах вновь включат лишь на четыре часа.
— Направо город, а нам по Коломяжскому шоссе в Юкки, — поправил он даму. — Я отвезу вас в гостиницу.
— Сначала дело, потом гостиница. Прочтите записку от Борисова, — произнесла она и передала листок. — Только предварительно поднесите бумагу к потоку тёплого воздуха.
Совершив нехитрую манипуляцию, появилась возможность прочесть выступившие на бумаге рыжеватые буквы. Почерк был знаком, и даже секретный знак: двоеточие с полуокружностью присутствовал.
— Профсоюз торседоров Гаваны просили передать товарищу Жданову подарок, — сообщила женщина с вуалью, потому что с этого момента появились сомнения в её настоящем имени. — Лучшие кубинские сигары «Partagas Presidentes» из Вуэльта-Абахо. И сделать это нужно немедленно.
Товарищу Сергею хотелось скрипнуть зубами. Бывает же в жизни так, что планы кардинально меняются не по твоей воле. Впрочем, предаваться стенаниям и сожалениям было попросту некогда. Мысли крутились вокруг куда более насущных вещей. В записке Борисов просил оказать услугу как для него самого после произнесения кодовой фразы, и она прозвучала. «Ведь мог же предупредить, чёрт бы его побрал, — подумал он. — Ладно, как-нибудь выкручусь, но должок я стребую полной мерой». Машина замерла на обочине, и ему пришлось обернуться.
— Боюсь, вы немного не понимаете, требуя от меня…
— Просто езжайте в Смольный, — перебила его Вера Аполлоновна. — Мы и так задержались с вылетом. Я отдаю себе отчёт и знаю, о чём прошу. Или вы думаете, что из-за коробки сигар я прилетела с Карибов, а ваши Соль и Сахар, вместо вечера в московском ресторане просто так приставлены ко мне телохранителями?
— Но…
— Ещё мне потребуется Яков Самуилович Оппенгеймер, авторитетный ювелир и специалист по драгоценным камням. Вот его адрес.
Вторая записка легла в руку товарища Сергея.
— Почему именно он?
— Потому, что Яков Самуилович поставлен скупщиком интересных камней в Санкт-Петербурге.
— В Ленинграде, — поправил даму товарищ Сергей. — И кто же, по вашему мнению, его поставил? Драгметаллы и драгоценности на особом контроле и замыкаются на Гохран, я это точно знаю.
— С обыкновенными камнями всё так, как вы сказали. Но не с «интересными», разницу улавливаете?
— Так всё же кем?
Товарищу Сергею показалась, что дама от раздражения фыркнула, но всё е снизошла до ответа.
— Теми, кто сосредоточил в своих руках весь мировой рынок алмазов. Как ювелирных, так и технических. И работать на «Де Бирс» он начал тогда, когда город именовался Петроградом, а Троцкий имел власти больше чем ваш Ленин. Пожалуйста, поторопитесь.
Автомобиль тронулся с пробуксовкой и стал набирать скорость. Финские шины «Kelirengas» обеспечивали превосходное сцепление с дорогой, а вместе с этим пришла уверенность. Уж насколько он привык к «эмке», с «паккардом» её было не сравнить: восемь цилиндров выдавали сто восемьдесят лошадей, и этой мощью приятно было совладать. Тяжёлый металл кузова вздрагивал на каждой выбоине, но не более.
— Впервые о нём слышу, — признался товарищ Сергей, переходя на повышенную передачу рычагом на рулевой колонке. — А вы не рассматриваете такой вариант, что нужный ювелир попал под эвакуацию?
— Исключено, кто же ему позволит, — с каким-то презрением в голосе произнесла дама с вуалью. — Он как запечённый гусь  в опере Орфа: может стенать о горькой судьбе, но на блюде останется до самого конца.
— И всё же не стоит отбрасывать такую возможность, — остался при своём мнение товарищ Сергей.
— То есть вы не в курсе истории про найденный клад в подземельях Великих Лук?
— В курсе. А при чём тут это?
— При том, что найденные там камни из Конго были переданы на исследование и оценку уже известному вам ювелиру. А совсем недавно, самые ценные из них пополнили коллекции Геринга и Магды Гёббельс.
— Это как так? — взволнованно произнёс товарищ Сергей, и чуть было не потерял управление машиной.
— Ради бога, держите руль, — прошипела Оболенская. — Неужели для вас стало откровеньем, про торговые сделки британской «Де Бирс» с Рейхом? Может поэтому возле стокового склада компании в Лондоне ещё не упала ни одна бомба? Германская промышленность только у них каждый год закупает промышленных алмазов по полтора миллиона карат. У Крингсмарине существует даже специальная подводная лодка, которую под любым предлогом запрещено топить Королевскому флоту (Royal Navy). Её так часто наблюдают в порту Виго, что все считают, что она испанская.
— Только армия и флот, — под нос пробурчал товарищ Сергей, подъезжая к мосту.
— О! Вы тоже читали воспоминания князя Александра Михайловича и его мнение о союзниках или огорчены, что не все тайны доступны? Не расстраивайтесь, вы, к примеру, прекрасно торгуете с союзником Германии — Японией, и несмотря ни на что нефтяные и угольные концессии на Сахалине процветают под флагом страны Восходящего солнца. Впрочем, сейчас не об этом. Ювелир должен увидеть меня с коробкой в руках, до того, как я встречусь со Ждановым.
— Есть сложности. На автомобиль нет пропуска. Номерные бланки подписывает комендант Ленинграда полковник Денисов. На КПП вывешен список и даже если бы был бланк, автомобиль в перечне не отмечен. Я со своим удостоверением проеду по служебной необходимости, а вот парни уже нет. То есть, быстро доставить ювелира не получится. Придётся просить в Смольном, к тому же, в лучшем случае вы можете рассчитывать минут на пять общения с Андреем Александровичем, и никто не даст гарантию, что это вообще произойдёт, а тем более в нужное нам время.
— Секретарь Жданова курит? — поинтересовалась Оболенская, прикидывая варианты.
Товарищ Сергей на секунду задумался, одновременно опуская стекло электрическим стеклоподъёмником и показывая удостоверение постовому.
— Не замечал, — коротко ответил он. — Их несколько.
Боец с винтовкой тем временем переписал в журнал данные и козырнул.
— То есть поговорить с ним, например, в туалете не получится?
— Нет.
— Перед вручением подарка, охрана будет его проверять? — продолжала спрашивать она.
— Досконально.
— Тогда просто встреча со Ждановым, — приняла решение Оболенская, с ловкостью престидижитатора протягивая свой паспорт с картонкой товарищу Сергею. — Политикам свойственно интриговать, но ничто человеческое им не чуждо. Вы можете попросить, чтобы к моей просьбе прислушались?
— Я не всесилен, — с явным сожалением обронил товарищ Сергей. — Вы просите устроить встречу не просто с членом ЦК, что само по себе архисложно, а с самим товарищем Ждановым. Но что это за бумаги?
— Это верительная грамота посла доброй воли. Сургучная печать и подпись президента Кубы.
— Во что я ввязался? — пробормотал он.
— В план «Б», — усмехнулась Оболенская и ткнула пальцем в окно. — Вы обязательно должны сфотографировать меня на фоне этого здания. Покажу Нику (муж Оболенской Николай), вот он обрадуется. Он так мечтал посетить Петербург со мной. И ещё, людям, которые будут досконально осматривать подарок, нет нужды держать язык за зубами.
Несмотря на загруженность графика, Андрей Александрович принял товарища Сергея за пятнадцать минут до совещания и последующего синклита бюро горкома ВКП(б) и Ленгорисполкома. Принял, потому что секретарь лично занёс записку с тремя словами «очень хорошие новости». То, что так не хватало в эти дни, когда под Москвой советские генералы показали успех, а Ленинград вновь терял отвоёванное. Выслушав своего подчинённого, он дал команду пригласить в кабинет Оболенскую.
Непосвящённому в работу государственного аппарата человеку могло показаться, что Смольный, а именно третий этаж, работает в непрерывном режиме и многие решения принимаются без должного взвешивания, а иногда и вовсе спонтанно. Ведь в реалиях военного времени бюрократическая волокита смерти подобна, и лишь действительно одарённый руководитель может лавировать в этом шторме среди подводных каменных глыб, не меняя курс корабля. Жданов, как раз и был таким капитаном способным в минуты опасности крепко держать штурвал. И гений его просыпался не в личных качествах, а в умении собирать команду и назначать на ответственные посты людей, способных сконцентрироваться на задачах и справлявшихся со своей работой. И конечно, эмпатия. Его короткая, но сильная коммуникация в общении, сдобренная зрительным контактом моментально транслировала уважение, внимание и знание. Он умел создать правильный настрой для всего разговора, а управляя им, вычленить важные его части. 
— Полагаю, удовлетворяя просьбу президента Фульхенсио Батисты предоставить резиденцию послу доброй воли в доме по улице Фурштатская, мы можем рассчитывать на ответный шаг?
Положенные по дипломатическому этикету представления были окончены и Жданов с Оболенской вели простую беседу.
— Президент лично участвовал в выборе особняка и участка земли в Гаване. К слову, собственником указана моя фамилия и я готова передать дарственную на недвижимость в Ленгоримущество для регистрации. Когда между странами будут установлены дипломатические отношения, вилла перейдёт под ваш контроль в соответствии с международными соглашениями или останется как дар городу от частного лица. Если на Кубе окажется ваш посол доброй воли, ему найдётся крыша над головой. Мне же удобно будет находиться по близости он консульства США.
— Очень интересно, — ограничился общей фразой Андрей Александрович, боясь показать некомпетентность в этом вопросе. Решение о размещении консульства пока было только на бумаге, и точный адрес не являлся доступной широкой публике информацией. — Мы рассмотрим это предложение и известим вас.
— Тогда я хотела бы вас уведомить, что указанная в письме решимость поддержать советский народ в его борьбе означает, что 11 декабря правительство Кубы объявит войну Германии и Италии, а при участии коммунистической партии уже сформирован пехотный полк из добровольцев, готовых отправиться в Советский Союз, и зафрахтованы четыре сухогруза. От себя же, я бы хотела сейчас преподнести скромный дар. Если позволите, в приёмной…
— Надеюсь, это будут не сигары, — пошутил Жданов, уже знавший про коробку. — А то, мне придётся нарушить все предписания врачей.
— Отчасти вы угадали, — улыбнулась Оболенская. — Профсоюз торседоров Гаваны действительно просил передать защитнику колыбели революции подарок. Мой же дар иного характера, я возвращаю то, что принадлежало русскому народу.
Андрей Александрович поднял трубку телефона и вызвал секретаря.

   ***

(декабрь 1941 г. окрестности Липная Горка)

Тишина здесь стояла особенная. Не уставшая городская, заснувшая после тяжёлого рабочего дня, а настоящая — та, что звенит в ушах после лёгкой позёмки. Каждый шорох, каждый ледяной скрип, каждый треск замёрзшего тростника, даже писк угодивший в лапы лисы мыши — целое событие. На Зибунском болоте ночь не терпит шума и прибывшие сюда на планерах гости старались не нарушать молчаливую договорённость с природой. Скованное льдом — оно как женщина. Требует уважение, не прощает ошибок и забирает всё, что ей приглянулось. Отряд десантников в белых маскхалатах шёл на лыжах, волоча на себе огромные рюкзаки или таща за собой санки с амуницией. Двигались в темноте, ориентируясь на мерцающий свет фонаря кого-то из ушедших вперёд разведчиков. В середине колоны, монотонно перебирая лыжными палками, скользил по накатанной колее капитан. Лес редеет, приближаясь к линии фронта, это устоявшаяся примета войн этого века, а значит, уже близко. Ещё в полёте они условились не заводить разговор о лютых российских морозах, но уже мало кто мог поклясться, что соблюдает договорённость, высказывая шёпотом пожелания о глотке горячего вина из ротного термоса. Разве мало испытаний выпало на их души? «Холод — медленный убийца с мерзким характером». Отгоняя эту навязчивую мысль, де Кнорре прокручивал в памяти последний разговор с Борисовым за картой.
«Да будет вам известно, что на северо-востоке от Мги на нынешний момент, места как были дикие и необжитые, так и остались. Воскресенскому погосту на Липе более восемьсот лет. В тамошних озерцах-болотах сегодня так, а завтра этак. Пройдёт недельный ливень и суша поменялась местами с озерцом. А если метель, то вообще ничего не понять. Оперативная карта хоть и составлена, только довериться ей я бы не советовал. Снег скрыл фортификационные работы и в некоторых местах можно лишь предполагать: окоп наблюдателя там или уже стальной колпак пулемётной точки. Разведка в последние дни затруднена».
«Но партизаны как-то просочились, раз проложили маршрут»? — произнёс тогда де Кнорре и полученный им ответ: «На каждый версте заставу не поставишь. Однако даже для скрытого перемещения подготовленных лиц из местных жителей, окрестности Липной Горки — отнюдь не наезженный тракт. Дорога охраняется, линия фронта по реке. Так что две мили придётся идти почти по компасу и молиться на погоду», который не прояснил ничего.
Огорчаться на погодные условия не приходилось. Не иначе, молитвы были услышаны, метель стихала, и пока до рассвета оставалось пару часов, нужно было выйти к брошенному танку у деревни Печнева, перегруппироваться и по сигналу атаковать. Успеют ли к этому моменту местные подпольщики починить старый двухбашенный Т-26, капитан не знал, но очень надеялся, что посланные на днях «танкисты-партизаны» донесли недостающие детали. По крайней мере, двое санок были загружены канистрами с бензином и маслом, а на третьих везли пулемёты ДТ. Каким бы плохеньким он не был, танк есть танк и вопреки пословице, семеро готовы были подождать одного: ведь его участие в атаке на сопку спасёт десятки жизней десантников. Быстро развернуть пушки испанцам не удастся, а пули из винтовок броне не страшны. К тому же, двадцать РС-82 это не кот чихнул. Залп заставит не только прятаться в траншеях и блиндажах, а носа оттуда не высовывать и появится время для рывка. По большому счёту, чтобы победить — нужно всего лишь не ошибаться.
Судя по оперативным данным небо на данном участке было уверенно за противником, хотя как оно на самом деле можно было лишь гадать. На одну штурмовку ИЛ-ми немцы ответили тремя, и метель объявила перемирие. На окраине деревни остались только остовы печей, три стены сложенного вовнутрь коровника, да полуразрушенная церковь в отдалении на холме, принадлежащая соседнему селу. Печнева казалось, вымерло, хотя отсутствия дымов из труб отнюдь не показатель. Печи в деревнях растапливают вовсе не из желания комфортно проводить время в деревянном срубе, а для банального нагрева воды и приготовления еды, в первую очередь скотине. Так что надежда ещё теплилась, что если кто-то здесь и остался, то хорошо спрятался. В полутора верстах восточнее находились высоты, на которых «Голубая дивизия» упёрлась рогом. По позициям отработала «стволка», но толку было немного. Как подозревал капитан, в штаб было доложено, что попадание точное и гаубицы перебросили куда-то на север. Наконец они миновали старые траншеи, подготовленные, но так и не использованные Красной Армией из-за поспешного отступления осенью и подошли к самому краю, где стоял полуразрушенный, изуродованный временем и войной забор. Он едва держался, сколоченный из разномастных досок и старых монолитных щитов с дырами, в которые можно было свободно просунуть голову или при известной сноровке втиснуться. За этим жалким сооружением начинались постройки. Растянувшийся почти на триста метров отряд концентрировался на окраине у разрушенной и растащенной на брёвна станции МТС с обгоревшим остовом сарая и чудом уцелевшей кузницей посреди ржавого закопченного трактора и такого же в подпалинах убитого танка. Из уст капитана раздался звук полный отчаянья. В темноте при свете луны занесённый с наветренной стороны снегом двухбашенный Т-26 был похож на груду брошенного за ненадобностью металлолома. Но тут тишину нарушил металлический звон, навроде того, когда молотком, что-то вколачивая, ударяют по железу. Внутри вновь вспыхнул потухший огонёк надежды. Через секунду звук повторился, и снова настала тишина, но не зловещая с завыванием ветра, а настороженная, полная тревоги и тайны. Вскоре показалась фигура ушедшего разведать Рославцева.
— Анатолий Фёдорович, — произнёс капитан, — чем порадуете?
— Нас ждали ещё вчера. Сбежавший из плена танкист с кузнецом заканчивают с гусеницей, — воткнув сбоку от себя лыжные палки, сообщил тот. — Неказист броневичок с виду, но это маскировка такая, для любопытных. Меня заверили, что всё в порядке.
— Точно? Как по мне, танк пережил две войны и наводнение.
Рославцев стал пересказывать чей-то рассказ:
— Испанцы на днях его осматривали из-за шума в кузнице. Даже внутрь заглядывали. Траки разбиты, двигатель без крышки и те махнули рукой, поверив местному кузнецу-чухонцу про ремонт колхозного трактора. Обещали оставить его семью в живых, если заведёт «Сталинца» и обменяли на конскую колбасу ведро топлива.
— Обменяли? — не поверил Александр Дмитриевич.
— Со слов кузнеца тут так принято. Сначала испанцы воровали, но в деревне всё стали прятать и теперь только обмен. За ящик мадеры тот выменял почти исправный пулемёт, а за окорок икону.
— Икону? — вновь засомневавшись, переспросил де Кнорре. — Они же католики, на кой им она сдалась?
— Мародёры обнаружили у повешенного председателя колхоза схрон с утварью из разорённого в тридцать втором большевиками храма. Теперь меняют церковные атрибуты на продукты и папиросы у стариков.
Капитан вспомнил, как брат хвастался, что по области до войны были открыты множества магазинов сельскохозяйственной кооперации, прозванные «стекляшками». Ассортимент с его слов  был настолько разнообразный, что французское шампанское терялось на полке в плотном ряду с прочими напитками, а сортов табака исчислялось десятком. Мадера вполне могла оказаться в подполе запасливого деревенского кузнеца, как и папиросы. Вот только рассказанный Борисовым анекдот за карточным столом про еврея и листовки теперь не казался смешным. Люди везде одинаковы, в Сирии его интенданты из Иностранного Легиона покупали у противника топливо, в Индокитае патроны обменивали на гашиш и услуги проституток, даже под Москвой меняли тушёнку на творог и яйца. Несмотря на повальный дефицит осаждённого города, снабжение его батальона оценивалось идеальным, чего нельзя было сказать про «Голубую дивизию». Вермахт предпочитал в первую очередь беспокоиться о своих солдатах, обеспечивая союзников по остаточному принципу. Но что-то здесь было не так. Вместо десанта сюда следовало отправить пройдоху Жиля Монфорта с парочкой грузовиков и через неделю занять траншеи без боя.
— То есть, — прервав воспоминания и покончив с размышлениями — если танк запустит двигатель, и пройдёт по мосту через Сясь противник посчитает, что работает трактор?
— Так точно, мой капитан. Более того, Карп, так они кузнеца кличут, предлагают вперёд пустить трактор, якобы волокущий танк. На мосту пост и мы сможем захватить его без хлопот. Гарнизона в деревне нет, только караул. А вот в Липной Горке испанцы квартируют в избах.
Внутренне Александр Дмитриевич удивился, но вида не подал. Судя по всему, жители этого медвежьего уголка сплошь слушатели академии генштаба, раз на ходу придумывают рисунок боя и разбираются в тактике. А ещё у него не пропадало чувство, что возле него стоит слон, а он его никак не может увидеть. 
— Сорок минут на заливку в танк жидкостей и установку пулемётов! — отдал команду де Кнорре и вновь обратился к Анатолию Фёдоровичу: — места дислокации разведали?
— Танкист озаботился, — ответил Рославцев, протягивая рисунок на листе в клеточку из ученической тетради. — Линия обороны сильно укреплена. Гаубицы на юго-западе, миномёты, ПТО, четыре ДЗОТа со станковыми  пулемётами, минные поля, три сотни пехоты.
Два офицера с несколькими старшими капралами подошли вплотную к своему командиру, намереваясь изучить листок при свете фонарика. По данным авиаразведки стационарные укрепления располагались совсем в других местах.
— Господа, что скажете? — ткнув поочерёдно пальцем в листок и на свою карту в планшете, спросил капитан.
— Если следовать плану русских «партизан», — растягивая слова, тихо произнёс не любящий лишнего шума су-лейтенант Дюваль — то мы пройдём по мосту всей ротой как на параде через ворота Сен-Мартен (триумфальная арка в Париже). На вашей же карте, мой капитан, этому мешает два зенитных пулемёта и опорные пункты второй линии обороны.
— Жирар, а что советует тебе твой нос?
Офицер потёр кончик носа, ни сколько не обижаясь на своего командира. Помимо своей роты, Жирар являлся комплаенс-офицером батальона, и его мнение, цепкое и точное было если не решающим, то точно услышанным.
— Мой нос чует запах прикопанного дерьма. Имея винтовку в руках, мой даже самый молодой солдат не напрягался бы, выменивая у крестьян жратву. Взял бы так, что уж говорить об испанцах. Нам противостоят отнюдь не новички, здесь собрались самые настоящие ублюдки и садисты, вскормленные фалангистами. Вспомните Хосе, который заколол штыком водоноса за сраный сантим. А ведь тот старик приносил нам воду на позиции и правильно вы сделали, капитан, когда выполнили свой долг.
Те, кто помнил эту историю, одобрительно загудели.
— Если никого не смутило отсутствие солдат противника в пару километрах от линии фронта, — продолжал Жирар — то приглядитесь к обозначениям на рисунке. Он словно со стола германского штаба. Три креста это не кладбище — это минное поле, а противотанковые пушки русские рисуют иначе. Вспомните карту, которую мы перерисовывали в блиндаже под Москвой. Кто-то очень торопился, раз позабыл о таких мелочах.
— Я рад, что хоть чему-то научил вас, — с предвкушением произнёс де Кнорре. — Дюваль, кто из твоих сможет совладать с русским Т-26?
— Был бы с нами Анжей, — вспомнил Лютикова офицер и тут же поправился: — Капрал Сладков как-то хвастался, что воевал на русском трофейном под Мадридом.
— За Франко?
— А что тут такого? Мой брат там же воевал за Республику, Сладков за путчистов. Так что никакой взаимной ненависти и обиды.
Французы, в основном негласно поддерживали республиканцев. За всё время боёв к франкистам примкнуло около 150 русских, в большинстве своём монархистов из батальона Донна Мария де Молина и то, что за несколько лет капрал поменял свои политические взгляды, немного напрягало. Хотя в Иностранном легионе за правило считалось «не смотреть в старое бельё» и даже существовало что-то навроде средневекового «silentium fraternum» (братское молчание), нельзя было исключать и тот момент, что в рядах противника могли оказаться его прежние друзья. Только на безрыбье и рак сойдёт за щуку.
— Пусть подберёт себе экипаж, — натужно принял решение капитан. — Не доверяю я этим «партизанам», только всё сделайте тихо. Если я ошибаюсь, они будут гулять на моё месячное жалованье.
— Мой капитан, — насколько позволяла амуниция, Жирар выпрямился по стойке смирно. — Осмелюсь доложить, что гулять не получится. Вы вчера прокутили месячное жалование с русскими красотками и даже залезли в долги.
Сутки тому назад Александр Дмитриевич и представить не мог, что в окружённом городе изнемогающим от войны существуют так называемые «квартирники», в которых собирается причастная к богеме публика и устраивает вечеринки в масках, где водка рекой и дамы до зари. Его двести долларов моментально растворились в угощениях и посещении приватных комнаток. Однако боевому офицеру никогда ни стоит сожалеть о потраченных деньгах на собственные удовольствия.
— За участие в десантной операции каждому из нас начислено по пятьсот рублей , так что поучи рыбу плавать, — усмехнулся капитан и повернулся к ординарцу. — Анатолий Фёдорович, придумайте предлог и приведите чухонца с «партизанами» по отдельности, когда они всё закончат. К дьяволу эту самодеятельность, действуем по утверждённому плану.   
Утопающий не выбирает, за что цепляться, он просто цепляется, чтобы спастись. На лице кузнеца Каарпо Орпо застыла такая концентрация, словно тот пытался прочесть в глазах де Кнорре свою судьбу. Депортированный в тридцать девятом финн был одним из тех, с кем советская власть поступила правильно. Пусть не справедливо с точки зрения социального государства, но в духе защиты своих интересов. Не разделяющего любви к стране победившего пролетариата не стоит искушать, человек слаб и может совершить непоправимую ошибку. Вот только кто тогда мог представить, что враг окажется здесь, в сотнях километрах от Финской границы? Когда представители подполья попросили о помощи, кузнец уже знал, что нужно сделать. Потом был пулемёт без возвратной пружины, пара винтовок и полное доверие. Как со стороны получивших оружие партизан, так и со стороны оккупантов, когда Орпо донёс о партийном статусе председателя колхоза.
Шнурок с воротком на шее иной раз даст фору самой навороченной «сыворотке правды», но всё равно было неприятно осознавать, что операция с десантом в тылу противника контролируется этим самым противником. Пусть и отчасти. От места высадки они шли с проводником по поставленным партизанами флажкам и были наиболее уязвимы. Однако же, добрались, а значит, противник не всевидящ. Даже учитывая неполноту и скудность поступившей информации, воссоздать замыслы испанцев не представляло сложности. Их план был прост: трактор дотянул бы танк через мост и остановился бы у самого края, тем самым запечатывая проезд и оказавшиеся под миномётным огнём на открытой местности десантники, мало бы чем отличались от уток под прицелом охотников. На обледенелой дороге маломощный мотор лёгкого танка со старыми гусеницами не сдвинет трактор весом 11 тонн, а пара 20-мм снарядов из «эрликона» вновь обезвредят его, если что-то пойдёт вопреки задуманному.
Александр Дмитриевич считал себя не глупым человеком, а любой не глупый человек знает, что Фортуна не может улыбаться вечно. Взвешивая все плюсы и минусы приемлемо было отступить, но шанс переломить сложившуюся ситуацию всё же оставался. К тому же он почувствовал в себе решимость твёрдо идти до конца.
Память об изнуряющих тренировках работала как въевшийся рефлекс. Там, на полигонах где счёт на секунды, где прошла ещё одна жизнь порядок — условие выживания. Командир должен знать расположение каждого бойца, каждого пулемётного расчёта, стрелка с противотанковой винтовкой. Даже с закрытыми глазами или в плотном дыму. Хаос в подразделении — враг, который крадёт драгоценное время и задача командира в бою не допустить его. Там, где порядок, там успех. Де Кнорре бросил взгляд на своих бойцов. Оставить за собой деревню и удержать четыре сотни метров линии фронта — им было под силу. Исход битвы при прочих равных решает не оружие, а искусство им грамотно распорядиться. Две тройки наиболее подготовленных солдат уже как с четверть часа растворились в ночи, беззвучно пробираясь к зенитным пулемётам у моста. Русло реки Сясь совсем не широкое, метров восемь-десять, но по темноте танк может проехать только тут. Берега коварны и если местность не изучена досконально, то риск застрять превышает все разумные пределы. Мост необходимо было захватить всеми правдами и неправдами. Безжалостный и колючий холод сейчас являлся союзником. Притаившиеся в окопах испанцы всей своей плотью ощущали прелести русской зимы, вгрызающейся в тела до самых костей. Вне всяких сомнений, мысли у них были далеки от реализации задумки командиров. Время неумолимо шло, приближался рассвет, а прибывший на убой отряд десантников так и не появлялся. Нет ничего печальнее на охоте, как перегореть, когда в ожидании зверя адреналин уже схлынул и притупившиеся чувства близки к апатии. А тут ещё каждый вздох обжигающий лёгкие как глоток жидкого азота и не покурить и костра не разжечь и показывающий за минус двадцать термометр оружейника не добавлял радости. Тут даже у опытного охотника на вторую ночь подряд зародиться мысль о напрасной затее. Что же говорить о простых солдатах?
— Жирар, — обратился капитан к лежащему рядом на снегу су-лейтенанту. — Забыл вам перед вылетом сказать, можете написать дяде, что его пушка больше не служит немцам. Я вспоминаю, как вы рассказывали о его переживаниях. Вчера она разделила судьбу своей сестры.
— Взорвался снаряд в стволе? — уточнил Жирар.
— Да, детонация фугасной полуторатонной гранаты. Не просто так конечно. Немцы так ревностно охраняли 20-ти дюймовую гаубицу от русских, что позабыли о проверке прибывших боеприпасов. Пусть на заводе в Ле-Крёзо знают, — их вины в этом нет.
— Хм… старик как-то утверждал, что на испытания в Бретани летом восемнадцатого тоже было не всё однозначно.
— Во всяком случае, когда нам снова выпадет возможность покуролесить с теми дамочками, вам с Дювалем не придётся переживать, что в ответственный момент в зад прилетит осколок от французской гаубицы.
— Если доживём, — пробормотал Жирар, проведя пальцем по стволу ракетницы.
Бормотание су-лейтенанта прервал Виктор с танковым шлемом на голове и рацией за спиной. Дважды стукнув пальцем по клавише тангенты, он доложил командиру:
— Главный капрал Жофрре на месте, блиндаж с пулемётной спаркой наш.
«Всё же эта ручная «Ленинградка» незаменимая штука, — подумал Александр Дмитриевич. — Без неё в подобной ситуации пришлось бы действовать по-старинке, посыльный или система сигналов».
До начала общей операции оставалось совсем немного времени. Как только батарея пушек-гаубиц МЛ-20 с северо-востока начнёт опустошать свой боекомплект — тогда настанет время десанта.
— Второе отделение застряло на минном поле, — прервал его размышления радист. — Неизвестная конструкция.
— Тысяча чертей, — в сердцах выругался капитан. — Я рассчитывал на этот «эрликон». Виктор, передай Дювалю, по сигналу ракетницы пусть забросают позицию гранатами. Не самое лучшее начало, но какое есть. Сладкову начать движение.
Испанцы, успевшие закрепиться здесь с начала зимы, создали за неделю многослойную и продуманную систему оборонительных сооружений перед своими траншеями и окопами. Две линии обороны с ДЗОТами, десятки метров спиралей «Бруно» между разбросанных по заснеженному полю деревянных крестовин и густо оплетённых колючей проволокой колышков, способных зацепить и задержать пехоту. Минные поля, отсекающие целые сектора пространства и противотанковый ров, вырытый советскими военнопленными, тела которых так и остались на его дне. Но в тылу всё было иначе. Даже готовясь противодействовать десанту, успеть, что-нибудь сообразить кроме миномётно-пулемётной засады было немыслимо, да и особо не требовалось. В ход шла простая и надёжная математика по количеству пуль и осколков на квадратный метр. Никто не ожидал наличия в арсенале десанта РС-ов, залп которых создал самую настоящую панику. Минуты предвкушения ликования схлынули, оставив их наедине с ледяным ужасом расплаты.
Полуживой двухбашенный танк перевалил через канаву и устремился меду домов по огородам. Впереди всё затянуло дымом и в свете отблесков пожаров скупые пулемётные очереди были подобны ударами плетью по убегающим спинам. Огонь, словно голодный зверь с жадностью терзал дерево и солому крыш, не чураясь похороненными под обломками тел. Первые, самые трудные двести шагов десантники пробежали на одном дыхании. Нет ничего страшнее на войне как внезапная атака с тыла и даже будучи к ней готовы, испанцы дрогнули, растерялись, когда подавили их миномёты и попятились назад, не услышав своих пулемётов. Итог боя был уже ясен, осталась только статистика.
Солнце над лесом поднималось выше. Лучи пробивались сквозь ветви, ложились золотыми пятнами на снег. Кусочки льда сверкали и переливались как россыпь горного хрусталя. Воздух был чистый, прозрачный, звонкий — такой, каким он бывает после ненастья. Но стоило отвести взгляд в сторону или даже под ноги, как становилось понятно, что здесь произошло пару часов назад. Истончённый огнём, сгоревшим тротилом и пролитой кровью снежный покров обнажил поржавевший частокол с колючей проволокой — безмолвное свидетельство многодневной и бесполезной работы.
Дюваль с Жираром принесли капитану данные по потерям в уцелевший у реки блиндаж. Тот кивнул им, продолжая общаться по только уставленному новыми хозяевами телефону, лишь мотнув головой в сторону стола из грубо сколоченного подходящих по размеру берёзовых стволов и крышки артиллерийского ящика. Жирар хрипло кашлянул, но промолчал, оставляя рапорт на видном месте у газеты с керосиновой лампой.
«Есть продолжать в том же духе», — ответил де Кнорре тихо, но отчётливо в трубку, после чего опустил её. На его лице проступила маска полного равнодушия, такая же флегматичная, как и брошенная никуда фраза:
— Только не спеша. Тогда дольше проживёшь.
Произнёс просто, практично и без лишних сантиментов. Для его офицеров в этих словах была инструкция к выживанию, пусть и переданная не так доверительно, зато предельно доходчиво.
— Сколько в строю? — не вдаваясь в отчёты, спросил он.
— Если легкораненых не отправить в госпиталь, то тридцать четыре рядовых, один главный капрал, два капрала, два су-лейтенанта и вы, — ответил Дюваль, прислонив ранец к ножкам стола.
Слова лейтенанта пронеслись в душе капитана неприятным холодком, но никак не отразились на его лице. Потери были ожидаемы, как-никак атака перешла в рукопашную, а в ней уж как карта ляжет. В сватке лицом к лицу уровень бойца не поднимается до уровня ожиданий, а падает до уровня инстинктов. Холодную голову сохраняют единицы, они же и выживают в основном. В траншеях полегла как минимум половина десанта и дурацкая прихоть его офицеров, убедивших воевать в своей форме с привычным французским стрелковым оружием, вышла боком. Нет, к винтовкам вопросов не было, а вот советские ППД оказались на порядок эффективнее MAS-38, пусть и переделанных под патрон ТТ (7,62х25 мм). О пулемётах даже вспоминать не хотелось. Там, где нужно было давить огнём, они не справились. Надёжный и покладистый в скоротечном бою «шательро» (MAC 1924/29) захлёбывался после пятого магазина. Так что прощай французский хлам. Могло бы это помочь? Наверно, возьми они с собой настоятельно рекомендованные самозарядные винтовки, ЛАД и ППД — могло. Вот только эти неоднозначные «возможно», «с большой долей вероятности», «предположительно», «наверно», он ненавидел больше всего. Назад не воротить. Костяк ветеранов выжил, а остальным просто не свезло.
— Танк? — после небольшой паузы на осмысление поинтересовался капитан.
— Сладков уверяет, что запас хода на пять-десять километров, траки в хлам и без серьёзного ремонта это снова кусок железа, — доложил Жирар. — В конце боя он угодил под «толкушки» и струю из огнемёта. Чёртов огнемётчик сжёг троих ребят на мои глазах.
— Незавидная смерть… — со смесью сочувствия и невольного раздражения произнёс капитан. С сочувствием было понятно, а раздражение вызвало то, что трое солдат должны были уберечь танк от встречи с такими огнемётчиками, а вместо этого жались к броне и погибли напрасно.   
— …В таком случае пусть капрал оставит технику 1-ой отдельной гренадёрской бригаде и обязательно получит расписку. А к вам Дюваль, у меня вопрос, что за заминка случилась у «эрликона»?
— Испанцы поставили растяжки из трофейных русских 37-мм мин. Хитрая конструкция. В сложившейся обстановке провести разминирование не представлялось возможным.
Де Кнорре посмотрел на него долгим, медленным взглядом, который у командиров страшнее, чем рык медведя. В этом взгляде не было ни злости, ни порицания — только усталое удивление.
— Тогда как объяснить успех главного капрала Жофрре? Или на его пути не было минного поля?
— Растяжки со стороны реки на месте, мой капитан. Они никуда не делись.
— Я это и без вас знаю.
Дюваль не стал выдумывать и высказал то, что пришло в голову.
— Полагаю, под толстым слоем снега люди Жофрре их не заметили и проползли. Невероятное везение, боюсь, но со старшим капралом в карты больше никто играть не сядет.
— Вас только карты волнуют, Дюваль, — посетовал капитан. — Везение, это когда подготовка встречается со случаем. Что по трофеям?
Имущество врага — законный трофей для победителя. Далёкий от войны человек назовёт подобное мародёрством, но какое дело до того, что скажет сидящий в тепле и уюте голодному и замерзающему на морозе солдату? Термин «трофеи» вообще часто заменяют на «мародёрство» те, кто в борьбе не приложил и крохи усилия. Обычно, этим грешат командиры, желающие, чтобы вся добыча досталась им, а не разошлась по карманам и ранцам тех, кто её действительно заслужил. Де Кнорре относился к трофеям как к предмету, не требующему ни каких дополнительных пояснений: что в бою взято, то свято. Деньги и ценности шли в кассу батальона, дополнительный провиант в котёл, редкое обмундирование — баталеру, оружие — нуждающимся, предметы быта на обмен. Что бы ни показывали в кинохрониках, куртки, перешитые из немецких шинелей, ходили наравне с ватниками. Есть люди, которые брезговали прикасаться к имуществу убитых. Ну что сказать, извращенцев всегда хватает. Потому, что когда стоит вопрос о выживании, белоручки первыми покидают этот мир. В траншеях нож или пистолет могут повысить шансы пережить день, тёплые носки и свитер продлить жизнь на морозе, а фляга с вином успокоить совесть. Вот только в этот раз, вываленный из ранца на газету предмет, ввёл капитана в задумчивость. Возле неравномерных кучек из часов, колец, серёжек, золотых зубов в платочке и помятых купюр с монетами, лежал серебряный портсигар. В Индокитае военврач Житомирский поменял его на опиум для раненых и теперь, совершив чуть ли не кругосветное путешествие, вещь снова вернулась к хозяину. Точнее вернётся в ближайшем будущем. Это был хороший знак, если бы Виктор, не приняв в этот момент шифрограмму по рации. Десантников срочно перебрасывали под Шлиссельбург.