Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Лауреаты Конкурса Соискателей » Блокадный год или за тридцать миль до линии фронта


Блокадный год или за тридцать миль до линии фронта

Сообщений 31 страница 40 из 132

31

***

Всё началось с лёгкого неприятия, от которого хочется вертеть головой из стороны в сторону. Неприятие это — знакомо всякому сорванцу, залезшего в чужой сад за сливами, где строгий сторож отлучился едва ли на минуту. Чувство это сродни строгого предупреждения, после которого только и успевай смотреть по сторонам. Вот и стало мне самому интересно, кто это «повесил глаза мне на спину»? Сделав пару снимков, я попросил молодого человека сфотографировать меня на фоне исторического здания. На площади Воровского ещё был сквер. В следующем году, служители Мельпомены, Эрату, Талии, Евтерпы станут сажать напротив Исаакиевского собора картошку, а пока тут гуляли мамы с детьми, иногда проходили студенты и чуть реже военные. По тротуару тянулся поток прохожих, некоторые ещё носили плащи и шляпы тёмных цветов, их разбавляли колонны детей, двигающиеся в сторону Эрмитажа. Слева от собора Дворец труда, сад трудящихся и музей революции, мест для посещения полно да и народу достаточно, но если выждать, можно сделать удачный снимок, а мне время понаблюдать.
Проехав гостиницу «Астория», я остановил машину на улице Связи, чуть не доезжая до почтампа. В примыкающих к «Астории» строениях работали рестораны и, забрав свою почту, я отправился отобедать, а заодно и пофотографировать. В двадцать девятом отель передали акционерному обществу «Интурист» и приезжающие в Ленинград иностранцы, обычно, останавливались там; и столовались там же. После начала финских событий, поток туристов резко иссяк. Страны большого капитала сделали «фи!» большевистской республике, призывая рвать многомиллионные контракты и бойкотировать всё советское. В принципе, так происходило всегда, стоило лишь молодому государству показать зубы, как придумывались санкции. Оказывали ли они влияние? — безусловно, оказывали. Но на все не признания Прибалтийских советских республик, эмбарго и прочие каверзы, мистер Сталин вынимал из широких штанин, показывал и прятал. Контракты перезаключались через подставные фирмы (всё в духе капиталистического сообщества), а там, где не хотели, из сейфов исчезали нужные чертежи и пропадали на некоторое время изобретатели. Опять-таки, всё в духе времени. Но что осталось неизменным, так это сократившийся до минимума турпоток. Война в Европе отсекла Французов и Англичан, beau monde никогда не интересовался советской Россией, а добираться из Нового света всё же далековато. Приезжали немцы, нашпионить и в командировки. Поэтому обедали в «Астории» не только иностранные туристы. 
Молодой человек в длинном фартуке разносил заказы. Он только что принёс за мой столик запечённого карпа, отчего-то не пользовавшегося здесь вниманием едоков, и уже спешил к другому клиенту, как остановился возле меня и положил возле тарелки записку. Едва я взглянул на неё, как какой-то незнакомый человек скользнул на свободное место рядом со мной.
— Это частный столик, — произнёс я по-английски.
— Мне плевать, — отрезал человек. — Я наблюдаю за тобой уже не первый день, мистер, тебя поразительно трудно застать на одном месте.
Я оценивающе взглянул на него. Нелепый, с маленькими дурацкими усами, похожими на зубную щётку, как носил фюрер Германии. По одежде он мог сойти за служащего высшего звена. Модный полувоенный френч из дорогого материала, невыглаженные, словно недавно были заправлены в сапоги брюки и добротная обувь. Черты лица грубоватые, глаза влажные и пронзительные, как у киношного шантажиста.
— Вы американец, — заключил он. — Южанин, судя по выговору. Мистер Борисов. Вы работаете на Сквибба, не так ли?
— Я не занимаюсь делами за обедом. Пошли вон. — Вновь по-английски произнёс я.
— Нет-нет. Вам придётся сделать исключение. Это дело чрезвычайной важности, оно касается фотографии.
Я продолжил заниматься разделкой карпа, не обращая на него внимания. Через минуту человек поднялся на ноги, его пристальный птичий взгляд был обращён на официанта, после чего он произнёс: — Я поджидаю вас у входа.
«Испортил аппетит собака, — подумал я. — Ну ничего».
Закончив обед, я подозвал официанта и попросил вызвать метрдотеля, сказав, что у меня к нему есть несколько слов.
— Товарищ, — произнёс я, когда метрдотель появился возле моего столика, — тут такое дело. Ко мне только что подсаживался какой-то неприятный тип, по виду самый настоящий гангстер. По-моему, он был вооружён и хочет меня ограбить. Не могли бы вы вызвать полицейского, я хочу сделать заявление.
— У нас приличное заведение, — спустя пары секунд невозмутимо ответил метрдотель.
— Товарищ, полицейского, вызовите. Живо!
Скорчив недовольную физиономию, служащий тихо произнёс:
— У нас нет полицейских, у нас милиция.
— Значит, вызовите милицейского, пока я тут не начал требовать консула, — на повышенных тонах стал требовать я, вынув из нагрудного кармана красно-бордовый американский паспорт.
Метрдотель стоял столбом и не сдвинулся с места.
Что ж, подобное очень легко лечится. Буянить и бить посуду категорически нельзя — дебошира сначала обезвреживают, но кое-что в ресторанах делать можно. Взяв столовый нож, я стал потихоньку стучать им об рюмку, постепенно наращивая амплитуду и силу удара. Через пять-десять постукиваний на столик стали обращать внимание гости заведения. И когда многострадальная рюмка готова была лопнуть, на плечо метрдотеля легла рука.
— Янкель Моисеевич, — что у вас происходит?
— Вот, Лев Михайлович, недоразумение выясняем, — спокойно ответил метрдотель. — Покушал, а платить не хочет. Милицией грозится.
Я преспокойно указал подошедшему товарищу ножом на соседнюю рюмку, под которой лежали три купюры: двадцать долларов и две по десять червонцев. Плата за карпа просто астрономическая. Возникла неловкая пауза, уверенный и наглый взгляд метрдотеля куда-то пропал, словно влага с раскалённого утюга и теперь он глотал воздух как недавно съеденный карп, прежде чем угодить на плиту. Подошедший незаметно махнул рукой метрдотелю, мол, исчезни и попросил разрешения присесть за столик.
— Прошу извинить наших работников, — медоточиво произнёс он. — Вышли во вторую смену, не спали…
Я бы добавил, голодали, приехали из Поволжья, семеро по лавкам, в смысле по торговым лавкам, а не полатям, судя по сытой роже, но выслушал всё до конца и вновь попросил вызвать службу правопорядка, в последний раз. Так как намерен обратиться за помощью к обедающим товарищам. Они уж точно не откажут. Тут, по проспекту Рошаля как раз участок расположен и двухсот шагов не пройти. Если поторопиться, то минут через десять аккурат успеют.
— Я лично вызову милицию, — снова тихо произнёс Лев Михайлович. — Не угодно ли будет пройти в мой кабинет и там обо всём поговорить?
— Я всё больше убеждаюсь в том, что вы сознательно не торопитесь вызвать милицию. Видимо, своё мнение мне придётся рассказать соответствующим службам, ни в какой ваш кабинет я не пройду и ещё, я сильно удивлюсь, если прибывший милиционер будет похож на дежурившего у центрального входа сержанта.
— Как вам будет угодно, — сказал Лев Михайлович, вставая. — Не желаете ли заказать что-нибудь? Например, десерт? Милиция может прибыть не так быстро, как вам бы хотелось.
— Два чая, пожалуйста.
Лев Михайлович кивнул официанту и когда тот подошёл, приказал:
Освободи столик, заменить скатерть и два чая.
— Минуточку, — произнёс я, вынимая фотоаппарат из портфеля.
Пара секунд раскрыть футляр, снять крышку объектива и сделать фото стола. Следующий снимок записки, аккуратно раскрытой ножом и вилкой. — На память.
Не прошло и тридцати минут, как за мой столик подсел суровый дядька-милиционер, одетый в тёмно-синею форму, представившийся лейтенантом, Дмитрием Андреевичем Хорошенко. Судя по возрасту и выслуге, ему б уже генералом быть, но служебные пути порой бывают неисповедимы. Высокий, опрятный, слишком худой для своих широких плеч, с обезоруживающий своей прямотой улыбкой и ястребиным взглядом. Тёмно-серые глаза смотрели открыто и изучающе едва мгновенье, чтобы тут же переместить фокус по сторонам. И делал он это не глазами, а коротким поворотом головы, прямо как ястреб.
— Чай? — предложил я.
— Не откажусь, — ответил Хорошенко.
Стоящий на столе холодный чай нам заменили.
— Так-с, — пробормотал милиционер, раскрывая планшет и вынимая лист бумаги с карандашом.
Я коротко пересказал свою историю и рассказал про оговор метрдотеля в отказе рассчитаться за обед.
— Деньги я положил на стол, под рюмку, — говорил я. — И сказанные мне слова довольно обидны. Я бы с вами в отделение проследовал и всё подробно написал.
— Можно и в отделение, — равнодушно сказал милиционер.
— Тогда нужно изъять купюры, которые я оставлял на столе. Это ж подтверждение моих слов, э-э-э…
— Вещественные доказательства, — подсказал милиционер.
— Именно! Вещественные доказательства, — повторил я. — Спасибо.
— А что, правда, американец? — в процессе беседы поинтересовался лейтенант. — По-нашему здорово шпаришь.
— Правда, приехал больницу детскую строить. «Осиновая роща». Каждый месяц по двадцать два ребятёнка на ноги ставим.
— Хорошее дело, нужное, — согласился милиционер.
Пару-тройку вопросов о возрасте, семейном положении и прочих отняли несколько минут. Допив чай и сделав соответствующие пометки на своём листе, Хорошенко пригласил обслуживающего официанта и потребовал вернуть деньги. Не тут-то было. Официант никаких денег в руки не брал и сделал «лицо кирпичом».
— Как же не брал? — возмутился я — Приборы со скатерти снял, и скатерть с купюрами забрал. У меня и доказательства есть, на фотоаппарат снял, — вынимая камеру из портфеля.
Пришлось вновь подойти Льву Михайловичу.
— Сколько там было, принесите деньги, — приказал он.
Деньги принёс метрдотель, две купюры по десять долларов и ворох по пять, по три рубля и даже «шахтёр» присутствовал.
— Это не мои деньги, сказал я. Я расплачивался другими. Фото, — поглаживая фотокамеру, — есть.
— Не устраивайте цирк, — зло сказал Лев Михайлович. — Выручка сразу сдаётся в кассу. Невозможно отыскать именно ваши деньги.
Я присмотрелся к долларам и сказал:
— Что-то они какие-то не такие. Фальшивые, что ли?
Хорошенко суровым взглядом окинул работников ресторана и покачал головой:
— Фальшивые денежные знаки это серьёзно.
— А может, это у скандального клиента фальшивые деньги? — предположил Лев Михайлович. — Всем известно, что вор кричит громче всех.
— Что может быть проще, — сказал я. — Товарищ милиционер опечатает кассу и у себя всё проверит в присутствии специалистов.
— Нет! — вскрикнул метрдотель.
— Что? — Голова Хорошенко вывернулась градусов на двести, не меньше.
— Невозможно опечатать и забрать кассу, — сквозь зубы пояснил Лев Михайлович. — Касса сдаётся в конце рабочего дня. У нас ещё ужин впереди. Спецзаказ.
— Очень похожи на фальшивые. — Твёрдо произнёс я, присмотревшись к купюрам ещё раз.
— Этим займётся ОБХСС, — резюмировал Хорошенко.
Лев Михайлович наклонился к моему уху и произнёс:
— Я выполнял приказ, и сделать ничего не мог. Что вы хотите?
— Банкет на послезавтра в полдень, на двадцать четыре персоны. Двое взрослых, остальные дети. В меню только лучшее мороженое. Не бесплатно, конечно, и деньги можете принять как аванс.
Из «Астории» мы вышли с Хорошенко вместе. Кушать я тут точно больше не буду, а плевать в мороженое детям — нет никакого смысла. Они ни в чём не виноваты.
— Ну что, в отдел? — спросил лейтенант, — или и тут ошибочка вышла?
— Нет никакой ошибки, Дмитрий Андреевич. Вон, тот крысёныш с усиками, на лавочке сидит. Только сдаётся мне, удостоверение у него покрасивее твоего будет. Так что поехали в отдел.
— Пешочком, мил человек. Кто ж мне автобус на такую хрень выдаст? Была б банда, али разбой вооружённый, тогда может быть и сподобились. Тут недалеко.
— У меня машина на улице Связи стоит.
— Плохо ехать, всяк лучше, чем хорошо идти, — изрёк народную мудрость Хорошенко.
В отделении я написал заявление, которое, как мне кажется, никогда не увидит света. Дмитрий Андреевич его принял, поставил входящий номер и положил в папку.
— Не беспокойтесь, товарищ. Милиция во всём разберётся, — произнёс он дежурную фразу.
— Кому будет поручено вести дело?
— Всяк уж не я, — улыбнулся он. — Меня с завтрашнего дня на повышение, так сказать. Из центра на окраины. В Кабаловку, до самой пенсии. А тут уж сыщут кого помоложе, да порасторопнее. Вы оставьте адресок и как с вами связаться.
Я написал номер телефона на клочке бумаги и Хорошенко положил его в папку, к заявлению.

Отредактировано Алексей Борисов (08-03-2021 18:54:50)

+6

32

***

Уже прибыл в санаторий, я стал раскладывать почту по датам и вскрывать.
«Здравствуйте, пишет вам бывший сержант 20-й ТТБР Мокроусов Сергей Владимирович, двадцатого года рождения. Прочёл на днях вашу статью в газете об искалеченных на финской войне. Очень запала мне в сердце фраза, что жизнь человеку дана одна и потеря ноги, не повод опустить руки. Мне посчастливилось выжить в бою за городок Турта, а многие мои однополчане остались там. Не стану докучать вам рассказами о госпиталях и бедах, которые пришлось пережить, хотя выговориться порою хочется. Проживаю я в деревне Пустошково, что возле станции Марково. Там я и подобрал выпавшую из поезда газетку и узнал адрес. Спасибо, что проявляете о нас заботу и мастерите протезы. Низкий вам за это поклон». Подпись.
Всего двадцать два письма. По большому счёту, я и не надеялся, что статью опубликуют. Уж слишком мало в ней было патриотических лозунгов и прочей мишуры. Ни теперь, ни тогда, когда вляпался в одну историю я не видел особого смысла в том, как жизнь валит неприятности на человека, их не заслуживающего, а разные мерзавцы ведут существование сладкое и подолгу безмятежное. Жизнь вообще несправедлива, а к людям с ограниченными возможностями несправедлива вдвойне. Мало кто, из потерявших какую-либо конечность, может сказать, что государство их не бросило, помогает всеми силами и обещает дать больше. Нет и ещё раз нет. Ни одному обществу не нужны калеки. Даже в стране всемирного равенства не смогли обеспечить достойной жизни, что уж говорить про те места, где закон джунглей стоит краеугольным камнем. Да, пожалуй, простыми словами всего этого не опишешь. Я бы мог сказать, что с ретроспективной точки зрения, все наши усилия, ровно, как и усилия многих других людей, неизбежно должны сойтись. Но здесь я неминуемо дал бы повод приобщить психологический детерминизм. Причина и следствие. Своей статьёй я извлёк на свет божий весь этот ужас проблем изувеченных войной, и выложил перед людьми если не единственный, то вполне рациональный выход. Почти сорок семь тысяч инвалидов. Возможно, многим это не понравится — я имею в виду общественное мнение, заставляющее нас годами хранить в тайне секреты подобного рода, о чём, кстати, свидетельствует какое-то табу на подобные исследования. Но если ничего не предпринимать, проблема лишь глубже опускается в землю и скоро начнёт выпускать корни, которые уже ни чем не выкорчевать. Идущий в бой солдат будет понимать: случись что-нибудь — он никому не станет нужен.
Понятно, что в статье все углы были стёсаны, а цифры размыты обобщающими словами. Я просто рассказал о небольшой артели, занимающейся производством протезов и части продукции, которую отдают совершенно бесплатно. Насколько мне было известно, подобных предприятий в СССР было отнюдь не единицы. Но вся беда для инвалидов заключалась в том, что редко кому удавалось сделать коленный узел. Не было таких технологий, да и использовавшийся материал зачастую не подходил. В подавляющем большинстве протезы делали из дерева, как сотни лет назад. Редко кто мог применить алюминий и сплавы, не говоря уже о сталях, пластмассах и даже губчатой резине. Про имитацию стопы и вовсе не заикались, просто дорого всё это. А для человека с физическим ущербом каждый рубль на счету, так как варианты, куда он может приложить свой труд, сильно ограничены. Конечно, среди двадцати двух писем не все были такими дружелюбными и лаконичными, как писал сержант. Встречались и оскорбительные, два письма написали дети, переживающие за родителя, который пьёт и бьёт. Было письмо матери, выхаживающей сына, оставшегося без обеих ног. Разные письма были. Многие без слёз не прочесть. Отложив письмо Мокроусова, я вызвал Раппопорт.
— Рахиль Исааковна, — указывая на стопку конвертов, где скрепками к ним были закреплены письма, — работа по вашему профилю. Постарайтесь на каждое ответить, хотя бы кратко. Сочувствуем горю, ждём вас для снятия размеров, сто рублей на дорогу, за три дня делаем протез, обеспечиваем жильём и высокооплачиваемой работой на время ожидания. Можно взять одного сопровождающего. Письма отправить с уведомлением, заказные.
— Можно я медсестёр привлеку? — спросила Раппопорт, забирая корреспонденцию.
— Привлекайте.
Спустя полчаса Рахиль Исааковна вновь появилась у меня.
— Я тут стала писать ответы и запнулась над вашими обещаниями. Если не секрет, какой высокооплачиваемой работой обеспечим приехавших инвалидов? Про жильё даже не спрашиваю, видимо вы решили скупить близлежащие деревни.
— Рахиль Исааковна, с каких это пор вас стали интересовать такие вопросы?
— Если я подписываюсь под ответом, то и ответственность как бы ложиться на меня.
В принципе, вполне резонно. Можно и пояснить.
— В прошлом году на окраине Старожиловки мы прибрали к рукам старые конюшни. Они у нас числятся, как объект 17б. В рабочем посёлке с тридцать шестого года уже вовсю трактора используют, у них своя станция МТС и эти конюшни для них, как пятое колесо в телеге. Сараи растащили бы на дрова, а так сельсовету самосвал, а нам огороженная территория. Постройки, конечно неказистые, да что там говорить, в аварийном состоянии. Но за зиму кое-что отремонтировали. Сейчас в этих конюшнях цех по производству топливных брикетов из всякого дровяного мусора и горы опилок с торфяной пылью. Работают там два товарища из местных. Завтра туда доставят пару станков с циркуляционной пилой, станок для производства гвоздей, пяток-другой столов и люди могут начинать собирать полеты и сбивать ящики. Эту работу с пневматическим гвоздезабивным пистолетом можно выполнять одной рукой. Поставим три-четыре контейнера, как для строителей — вот и жильё. Удовлетворены?
— А можно личный вопрос?
— Валяйте.
— Родственник Елизаветы Абрамовны, пристроился как-то в «Осавиахим», а у нас тоже есть мальчик. Ничуть не хуже Лизкиного Соломончика.
Ага, работой для инвалидов она заинтересовалась. Раппопрот замечательный работник, но хитрожопая…
— Я слышал, — прикидывая, как бы получше донести мысль — на Ижорском заводе есть вакансии в горячий цех.
— Мистер директор, — Рахиль Исааковна выхватила платок, — у Яшеньки зрение как у тетерева. Какой горячий цех? Он оступится и упадёт в яму.
— Тогда не вижу другого выхода, как устроить мальчика в офис Генерального Почтмейстера Джеймса Фарли. Тёплый кабинет, три сотни долларов, никаких ям. С отправкой корреспонденции Яшенька справится?
— Вы чудо, мистер директор! — и через секунду: — Опять издеваетесь?
Я прислонил указательный палец к губам:
— Т-с-с-с. Какие шутки? Восемнадцатого числа у Андерсона и Болта заканчивается контракт, они покидают Советский Союз. Мальчик может поехать с ними. Заодно язык выучит.
— Яшеньку никто не отпустит отсюда. Да и как он доберётся до этого Вашингтона?
— На подводной лодке.
— Азохен вей! Он плавать не умеет.
— Рахиль Исааковна, вы уж определитесь.
— А может, всё-таки в «Осавиахим»?
— Подметать аэродром, которого в помине нет?
— А что в этом плохого?
— Товарищ Раппопорт, идите и занимайтесь порученным делом и сами спросите у вашего мальчика, куда он хочет: на озере комаров считать или в Вашингтоне кареглазым хасидкам… ну, вы поняли.

Отредактировано Алексей Борисов (09-03-2021 23:28:28)

+4

33

***

Около шести вечера я вышел прогуляться к озеру. Подышал лесным воздухом, побросал на радость карпам оставшуюся после ужина перловку у бережка и направился к корпусу. Возвращаясь, я заметил двух «С». Они стояли прислонившись к одной из белых колонн, напротив входной двери и пытались отдышаться. Парни явно были чем-то напуганы и ожидали моего появления по лестнице.
— «Сахар», — сказал я, отметив, что обычно коротенькая чёлка его пшеничных волос выглядела слипшимися спутавшимися иголками, и лоб лоснился от пота. — Что стряслось? Решили бег с препятствиями устроить? Так если девать энергию некуда, разомнитесь колкой дров.
— Доктор Майоров уже выехал, — произнёс «Сахар».
— Доктор сказал, чтобы вы ехали с нами! — быстро проговорил «Соль», похоже, совладавший со сбившимся дыханием. — Немедленно!
Решительно ребята пребывали в состоянии, не располагавшими к каким-либо объяснениям, так что я лишь попросил их минуту подождать — с тем, чтобы иметь возможность хотя бы переодеться. Какое-то мгновение я думал, что быть может, нечто стряслось с товарищем Сергеем. Безусловно, отчасти это могло оправдать поспешность, с которой парни выдвинули требования. Но видимо всё было куда серьёзнее.
— Куда мы едем? — спросил я.
«Соль» посмотрел на часы и произнёс:
— На аэродром. Через двадцать минут должен приземлиться самолёт с товарищем Ждановым. Андрею Александровичу стало плохо. Он приказал пилотам не возвращаться в Москву, а лететь в Ленинград и вызвать вас.
— Вы можете связаться с самолётом и предать, что бы он садился на военный аэродром в Левашово?
— Самолёт и так сядет там. Вы должны взять с собой лекарство, которое спрятано в сейфе.
— Откуда вы знаете про лекарство, — остановившись в дверях кабинета, спросил я.
— Мистер, — почти прошипел «Соль», — сейчас не время.
— Да, сейчас не время, — согласился я. — «Соль», бегом в гараж и заводи медицинский автобус белого цвета, где нарисован красный крест. Ещё раз, красный «Уайт» для пожарных, белый «Уайт» для медиков. В автобусе всё необходимое для перевозки и подъезжай к входу. Ты, «Сахар», понесёшь кейс, а я вызову дежурную сестру.
— Вирга, — нажав на кнопку «Регистратура» — дежурную сестру на выход и подготовь палату номер «0». Там сейчас Электрина Стоцкая, её уже можно переводить в общую. И готовь на всякий случай барокамеру. Думаю, кислород не повредит.
— Будет исполнено, товарищ директор.
— «Сахар», отвернись и закрой глаза.
— Это ещё зачем?
— Я в сейф полезу. Неужели ты думал, что код сможешь подсмотреть?
— Больно надо, — обижено ответил «Сахар» и отвернулся.
Выложив стальной ящичек на стол, я предупредил:
— Какие бы не случились обстоятельства, забрать лекарство могу только я. Если кто-то станет просто просить подержать кейс, стрелять без предупреждения. Даже если это по внешнему виду очень знакомый тебе человек. Всё понял?
«Сахар» кивнул.
— Правой ты стреляешь лучше. Вытяни левую руку.
Как только боец протянул руку, я тут же защёлкнул на его запястье браслет. На лицевой стороне были две кнопки: красная с надписью «SOS» и зелёная с рисунком микрофона.
— Радиус действия пять миль для сигнала бедствия и миля при режиме сообщение. В первом случае просто нажать и отпустить. При голосовом сообщении нажимать на зелёную кнопку постоянно.
— Может, наручниками пристегнуть? — спросил «Сахар».
— Я отсеку большой палец перочинным ножом с кисти за тридцать секунд, профессионал за пять. А так есть шанс, что ты успеешь нажать кнопку. Пошли.
Не прошло и пяти минут, как мы сидели в машине. От санатория до аэродрома дальней бомбардировочной авиации чуть больше четырёх с половиной километров. И судя по всему, приехали мы вовремя, а вот самолёт, как и лечащий врач Жданова задерживался. На укатанное грунтовое поле ПС-84 приземлился с пятиминутным опозданием. Первый секретарь был бледен, с мокрым лбом и еле стоял на ногах, но категорически стал отказываться от носилок. Едва он ступил на ступеньку трапа, как ноги его подломились и если бы не расторопность Белова, опал бы как озимые.
— Помогите, — попросил он.
Ребята бросились на помощь охраннику, Жданова уложили на носилки и по моей команде занесли в автобус. Место лежачего было устроено так, что неровность дороги и вибрации кузова не сказывалась на нём никоим образом. Это особенно важно при переломах, а так, просто дополнительный комфорт. Несмотря на обморок, Андрей Александрович быстро пришёл в себя без всякой помощи.
— Всё в порядке, голова закружилась, — произнёс он, пытаясь осмотреться. — Температурю, простыл, наверное.
Я тем временем взял его за руку и, не обнаружив браслета, с удивлением посмотрел на Жданова.
— Андрей Александрович, — хотел я задать вопрос, но Жданов, похоже, понял, о чём я хотел спросить.
— Отобрали, у Зиночки отобрали. У ней жуткий ревматизм, я дал поносить.
Кто мог отобрать пустяковый прибор у жены первого секретаря горкома я даже не стал спрашивать. Просканировавший Жданова «самородок» выявил у него кучу новых заболеваний, где повышенное давление было наименьшим злом. Нынешнее состояние обуславливалось аритмическим вариантом ишемической болезни сердца и перенесённым инфарктом. Последние часы он держался исключительно на резервах заложенных природой.
— Олечка, приготовь ка две таблетки аспирина на стакан воды, а как Андрей Александрович выпьет, кислородную маску, — попросил я медсестру и тут же дал распоряжение: «Сахар», кейс. Живо.
Надавив на кнопку, я раскрыл стальной сундучок и вынул из него дозатор для таблеток. Размером с самописку «parker-35», дозатор был снабжён светодиодом голубого цвета, который тускло засветился, едва я взял предмет в руку.
— Андрей Александрович, откройте рот и положите капсулу под язык. Через минуту она рассосётся.
Нажав на кнопку, из кончика дозатора выпала таблетка.
Ночью я был на Корабле. Анализ крови, который был взят у Жданова, показывал все признаки болезни сердца и добравшийся до санатория Майоров даже не удивился. Не удивился он и тому обстоятельству, что организм первого секретаря недавно подвергался интоксикации. Понятно, что это не моего ума дела, но терять союзника такой величины я не собирался. Ещё один вопрос возникал по поводу сопровождения. Чиновника высокого ранга одного не выпускают. Даже если у него назначена конфиденциальная встреча с товарищем по партии и куртизанками на борту яхты, помимо охраны с ним всегда есть немалое число представителей различных служб, медицинской в том числе. Сопровождали Шинкарёв, Минкин, Королёв, ещё несколько замов, которых я не разглядел, а врача не было. Вообще существует протокол перемещений, который не нарушается, и если какого-то служащего по какой-то причине нет, ему находят замену. Сдаётся мне, Андрей Александрович кому-то сильно помешал. Ведь иногда и делать ничего не надо: так, опоздать на минутку в одном месте, задержаться дольше положенного в другом. А эффект снежного кома и заключается как раз в этом. Налипает и налипает, постепенно, по чуть-чуть, и  итог: громада снега достигает критической массы.
«Корабль, пожалуйста, на основании сканирования Помощника синтезируй лекарственное средство для поддержания здоровья объекта «Жданов» в тридцать процентов идеального образца. Форма препарата эллипсоидные капсулы, цвет золотой, вкус горьковатый. Курс приёма рассчитай из еженедельного приёма на три земных года».
«Выполнено».
«Корабль, пожалуйста, напечатай средство противодействия от проникающих предметов в виде жилета под номером 77-2».
«Выполнено»
«Есть ли какая-нибудь срочная информация?» 
«Поступил звонок с аппарата «9» от объекта «Билл Фунт»
«И что там в Питерсберге? Задержка с отправкой танкера или у старика закончились его любимые кубинские сигары?»
«В газете Washington Times-Herald, объект «Джозеф Дэвис» опубликовал статью о Югославии. Объект «Билл Фунт» выписывает эту газету и был информирован о необходимости искать соответствующую информацию до двадцать пятого числа мая месяца».
Ничего не скажешь, оперативно сработали. Интересно, как они будут доказывать невиновность Файмонвилла, если он ещё так и не прибыл в США?
«Корабль, 24 мая сообщите объекту «Джозеф Дэвис» о гибели в 6:00 линкора «Худ» в точке с координатами 63°20’с.ш. и 31°20’з.д. с расчётом времени через десять минут после события».
«Принято к исполнению».
«Есть ли возможность сделать запись боя по указанным координатам со спутника? И если да, то смонтировать тридцатиминутное видео с высоты шестьсот метров над уровнем моря и распечатать на киноплёнку».
«Принято к исполнению».

Отредактировано Алексей Борисов (10-03-2021 18:26:01)

+7

34

4.Пять минут.

Рассвет застал меня на площадке. В последние дни весны птицы чирикают и заливаются посвистом как-то по-особенному красиво, словно бояться упустить последний шанс отмеренной самой природой для продолжения рода. Всё чаще можно заметить свитые гнёзда, носящиеся взад-вперёд пичуг, перепрыгивающих с ветки на ветку синичек и подозрительное шевеление в переплетённых ветвях малинника. Возле озера, метрах в трёхстах от корпуса санатория и пятидесяти от аллеи располагался домик для слуг. Бывший скромный бревенчатый сруб был разобран ещё в самом начале реконструкции санатория и на его месте построен коттедж, совершенно не впечатлительный в размерах, но чересчур авангардный с точки зрения архитектуры сороковых годов. Возведён Кораблём, так как с земными технологиями такое зодчество не провернуть ни сейчас, ни через двести лет. Все отчего-то называли его оранжереей, наверно, из-за обилия стекла в стенах, дёрна на крыше и зелёных насаждений вокруг. В этом домике я и ночевал. По сути, это была просторная спальня, маленький кабинет, более чем скромных размеров кухня и комната для гигиены с прихожей. Туда удобно было приходить со стороны площадки и ни у кого не вызывает подозрений, когда я возвращаюсь к санаторию. Подходя к корпусу, я заметил стоящую на стоянке машину Жданова. Вчера я как-то не обратил внимания, но видимо водитель последовал за нами, так как заместители первого секретаря остались дожидаться своих транспортов на аэродроме. Однако машина стояла закрытой, и шофёра нигде не было.
— Я его в приёмном покое поместила, — сказала Вирга, когда я поинтересовался судьбой водителя Жданова.
Ночью к нам редко кого привозят. Всё же детская специализированная больница, но если в окрестностях что-нибудь случится серьёзное, то тогда ждём. Вообще ближайшая станция скорой помощи находится в Парголово, там же и больница. И врачи там хорошие и оборудование, благодаря нам на самом высоком уровне, и кареты скорой новые. Но если возникает сомнение или затруднение в постановке диагноза, взрослого пациента могут привезти к нам. Детей по нашему профилю везут без всяких вопросов. Такая у нас существует договорённость. Отсюда и свободное помещение приёмного покоя.
— Хорошо, только не забудь объяснить правила для столовой и передай завхозу, что я распорядился выдать принадлежности для душевой. Полотенце, мыло, бритву, зубную щётку и прочее. Раньше девяти он не уедет.
В свой кабинет я заходить не стал. Там сейчас расположился по моему приглашению Майоров, так что, поднявшись по лестнице, я сразу направился к палате «0». У двери, на диване сидел Белов и кажется, дремал; но стоило мне подойти чуть ближе, как его рука потянулась к поясу, а только потом открылись глаза. Интересная у него реакция. Такое впечатление, что его действия на уровне въевшихся рефлексов. Такое часто наблюдается у беспризорников, когда от чуткого сна зависит выживание. Нет ничего проще, обокрасть находящегося в состоянии сна человека и у тех, кто изучал школу жизни на улицах, очень развито чувство собственности: своё — не отдам.
— Доброе утро, — поздоровался я. — Подменить?
— Доброе. Не положено, — отрывисто произнёс Белов, стараясь подавить предательский зевок.
— Тогда для тебя подарок, — протягивая завёрнутый в бумагу свёрток, произнёс я. — Последняя разработка лаборатории DuPont. Модель экспериментальная. Никому ни гу-гу. Ляпнешь, рано или поздно клубок размотают и хороший человек пострадает. Жилет держит выпущенную в упор пулю из маузера.
— Мне это ни к чему.
— Очень даже к чему. Андрею Александровичу делали промывание желудочно-кишечного тракта не от хорошей жизни и сам знаешь, что если не получается зайти через дверь, то влезут в окно. А эта штука, не дай бог, позволит тебе выиграть одну-две секунды. Что в твоей работе не так и мало.
— Неужели и вправду? А если из карабина?
— Белов, а почему сразу не из пушки?
— Спасибо, — принимая подарок, сказал Белов. — Не обижайтесь, товарищ. Я так спросил, для общего развития.
— Для общего развития читай книги, — сказал я и зашёл в палату «0».
Жданов лежал с открытыми глазами и смотрел на прозрачную трубочку капельницы. Жидкость из бутылки потихоньку отдавала своё содержимое, и раствор по трубочке стекал к игле, воткнутой в вену прикрытой пластырем. Не особо приятное зрелище чем-то завораживало первого секретаря. Он понимал, что здоровье, а может быть и сама жизнь сильно зависят от этой непрочной трубочки и стальной иголочки. Прямо как у сказочного Кощея: сломай иголку и конец.
— Физкульт привет, Андрей Александрович, весело произнёс я. — Кажется так, в Советской России приветствуют друг друга спортсмены?
— Можно и так, мистер Борисов. Обычно, достаточно просто пожелать доброго утра.
— У меня три новости. Начну с самой плохой. У вас был инфаркт. Вторая плохая новость в том, что вы получили отравление — я посмотрел на часы — двенадцать часов назад. Хорошая новость в том, что неприятности остались позади.
Жданов лежал, прикусив нижнюю губу. Когда он волновался, эта привычка прижать передними зубами плоть преследовала его, и сколько он не пытался перебороть её, иногда она проявлялась в период исключительного переживания и волнения. Наконец он справился с собой.
— Каким ядом? — спросил первый секретарь горкома.
— Установлением состава яда будет заниматься специальная лаборатория. Все анализы находятся в опечатанном контейнере в непроницаемой среде с необходимой для сохранности температурой. Майоров наверняка ответит на ваш вопрос.
— Но вы же знаете?
— Что вы, мистер Жданов. Откуда? Я ядами не занимаюсь, напротив, изыскиваю, так сказать, противоядия. Всем известно, что любое лекарство это яд. Просто мало кто разбирается в дозировке. И если я подумал, что из семян клещевины можно синтезировать рицин, то это только мои придумки.
— Я вас понял, мистер Борисов.
Жданов немного поёрзал, стараясь чуточку приподняться. Поняв его проблему, я помог переложить подушку.
— Вас, наверно интересует судьба того уникального прибора, который мне передал Лёша Кузнецов? — наконец спросил он.
— Нет, мистер Жданов. Не интересует. Вы правильно подметили, что прибор уникальный. В мире их существовало несколько штук и, насколько мне известно, только один мой пациент носит его безо всяких проблем. Просто у него нет семьи, в нашем понимании. У него есть только его Бог и его вера. Но мы отвлеклись. К сожалению, результат моего пятнадцатилетнего труда вчера был истрачен. Я хотел бы поблагодарить вас, за всё содействие, которые оказывали мне. Знаете, как бывает, ты влюбляешься в молодую и красивую девушку, делаешь ей предложение, объявляешь о помолвке, женишься на ней, наконец. Всё хорошо, все довольны, но проходит время и некогда милая девушка становится сварливой бабищей. Думаю, я совершил ошибку, предложив свои услуги вам. Мистер Жданов, последние несколько дней меня стали преследовать люди, прикрывающиеся столь значительными удостоверениями, являющиеся если не олицетворением власти, то где-то очень близко у Олимпа. Дошло до угроз. Каждый раз планка поднимается всё выше и выше. Мне не хочется остаток жизни просидеть взаперти.
Андрей Александрович задумался, а потом внезапно преобразился. Таким я его никогда не видел. Серьёзный, рассудительно-спокойный, взвешенный и ту нате вам!
— Разве я похож на сварливую бабищу? — с иронией спросил Жданов. — Напротив. — Жданов сотворил на лице комичную физиономию, которую не каждый актёр в состоянии сделать экспромтом — Хотите, я даже улыбнусь (один глаз стал смотреть вправо, а другой влево и вверх). Могу и сплясать, если подыграете.
Его находчивость восхитила меня. Как человек, умеющий оценить хорошую шутку, я начал улыбаться. Мои плечи стали вздрагивать от сдерживаемого смеха. Откинув голову, и хлопнув ладонями себе по ногам, я так захохотал, что лицо у меня покраснело, а на глазах выступили слёзы. Казалось, никогда в жизни мне не приходилось так смеяться, да просто заливаться от смеха над этой нехитрой шуткой. Андрей Александрович тут же поддержал хохот, да так, что игла из вены чуть не выскочила. Отсмеявшись, я продолжил.
— Может и не похожи. Но умоляю вас, не делайте больше так.
— Так? — глаза снова заиграли.
— От своего лица и от лица горкома партии я обещаю, что мы во всём разберёмся.
— Когда-то в Карсон-Сити решили повесить вора, за то, что он украл пятнадцать фунтов золота и его повесили. А на следующий день, пропажа была обнаружена. Термиты подточили пол в здании банка и мешок провалился. Правда про термитов или нет, не играет ни какого значения. С того света человека не вернёшь. Но беднягу не оставили висеть сутки на потеху, вынули из петли и похоронили как честного малого.
— Я дам команду и вам выпишут удостоверение. Поверьте, никто не сможет и близко подойти к вам.
— Обещаете? — Я попытался повторить фокус с глазами, но понятно, что ничего не получилось. Тут опыт нужен.
Жданов покачал головой, мол, не получается, и подтвердил обещание.
— В таком случае, завтрак в восемь ноль-ноль и можете продолжать работать. Ежедневно ходьба два километра, дыхательная гимнастика и раз в неделю особые таблетки. Я постараюсь вести наблюдение, да и вы не забывайте приезжать, с супругой. К примеру, перед поездкой в Сочи. Если вы не измените свой режим работы, я могу и не успеть. До встречи за завтраком, Мистер Жданов. Буду признателен, если вы согласитесь перед отъездом на общий снимок с нашими маленькими пациентами.
Едва я вышел из палаты, как меня чуть не сбил Майоров, в кальсонах, нательной рубахе и ботинках.
— Сталин, Сталин на проводе, — прохрипел он.
— Вы так не шутите, коллега, — грозно сказал я. — Вы хотели сказать у аппарата. Правильно?
— Да, да, у аппарата. Сказали пригласить Андрея Александровича.
Вежливо отодвинув Майорова, я проследовал в приёмную и с панели, где у Юли выстроилась батарея телефонных аппаратов, снял самый крайний, радиотелефон размером с кухонную тёрку. Включил клавишей питание и уже в кабинете положи трубку обычного телефона на аппарат. Спустя минуту после встречи с Майоровым, я вновь оказался в палате «0». Жданов пытался встать и выдернуть иголку капельницы.
— Андрей Александрович, лежите. Нужно немного обождать, лекарство дозировано. Вот трубка. — Я показал на себе, как пользоваться и передал прибор Жданову, после чего вышел.
***

Сталин говорил как всегда глуховато и медленно. Ему не надо было повышать голос или переспрашивать у собеседника, услышал ли он посыл или нет. Создавалось впечатление, что вождь заранее знал ответ, что характеризовало его как грамотного философа, строившего диалог на своих правилах. Он настолько набил руку в телефонных общениях, что на другом конце провода после первых его слов просто тухли. А всё объяснялось тем, что Сталин настолько тонко чувствовал интонации, что создавалось впечатление, что у него на столе как минимум видеотелефон, а оппонент опутан датчиками детектора лжи. Тем не менее, ничто человеческое ему было не чуждо. Зная, что самолёт со Ждановым совершил посадку на другом аэродроме, он проявил заинтересованность, вернее сделал вид. Иосиф Виссарионович уже через час был проинформирован, что первого секретаря горкома Ленинграда эвакуировали на машине скорой помощи и дела были настолько плохи, что Жданов вывалился из самолёта. Сообщили так же, что везли его в самую ближайшую больницу, детскую, совершенно не готовую к приёму такого больного и такого ранга чиновника. И Сталин перед разговором дал распоряжение отправить в Ленинград пару медицинских светил, дабы своим компетентным взглядом через них оценить ущерб здоровья одного из вождей партии. Тем не менее, он вежливо поинтересовался, как обстоят дела с лекарственными препаратами, не нуждается ли он в чём-либо, не нужна ли ещё какая-нибудь помощь и вдруг, неожиданно для себя услышал, что Жданов разговаривает лёжа в постели, находясь под капельницей, и его плохое самочувствие вызвано острым отравлением. Но всё позади, первая, попавшаяся по дороге больница, со своей задачей справилась и он, буквально через час-другой после завтрака уже будет в Смольном. Сталин ещё раз переспросил, отравление ли у товарища Жданова и, получив вновь утвердительный ответ, пожелал скорейшего выздоровления и положил трубку. Жданов мог биться об заклад, что трубку опустил не плавно, как это он всегда делал, а с силой, недовольно и грубо. Вождь не любил, когда ему крутят дули, докладывая непроверенную информацию.
По окончании разговора, Жданов позвал меня и, отдавая радиотелефон, заинтересовался, откуда такая интересная штука.
— Я как-то увидел, как нью-йоркский полицейский сообщил о страшной аварии из своей машины. Навёл справки, пообщался с некоторыми изобретателями и выкупил пару-тройку интересных идей. Но все эти идеи, не шли ни в какое сравнение с мыслями одного русского выдумщика, Куприяновича, если я не ошибаюсь. Вкупе получилось то, что вы держите в руках.
— И это имеет распространение?
— Мистер Жданов, общество, даже такое, как американское, ещё не доросло до этого изобретения. Может, лет через десять-пятнадцать, а пока, такая штуковина слишком дорога. Дешевле оторвать от дивана свой зад и отыскать телефонную будку, чем купить подобную игрушку. Тем не менее, в вашу машину её поставить необходимо. Не исключено, что для этого мне придётся посетить Смольный и пообщаться с несколькими парнями, которые обеспечивают вашу связь.
— Это легко устроить, мистер Борисов, — явно заинтересовавшись, ответил Жданов.
Тем временем, пока шёл разговор, я дал команду на отключение всех функций медицинской кровати. Пациент не чувствует этого, эйфория притекающего здоровья распознаётся человеком первые три-четыре часа, потом нервная система привыкает. Некоторое время подобное состояние становится нормой, как после приёма лекарств, а дальше всё зависит от общего состояния организма. Детям, обычно, для победы над заболеваниями, сутки нахождения в этой кровати достаточно. А вот с возрастом иммунная система не так хорошо работает. Если всё упростить, то мы как песочные часы, а дальше думайте сами.
— Это должны быть надёжные парни, — я счёл нужным напомнить прописные истины, и видимо зря. Окончание фразы «так как только они будут знать кодировку» — первый секретарь даже не воспринял. Жданов посмотрел на настенные часы, и я понял, разговор закончен.
— Пусть этим займётся товарищ Сергей, — только и сказал он. 
Жданов уже вошёл в рабочий ритм. Его интересы оттеснили восстановившееся на время здоровье и мысли простирались в иные, от царства Асклепия дали. Спустя минуту медсестра сняла капельницу, потом занесла одежду. Дежуривший терапевт, Мила Вильевна, светловолосая, высокая валькирия с фигурой как кегля для боулинга осмотрела пациента, измерила давление и признала его годным для выписки. Стетоскоп , которым она слушала работу сердца, на её груди не свисал, как у врачей мужчин, а зазорно торчал вперёд, словно покоился на полке. Глаза у неё были полны жизни, уверенные в себе и стреляющие, как отмечали прошедшие через её руки. Но даже крупный калибр сдвоенного орудия не пронял Жданова, в мыслях он был уже далеко. Через какое-то время появился наш рейсовый автобус из Ленинграда и в санатории запустился механизм начала рабочего дня. С сотрудниками привезли и новых маленьких пациентов.

Отредактировано Алексей Борисов (12-03-2021 02:27:22)

+4

35

— Шеф, из отпуска вернулся наш огнеборец и, похоже, с подарками, — сказала Юля, закрывая поднос со стаканами.
— Правый, — не раздумывая выбрал я.
— На этот раз не угадали.
Не говоря ни слова, я вытащил из сейфа банку с малиновым джемом и демонстративно водрузил её на стол.
— А так?
— А так, вам с лимоном, — сказала она, забирая одной рукой джем, а второй ставя громоздкий подстаканник с гранёным стаканом на стол. — А что это у вас на столе?
— Как видишь, карта.
— Я вижу, что карта, даже представляю, где протекает эта река — Юля провела сверкающим от лака ногтем по извилистому руслу — Карлин.
— Я тоже умею читать, — указав пальцем на надпись вверху карты. — Вообще-то, это в Неваде. Эту территорию я выкупил в тридцать девятом. Только ты не обратила внимания, что карта с рекой лежит поверх другой карты, с надписью.
Убрав верхнюю карту, я представил к осмотру лежащую под ней. Здесь запасы золота на сто лет добычи, а на той, где ты водила пальцем, всего лишь нефть.
— Нефть — это тоже золото, только чёрного цвета и совсем жидкая.
— Может быть. Только зачем мне сначала добывать нефть, а потом продавать её за золото, если я сразу могу добыть золото?
— Тогда ты рой золото, а я стану копать нефть. Карта моя?
— Забирай. Ещё не известно, есть ли там нефть. Эта карта Ллойда Счастливчика.
— А откуда она у вас?
— Есть такая компания Newmont Mining Corporation. В далёком шестнадцатом году Уильям Бойс Томпсон основал её и занялся инвестициями. В России его знают как полковник Томпсон, он был членом мисси Американского Красного креста. С ним плотно сотрудничала Екатерина Брешковская. Почётный полковник помогал Керенскому, потом большевикам, но основная его задача состояла в сборе данных по полезным ископаемым. Он был не из тех, кто предлагал золотые горы тем, кого отправлял в преисподнюю и частенько их не выплачивал по причине преждевременной кончины получателей. Люди ему доверяли. Ллойд Счастливчик, тот самый бакинский геолог Ротшильдов, работал на него и совершил трёхгодичную экспедицию, составив более пятидесяти карт, два тома записок с замерами и пробами. А ещё он припрятал свой блокнот, данные с которого не вошли ни в отчёт, ни в карты. Не странно ли?
— Для себя старался, — улыбнулась Юля.
— А ты как думала, капитализм он такой. Не отходя от темы, я владею частью этой компании и родственники этого Ллойда, эмигрировав в США, вышли на меня с предложением. Андерсон привёз для меня документы, и только сейчас появилось время, разобрать их.
— А тут я, с чаем, — улыбнулась она.
— А тут ты. Кстати, зря улыбаешься. Этим картам два десятка лет. Если Счастливчик и нашёл где-то нефть, то там уже вполне могут стоять вышки и под землёй ничего не осталось.
— Я удачливая, шеф. Мне обязательно повезёт.
В правом уголку моего рта проявилась маленькая горькая складка. Юля была лишь кем-то наподобие ищейки по различным поручениям, пусть и класса «люкс», но уже вышедшей в тираж, которой доверяют безнадёжные дела. Да, они могут выстрелить, как то весящее на стене ружьё, но чаще всего оно просто занимает место на голой стене. Однажды она сама станет безнадёжным делом. И хорошо, если о ней не станут вспоминать, и она тихо и мирно уйдёт на пенсию в библиотеке маленького городка. И эта карта, как конфетка для дрессированной мартышки. Она отнесёт её своим кураторам, а они погладят её по головке. И как вытащить её из этого капкана, я пока не представляю, да и не просила она меня об этом.
— Юля, завтра, после паровоза, детей повезут кормить мороженым в «Асторию». Ты не могла бы поехать вместе с ними или хотя бы подъехать и проследить, что б руки помыли?
— Сто лет не была в «Астории», шеф. Конечно, я согласна. А вы там будите?
— Если успею закончить все дела в Смольном. Кстати, а где наш начальник снабжения?
— С утра должен быть на станции. Из Владивостока пришёл эшелон с вьетнамским рисом. Все надписи по-французски, разрешительные документы на Японском. Владелец груза компания из Питерсберга. Никто не может ничего понять в бумагах. Отчего-то решили, что кто-то перепутал и оставил старое название города и из Ленинграда рис скатался во Владивосток и прибыл обратно. И если знатока французского ещё можно как-то отыскать и привлечь, то с японским полный завал. Разыскали деда, который когда-то воевал в Маньчжурии, но он опознал лишь один иероглиф и это был рис.
С Азией сейчас сложная логистика. В принципе, вишисты во Вьетнаме как-то крутились и после первого августа, когда японцы заняли Сайгон. Торговать-то ещё можно было, но риски уже превышали все возможные пределы. Требовались налаженные личные контакты и присутствие представителей на местах. Несмотря на все перипетии самое печальное было не в этом. Уже с мая месяца нельзя было зафрахтовать ни один танкер. И «скорлупка», как ласково называл наш танкер Билл Фунт, совершала один из последних рейсов, везя в своих потрохах высокооктановый бензин.
— Ясно всё. Подготовь приказ о доплатах за знание иностранного языка в размере десяти процентов от оклада, но не более ста рублей в месяц . И огнеборца в сопровождение детей.

***

«В принципе, ломаться тут нечему. Система бесперебойного питания рассчитана на два часа беспрерывной работы. За это время кто-то из вас должен подать напряжение на трансформатор от электрических сетей. Если и там возникнет проблема, вы запускаете дизельный генератор. Держите печать и ключ. И брошюру знать назубок. Хорошего дня».
Когда он вышел, техник закурил и слегка нахмурился. Его, окончившего с отличием Ленинградский электротехнический институт имени В.И. Ульянова-Ленина, разработавшего в ОСТЕХБЮРО систему связи для ВМФ, только что чуть ли не макали в справочники, как несмышлёного котёнка в молоко. Американец его несколько удивил. Хотя у него был вид иностранца, но совершенно очевидно, что он был русским. На вид достаточно обычный для своего возраста, переоделся в спецовку, словно это обыденная одежда. Двигался неспешно, экономно, видно, что долгое время работал в тесных помещениях, даже приседал как-то аккуратно и вставал, словно боялся взлететь и удариться головой. Прямо шахтёр какой-то, но познания в радиоделе и термины… Да одно только применение коаксиального кабеля с малым значение затухания, приёмный тракт, дополнительный каскад, четвертьволновый штырь с противовесом — не разбиравшийся в этом человек ни в жизнь не поймёт и половины. А ведь многие решения, которые сегодня были применены, даже нигде не описаны. Но чужеродное в нём было нечто другое. Глаза, всё дело в них. Серо-голубые, совершенно лишённые какого-либо выражения, как лампочки. Казалось, что они смотрят прямо на него и сквозь него так, словно в помещение и вовсе никого нет. Да что там, погас бы свет, и он бы этого даже не заметил. Они были похожи на глаза того капитана, в ДмитЛаге, где техник провёл самые ужасные три года из своей жизни. Странным парнем был тот капитан. В один момент он был полон доброты и участия, а буквально в следующие мгновение мог, не моргнув глазом, зевать, наблюдая, как уголовники забивают насмерть какого-нибудь зека. Ему было скучно и не интересно. Точно! Он смотрел на всё это, как на кремниевые орудия неандертальца: с исторической точки зрения любопытно, но как это уже устарело. Техник вздрогнул и развернул переданную ему американцем брошюру. Та была подписана Минкиным, и стоял штамп «ДСП». Ещё перед началом работ и инструктажа, он ставил подпись в журнале и даже не удосужился прочесть, что подписывал. Теперь стало понятно. Он аккуратно сунул её в карман и покатил пустую тележку к соседней двери. Буквально пару минут спустя он закрыл за собой железную дверь на ключ, помял пальцами пластилин, придавил его в специальные отверстия, прикрепил бечёвку и, достав из коробочки печать, опустил в тальк, после чего опечатал дверь. Техник закурил папиросу и постарался не забивать голову различными мыслями. Довольно насвистывая, он вышел через другую дверь и отправился в подсобку. Напарник, Лев Александрович Юткин, уже должен был вскипятить воду в чайнике. Странная у них компания: два изобретателя, два бывших, по совершенно надуманному делу заключённых, оба из одного лагеря и обои скрывших судимости по окончании срока, когда вернулись в Ленинград. Оба родились в одиннадцатом и у обоих отцы были врачами. Они разные по складу характера, разные по взглядам на жизнь, но как оказалось, с одинаковыми судьбами. И вот, у них появилась лаборатория, где они могут творить без оглядки на авторитеты от науки, и человек, который это устроил, попросил об одолжении. Отказаться было нельзя, отнимающая драгоценное время работа по обслуживанию связи, давала слишком много преимуществ.
Через подсобное помещение техник вошёл в лабораторию. Голос Юткина звонко звучал в большом помещении. Он напевал весёлую песенку. Свет от ламп играл на белых металлических частях аппаратов. Большая доска управления с многочисленными измерителями и контрольными приборами закрывала широкую стену лаборатории. Посреди помещения стоял ещё не распакованный ящик. Большой, выше человеческого роста с надписями по-английски. Возле него причудливо размещались переплетённые провода, катушки и трансформаторы. Справа и слева были расположены щиты управления постоянно включённых приборов, кнопки пуска, тумблеры переключателей и квадратные экраны лучевых трубок. Из стоявшего на полу чайника летели брызги кипящей воды вперемежку с клубами пара.

Отредактировано Алексей Борисов (14-03-2021 15:26:43)

+8

36

***

Фактически, на налаживание связи для одного человека у меня ушло чуть меньше суток. В полдень я уже находился в сквере возле Исаковского собора и ожидал подъезда автобуса с детьми. Тип с гитлеровскими усиками объявился в десять минут первого и расположился шагах в десяти. Он не заметил меня, и видимо даже не обратил внимания на рабочего в спецовке, развалившегося на лавочке и жующего свой обед. Да даже если бы и обратил внимание? Возле моих ног ящик с инструментами, на мне кепка, надвинутая на глаза, ко рту поднесён бумажный пакет с ливанским бутером, который позже обзовут «шавермой», а москвичи станут называть «шаурмой». К слову, баба Маша называет это блюдо «шаварма» и готовит его совсем не по арабскому рецепту. Но это тонкости. А в обобщении, на таких людей внимание не зацикливается. Это лет через десять-двадцать, когда оставшиеся в живых адепты плаща и кинжала станут читать лекции в шпионских школах и писать мемуары, люди узнают, насколько это уникальная профессия и даже призвание, быть разведчиком. И хмырь с усиками явно не из их когорты. Хотя зачатки кое-какие есть. Наконец автобус с детьми остановился возле ресторана, а за ним шикарный кабриолет. Недруг тотчас, как бладхаунт, с выражением сосредоточенности на лице, сделал стойку и стал пожирать взглядом выходящих из автобуса. Вот появился наш молодцеватый пожарный, как ни странно Рахиль Исааковна, впрочем, чего тут странного? А следом за ними стали спрыгивать дети. Вот сколько замечал, взрослые сходят с подножки транспорта, а дети безрассудно спрыгивают. Пока взвод малышей разбивался попарно и строился, мелькая жёлтыми панамами и оранжевыми рюкзаками, из ресторана уже выпорхнула Юля и махнула рукой, сообщая, что можно заходить. Автобус отъехал метров на сто вперёд, и гражданин с щетинистыми усами, через некоторое время решился убедиться, не пропустил ли он искомый объект. Шустро перемещаясь, он пересёк разделявшую парк и ресторан улицу, мельком посмотрел в окна, насколько это было возможно из-за портьер, и шмыгнул к входу. И пока я наблюдал за усатым, чуть не упустил ещё двоих. Тех самых, которых видел в буфете Мариинки. Крепкие и мордастые, как отъевшиеся на корюшке питерские коты, они расположились с разных концов парка, и кто был их целью ещё предстояло выяснить. Наконец-то усатый вышел на улицу и, не подавая ни каких сигналов двинулся прочь, в сторону улицы Связи. Соблюдая предосторожность, «мордастые» пошли по его следу. «Становится интересно» — отметил я про себя и пошёл за ними.
В подворотне я застал самую развязку. Эти двое скрутили усатого и почти повалили на мостовую, как тот, словно искусный гимнаст, умудрился вывернуться, не иначе поплатившись растяжением, и заработав травму плеча, после чего не бросился наутёк, а нанёс по два точных удара. Сначала одному, а потом и второму обидчику. Бил какой-то заточкой и сразу вывести из строя своих противников не смог. Это только в кино, один удар приводит к моментальной смерти. В реальности всё куда иначе. Даже ранение сердца не всегда приводит к должному эффекту. Адреналин может подарить и десять и двадцать секунд жизни. Так вышло и в этот раз. Усатый успел отбежать шагов на пять, как глухой выстрел нагана прозвучал неожиданно и сухо, словно треснула сухая ветка под ногой опытного следопыта. Схватившись за бок, он завизжал и скрутился от боли, а стрелявший успел произвести ещё один выстрел и рухнул лицом вперёд.
Подбежав к месту схватки, я выхватил из кармана очки, нацепил на нос, нажал на браслет и, направив овал границы портала на мостовую, подтянул уже больше булькающего, чем скулящего усатого к остальным и активировал переход.
«Корабль, со мной три объекта, мне нужно допросить их».
«Отклонено. Жизнедеятельность одного из объектов прекращена.
«Оставшихся двух, пятнадцать процентов от идеала, операционные швы».
«Принято». 
Бугай открыл глаза и первым делом попытался встать, но тут же опустил своё тело на стул. Привязанные к подлокотникам его руки особо не смутили. Если сломать стул, то освободиться легко, а вот ошейник на горле, зафиксированный через цепочку — судя по перезвону колец — к стенному крючку выглядел уже куда серьёзнее.
— Если ты способен своей шеей сдвинуть груз в три с половиной тысячи фунтов, — произнёс я, — то можешь попытаться. Анкерный болт, если тебе это что-то говорит.
— Знакомое местечко, — осмотрев комнату, произнёс бугай.
— Неужели?
— Сосновка. Был тут пару раз.
Химия воистину творит чудеса. Вещество, подобные пентоталу развязывает не столько язык, сколько притупляет настороженность, дают свободу мысли. И воздействие «плёнки» Помощника по своей сути очень похоже.
— Да, домик в Сосновке. — Я надел очки и мне стала видна золотистая плёнка «самородка». — Рассказывай.
— А ты спрашивай. Только не тяни и трусы верни. Никогда себя так паршиво не чувствовал. Видно, зацепил меня крысёныш.
— На волосок от сердца, — соврал я.
На самом деле отвёртка задела желудочек, а вот второй удар приняло на себя ребро. Сейчас грудь бугая была перебинтована.
— А кто это «крысёныш»?
— Коминтерновец, мать его.
— Не любим стал, или грешки за ним?
— Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем. Две титьки сосать стал.
— Двойной агент?
— Да кто их разберёт…
— А сам как чувствуешь?
— Не наш он.
— А ты, наш, значит?
— Лейтенант Громов. Всё остальное можешь прочитать в удостоверении.
Я поднялся со стула, нажал на клавишу сифона и наполнил стакан водой с газом.
— Пить хочешь, Сергей Витольдович?
— Давай. Только если не вернёшь трусы, всё тебе тут обоссу.
— Можешь начинать, — равнодушно ответил я и поднёс стакан, дав возможность сделать пару глотков. — После операции всегда пить хочется и мочиться. Я знаю.
— Это хорошо, что много знаешь, — ухмыльнулся бугай, — значит, скоро помрёшь.
Теперь мне стоило рассказать какой-нибудь правдивую и хорошо всем (пусть в определённых кругах) известную историю, сделать сравнение в свою пользу и задать нужный вопрос.
— Был такой министр полиции Штибер. Если ты хорошо учился в своей школе, то вам должны были о нём рассказывать. Странно, что ты не знаешь. Он создал в Берлине одно пикантное заведение, которое назвал «Зелёный дом». Это был публичный дом, если ты не понял. Там процветали всевозможные оттенки разврата, культивировалось потребление кокаина и курение гашиша, и всё под чётким приглядом секретного отдела полиции. В клиентуру вовлекались повесы общества, важные чиновники, даже их жёны, представь себе. И когда тот или иной нужный Штиберу человек глубоко погружался в эту среду, то встречался с министром полиции, где ему делалось предложение, отказ от которого означал пулю в голову или петлю на шею. Секреты потекли полноводной рекой, и Штибер стал знать столько, что как бы не стал вторым лицом в Пруссии, если не поравнялся с Бисмарком. Во все времена, единственная беда тайной полиции заключалась в их неуёмном желании знать абсолютно всё. Мне, в отличие от вас, абсолютное знание не привлекает. Меня только интересует один инцидент с грузовиком и легковой автомашиной, произошедший на перекрёстке Большая Осиповская и проспекта Энгельса около восемнадцати часов.
— Ничего по этому поводу сказать не могу. Слышал об аварии, слышал, что эти делом занимались люди из горкома.
«Объект не лжёт» — сообщил Помощник.
«Сам вижу».
— Филип Рис Файмонвилл, кто он тебе?
— Шпион. Пару дней ходил за ним.
— А напарник твой?
— Спросите у Бени сами.
— Я один раз скажу и больше повторять не стану. Не отвечаешь на мой вопрос — будешь отвечать под воздействием электрического тока.
— Его прислали из Москвы двадцать дней назад. Он креатура Маленкова.
«Просто замечательно. Маленков всплывает второй раз за два дня. Вот честно, я теперь даже не знаю, буду ли я сожалеть, что реаниматор принял Громова, а Беня не дотянул каких-то пары секунд».
— Что ж, я случайно наткнулся на тебя и будет правильно отвезти человека потерявшего сознание в больницу.
— Подожди! — Громов попытался прищуриться, но направленный в глаза свет, мешал. Рассмотреть оппонента никак не получалось и он схитрил:
— А что у тебя с левым глазом?
— На лице маска, даже не пытайся провернуть эти дешёвые фокусы. Отдыхай.
Манипуляторы обхватили тело Громова и он обмяк, а вслед за этим пропала голограмма домика Юли.
«Корабль, пожалуйста, следующего. Обстановка каюты парохода «Ciudad de Tarragona», море, скорость двенадцать узлов. Объект не фиксировать, состояние здоровья десять процентов от идеала».
«Принято».
То, что усатый довольно странный тип, я уже догадался, а вот то, что сканирование выдало сведённую татуировку, было неожиданно. Вернее её смысл. На кой ляд советскому человеку быть навсегда с Дженни? Вокруг меня выстроилась узкая каюта с ковровой дорожкой на полу, двухъярусная койка, прикрученный к палубе стол, вращающийся стул со спинкой, открытый иллюминатор и пейзаж испанских мастеров в золочёной раме на стене. На нижней койке лежал усатый, прикрытый тонким хлопковым одеялом.
— Доброе утро, — сказал я по-английски. — Как самочувствие?
В ответ молчание.
— Через час сорок будем проходить Босфор и вам лучше начать говорить и двигаться.
— Я советский гражданин, — ответил усатый по-русски.
— Вас раненого подобрал в Ленинграде наш соотечественник. Щедрый малый, скажу я вам. Отвёз к доктору, оплатил лечение. Вы две недели находились без сознания и бредили. В бреду человек говорит на родном языке, это даже ниггеры в Гарлеме знают. Я как на исповеди скажу: знать не хочу, кто вы на самом деле, но нам с парнями заплатили, чтобы мы доставили вас до консульства в Анкаре. Дальше уже сами. Отдыхайте, а я пойду, поднимусь на палубу и скажу ребятам, что вы очнулись. Жаль, что этого не случилось раньше, и я не пропустил дежурство. Вы уж извините, но дышать здесь тяжеловато.
Из иллюминатора струился морской воздух, но даже он не перебивал стойкий запах мочи, слышался крик чаек, и ощущалось слабое трясение корпуса судна. Усатый дождался, пока человек выйдет за дверь, и стал озираться. Зрение потихоньку возвращалось, и он стал видеть контуры, а потом и всё остальное. Наконец он попытался привстать с койки и чуть не завалился обратно. Оперевшись на край стола он всё-таки встал на ноги. Постели как таковой на койке не было. Панцирная сетка, два свёрнутых тонких матраца с простынями и пространство между ними. Под сеткой находилось корыто для стирки, и запах шёл оттуда. Усатый пожал плечами. Теперь стало понятно, отчего он голый. Без сознания утку не попросишь. На столе, прямо на обёртке из-под шоколада лежала горсть изюма. Схватив несколько сушёных ягод, он принялся быстро пережёвывать.
«Чёртовы янки, — пробормотал он. — Совсем не осталось сил. Наверно только поили через трубочку, а шоколад сожрали сами. Как же мне вернуться назад?»
Возле умывальника находился двухстворчатый шкаф. Усатый распахнул створки шкафчика для одежды и обнаружил чужие вещи. Брюки, носки с подтяжками, трусы до коленей, белую рубашку, жилет, шляпу и коричневые туфли. Отдельно лежал бумажник. Он принял свою излюбленную позу, когда ладони упираются в бока и сразу же охнул. На правом боку, со стороны спины он почувствовал шов. Усатый повернулся к дверному зеркалу, рассмотрел свой бок и продолжил изучать содержимое шкафчика. Не прошло и минуты, как у него закружилась голова и он свалился.
«Корабль, пожалуйста, помести объекта «Усатый» в комнату 0-3. Режим содержания обычный».
«Принято».
Дверь отделения распахнулась, и в неё вкатился блестящий, как зеркало, стальной ящик. Медицинская сталь отдавала чем-то фиолетовым и когда тележка с лекарствами двигалась по залитому солнцем полу, казалась, что за ней идёт радуга. Громов посмотрел — та самая сестра, которая, как и доктор, неустанно заботились о нём эти дни. Медсестра была красивой женщиной, и перемещалась по палате в прямых белых брюках и белом же халате на пуговицах без воротника. Чёрные волосы были стянуты в косу на затылке, и она, толщиной в детскую руку выбивалась из-под завязок на шапочке. Грудь женщины не отличалась размерами, но выглядела притягательно. Лицо закрывала марлевая повязка, и лишь цвета обсидиана, немного раскосые, как у восточных женщин глаза, блестели и заставляли следить за ними. Она открыла тележку с лекарствами, поставила на металлическую крышку маленькие бумажные стаканчики с красивым рисунком деревьев на фоне озера, сверилась с процедурным листом и следом выставила бутылочку с носиком для удобного питья.
— Сергей Витольдович, одна красная, одна жёлтая и витаминка, — проворковала она.
— Когда меня выпустят? — спросил Громов.
— Выписка после обеда. Хорошего дня.
Громов проглотил таблетки, запил водой и, закинув руки за голову, попытался напрячь мышцы груди. Пока было больно. Плюнув на всю эту гимнастику, он завалился на подушку. «Когда ещё удастся так выспаться…» — засыпая, подумал он.

Отредактировано Алексей Борисов (14-03-2021 15:24:57)

+8

37

***

Возвращение в санаторий я осуществлял вновь из портальной точки Осиновецкий маяк. Только в этот раз на грузовике с испанскими деликатесами и полуприцепом, заполненным апельсинами. Диктатор Франко объявил своему народу, что ради идеи следует подтянуть пояса и держаться. В эти времена многие так говорили, что обещать ничего кроме трудностей впереди не могут. В Испании сейчас жуткий дефицит с топливом. Американцы контролируют каждый танкер , уходящий от них и каждую тонну вольфрама, отправляемую испанцами в Германию. Американцы вообще всё любят контролировать и глупо утверждать, что деньги пахнут. Смею всех заверить, что после того, как доллары попадают в банк, любой запах исчезает. Но вернёмся к солнечной Иберии. В настоящем времени тот, кто имеет большую неучтённую баржу с бензином, в Испании очень уважаемый человек. Особенно в пригороде Малаги. Это в портах Сан-Себастьяно и Бильбао, бензин можно купить, но ни как ни на восточном побережье, а уж особенно в тех провинциях, которые не поддерживали живодёра Франко. Я называю своего торгового партнёра сеньорита Вишенка, а меня, знают как сеньора Черешня, потому что я симпатизирую коммунистам. Жениха Вишенки казнили путчисты за помощь республиканцам, и с тех пор она ходит во всём чёрном. В этих местах это совсем не редкость, особенно для посёлков контрабандистов. Иногда, я появляюсь тут, в своём маленьком домике в Аране, недалеко от причалов, по соседству с церквью и тогда местный священник извещает Вишенку. Они не спрашивают, зачем мне столько дорогущей ломо (испанская колбаса) и хамона, а я в свою очередь, не интересуюсь, что они делают с бензином. Цитрусовые и оливковое масло я покупаю за доллары, но садов здесь не много и поэтому приходится заранее договариваться. Священник посвящён в бизнес и через его связи из Португали привозили вольфрамовый концентрат. За тонну я плачу 1150 долларов, предоставляя свои самосвалы, экскаватор и топливо, когда в штатах закупочная цена далеко уже за три тысячи. Но дело далеко не в деньгах. Мои пятьсот тонн это недополученные пятьсот тонн Германией. В СССР концентрат не идёт, только чистый металл и изделия. Штамп «Осиновая роща» на  свёрлах, фрезах и резцах воспринимаются рабочими ленинградских заводов как не убиваемый инструмент. Через профкомы заводов они выдаются ограниченными партиями и Раппопрот, похоже, теперь вхожа к любому директору в любое время не зависимо от уровня совещания. Ну, может ещё и потому, что мы поставили на Ижору фрезерные и токарно-винторезные станки «Monarch» и Исааковна хвасталась, что в ящиках пришло ещё с десяток.
А тем временем я уже подъезжал к яхт-клубу. Притормозив у съезда, я отвернул чуть влево и остановил машину у забора. Техники, которая раньше здесь стояла в большом количестве, уже нет. Бригада переехала на окраину Борисовой Гривы. Вызвав сторожа посредством автомобильного клаксона, я дождался, пока прибудут Андерсон и исполняющий обязанности капитана яхты Ричард Смоллет. Оставив для них апельсины и деликатесы, я спросил у капитана, чем он собирается заниматься после окончания контракта. Старик призадумался.
Мало найдётся учителей истории, обществознания или экономики, которые не порицали бы в то или иное время за философию созидательного эгоизма, которую Ричард проповедовал в своих делах в пику альтруизма. Смоллет жил для себя, не предполагал и не требовал, чтобы другие жили на его благо. Как капитан, он требовал порядка и подчинения, а в жизни, за бортом корабля ненавидел эксплуататоров и эксплуатируемых, считая за дерьмо и тех и других. Ричард жил ради одного: ходить по воде под шум двигателей или хлопанье парусов. Он хотел, чтобы его оставили в покое, и он мог придаваться своему любимому занятию, заодно, как он говорил «улучшая всё человечество своим отсутствием». Иными словами, на берег его можно было выпускать как самого злостного рецидивиста на свободу, то есть только на пару часов.
— Я слышал, дома стали усиленно клепать стальные скорлупки, — почесав бороду, ответил он. — И совсем скоро станет не хватать капитанов.
— Да, на верфях строят новый флот, который собирается возить грузы в Англию. Слишком много британских кораблей пошло на дно.
— Я ирландец, что мне те томми?
— Ты спросил, я ответил.
— Парям нравится, камбалу мне за ремень. Их уважают, рядом хорошие девушки, а не портовые двухдолларовые шлюхи. Опять же, хорошее жалованье.
— Отличное жалованье, ты хотел сказать и самые красивые девушки.
— Пусть так, я редко вынимаю свой стручок, но парни довольны.
— Так что решил?
— Парни довольны, я говорю. Камбалу мне за ремень.
— А если и тут станет жарко?
— Мне, как говорят тут — похер. Не делай такие глаза, местная школьная учительница лично объяснила значения этого выражения и тайны старого русского алфавита. Я не умру на земле, и в землю меня не зароют. 
— Я услышал тебя, Ричард Смоллет. Когда тут начнётся, все суда перейдут в ведомство ВМФ. Я постараюсь сделать так, что бы яхта осталась со своим экипажем и выполняла только те задания, какие я посчитаю нужным. Если что-то пойдёт не так, я переправлю вас в штаты.
— Парни довольны, но придётся доплачивать.
— Договорились. За день перед окончанием контракта подпишем новый.
— Пожалуй, я пойду, — прокряхтел Смоллет.
— А почту? Газеты?
— Мне писать некому, а газеты я не люблю. Пришлю механика, пусть заберёт.

+7

38

Отлично написано. Я читаю, если что. Читабельность высокая с моей точки зрения и пока нелогичных моментов не находил.
Дальнейших успехов в творчестве Автору.

+1

39

Передав вчерашние вашингтонские газеты, я отправился на поиски Заболотного. Завтра-послезавтра он заканчивал первичные дорожные работы возле Ириновки, и им предстояло готовить фундамент под топливохранилище.
Говорят, в тридцать третьем году в королевской семье, Елизавете и её сестре Маргарет, отец привёз домой двух щенков породы корги по имени Дуки и Джейн и они были настолько умны, что приносили к постелям девочек туфли ещё до того, как они проснутся. Не стану оспаривать правдивость этого события, но Заболотного я застал не на дороге, а за разметкой фундамента. Валера смотрел в нивелир и показывал пальцами, на какую высоту нужно поднять линейку, после чего махал рукой, разрешая забить гвоздик. Помощником у него выступал местный мальчишка. В принципе, держать линейку и забивать гвоздик может и не высококвалифицированный работник, но в бригаде таких нет.
— Товарищ Заболотный.
— Товарищ директор.
Мы поприветствовали друг друга и пожали руки.
֫— Как успехи, Валера?
— Котлован отрыли, подушку уже утрамбовали. Привлечённые из местных пилят доски для опалубки. Вопрос в арматуре и бетоне, если планы не изменились.
— В смысле?
— Да председатель всё интересуется. Это зачем? Тут почему? А так лучше будет. Лезет, куда не просят. Ну как ему объяснить, что по проекту ёмкости будут лежать горизонтально? А он мне всё рассказывает про физические нагрузки.
Странно, вроде и давал пояснение, что времена нынче далеки от мирных, но видимо пытливый ум не даёт председателю покоя. Так-то он по-своему прав, по нынешним технологиям гораздо проще сварить из железных листов большущий бак на прочном фундаменте, но из соображений секретности лучше выкопать яму и положить туда цистерну, закрыть плитой и присыпать землёй. Да ещё поверх ежевичных кустов насадить, или еще, каких колючек. Было и ещё одно «но», о котором я не стал бы говорить ни Николаю Ивановичу, ни Заболотному. Когда ёмкости будут закреплены, подключена насосная станция, поставлен генератор и возведена прочая инфраструктура, совсем рядом, в земле окажутся три резервуара по двадцать тысяч кубических метров. И до поры до времени, о них никто знать не будет.
— Николаю Ивановичу положено проявлять интерес, — ответил я. — Вы на другой объект перейдёте, а ему за хозяйством смотреть.
— Да я не против, — пошёл на попятную Валера. — Просто жутко отвлекает от работы эти беседы.
— Ладно, поговорю с ним. Планы не изменились.

***

Если чему-нибудь и научился лейтенант Громов после школы при УНКВД, кроме чистки сапог, так это не показывать виду, что чего-то не знаешь и не понимаешь. Он чётко осознавал эту аксиому и, проснувшись, постарался не показать и грамма удивления. Гранитный пол уютной палаты превратился в деревянный, с давным-давно крашеными досками. Пахло карболкой, хлоркой и ещё чем-то. Вместо накрахмаленного и чуточку хрустящего постельного белья, под ним лежала серая, застиранная простынь. Солнечный свет не играл зайчиками на хромированных поверхностях вследствие отсутствия таковых, как и самого солнца. Над потолком тускло светила единственная лампочка в бумажном абажуре. За столом сидела медсестра в белой шапочке и что-то писала, периодически опуская перо в чернильницу. На её подбородке свисала марлевая повязка, но у неё не было толстой чёрной косы и обсидиановых глаз. «Если это выписка, то я нападающий «Зенита» (до 39 года клуб назывался «Сталинец»)» — подумал Громов и спросил:
— Выписываете уже?
— Ты о чём, сынок? — медсестра наклонилась в его сторону, и Громов увидел лицо пожилой женщины. Седые волосы, изборождённое морщинами лицо, смертельно усталые, подведённые карандашом глаза и бледно-розовая, совершенно лишняя помада на губах. 
— Сказали, выпишут после обеда, — тихо произнёс он.
— Так тебя только привезли. Вот, оформим, а потом и о выписке поговоришь. А раз ты очнулся, то сообщи-ка свою фамилию и имя, да где трудишься.
Громова не на шутку прошиб холодный пот. Он внятно произнёс требуемые данные и заикнулся об удостоверении.
— Была с тобой одёжка, — произнесла медсестра. — Только есть ли там документ, я не знаю.
— Да как так? — не удержался Громов.
— Тебя, сынок, скорая в Юкках подобрала. Побитого, в крови, да в детскую больницу, что ближе всех оказалась.
— А сейчас…
— В третьей ты, на Приморской.
Громова стало потряхивать.
— Так это ж психушка?
— Психиатрическая, — поправила его сестра.
— Да какая разница! Меня в сердце ранили.
— Да не трясись ты. Вот как оформим, доктор тебя осмотрит, так ты ему о своих делах сердечных и расскажешь.
После этих слов дверь отворилась, и вошёл доктор. Если бы прошло сорок-пятьдесят лет, то Громов со стопроцентной уверенностью мог бы сказать, что этот врач совсем недавно осматривал его. Только с поправкой на возраст.
— Ну что, Центавра Парсековна, — тяжело прокряхтел доктор, словно после каждого сказанного слова из него высыпался песок. — Как наш пациент?
— Плох, Юпитер Сатурнович, — вставая, произнесла она. — Delirium tremens. Белая горячка.
Шаркающей походкой врач подошёл к кровати, пощупал пульс у Громова, а затем прикоснулся ледяной ладонью к его лбу.
— И точно. Белый, горячий, совсем белый.
Сергей Витольдович Громов пришёл в себя в подворотне на улице Связи. Рядом с ним лежал Беня, его недавний напарник, присланный из Москвы на усиление. Недавний, потому что остекленевшие глаза, промокший от крови пиджак и некрасиво открытый, словно оскаленный рот, точно сообщали о смерти. Пытаясь осознать увиденное, Громову стали приходить в памяти совершенно нелепые истории и лишь пошевелив правой рукой он заметил свой револьвер, от которого пахло ружейным маслом и сгоревшим порохом. «Я стрелял, — подумал Громов, — но в кого? Крысёныш!» Попытавшись приподняться, в груди стало нетерпимо больно, и он почувствовал, как что-то горячее потекло по рёбрам, по животу и стало сложно дышать.
— На помощь, — прошептал он, и, приложив руку с револьвером на рану, потерял сознание.

Отредактировано Алексей Борисов (15-03-2021 14:59:18)

+8

40

***

Личность сотрудника из аппарата Белого дома вызвала у Джозефа Эдварда Дэвиса улыбку: это был Ирви Стивен, пресс-секретарь президента, ведавший всем и одновременно ничем. Джозеф и Ирви дружили с тех пор, как после войны, в двадцатом году бывший фронтовой корреспондент пехотного полка от газеты «Stars and Strips» вернулся в Соединённые Штаты и стал помощником Рузвельта. Тот как раз выдвигался кандидатом от Демократической партии на пост вице-президента, а Джозеф (уже имевший опыт в президентских компаниях ) не стал скупиться с финансированием. Их познакомила будущая жена Ирви, Хелен Ренн. С тех пор они встречались в Вашингтоне как на деловой почве, так и в часы развлечений, и Джозэф ещё несколько лет назад решил, что Стивену всегда можно довериться. Обладая недюжинным умом, он знал всю подноготную каждого сенатора и конгрессмена и пользовался абсолютным доверием президента Рузвельта. Природа наделила Ирви почти неотразимой для женщин внешностью. Его сравнивали то с одним то с другим актёрами, блиставшими на подмостках Нью-Йорка и в кинокартинах Голливуда. Незнакомые люди нередко принимали Стивена за олуха, но уже на следующий день убеждались в своём глубоком заблуждении (глупый и невлиятельный человек, ни в жизнь бы не стал заместителем Министра обороны США в 1949г.).
— Джозеф, привет, старина, — сказал Ирви, оставляя чашку с кофе в сторону и протягивая руку для рукопожатия.
— Рад тебя видеть, Ирви. Как Хелен, как дети?
— Спасибо, Хел будет рада тебя увидеть вместе с Марджори. В следующую пятницу, вечером мы тебя ждём.
Джозеф позволил себе улыбнуться. Когда состояние твоей супруги превышает твоё собственное в четыре с лишним раза, сложно совладать с такой женщиной.

— Боюсь, Марджори настолько занята перебиранием русских сокровищ, что врятли успеет прибыть в Вашингтон к пятнице.
— Нет проблем, приходи с подружкой.
— Договорились. По крайней мере, я окажусь в хорошей компании, когда меня привлекут к ответственности за получение презентов от фирм, выполняющих оборонные заказы.
Ирви скривился, словно надкусил кислое яблоко.
— Очень смешно. Ты же хорошо знаешь, существующее на сей счёт правило: десятина для друзей. Так что всё же привело тебя в этот храм демократии?
— Помнишь, я позвонил тебе на днях и сообщил о гибели английского линкора.
— Прекрасно помню. Ты был первый, кто в штатах узнал об этом.
— Я не был первым, Ирви. И уж точно не мог знать точные координаты затопления, которые вы передали нашим союзникам ещё до того, как Черчилль узнал об инциденте.
— Об этом никто не мог знать.
— Тем не менее, кто-то же узнал, — с лёгким укором произнёс Джозеф.
— Что было, то прошло. — Ирви небрежно махнул рукой.
— И поэтому я здесь. Я привёз плёнку, и тебе стоило бы поторопиться подготовить помещение для просмотра.
— Джо, в должен знать, что на плёнке, перед тем, как сообщу президенту.
— В том то и дело, что я сам не знаю, что там. Это было требование того человека, который последнее время передаёт мне очень интересные факты. И как он мне сказал, здесь документальное подтверждение сказанного им. Так что о конкретике я могу лишь рассуждать.
— Может, тебе лучше пообщаться с разведкой?
Дэвис просто улыбнулся на это предложение и даже не счёл нужным отвечать. То, что он не в кабинете министров, вовсе не означало, что ему не достался портфель. Он числился специальным помощником государственного секретаря, и этого было вполне достаточно.
— Обожди, я доложу.
Уже в дверях Ирви остановился и спросил:
— Информацию по Гессу тоже он передал?
Глаза Дэвиса излучали вселенскую печаль, и Стивен понял, тоже.
Насколько фильм впечатлил Рузвельта, можно было понять по его минутному молчанию. Президент сидел в своём кресле-каталке, сжав пальцы, и двигал челюстью, словно во рту что-то мешало. Наконец он спросил:
— Джозеф, скажи мне, старый друг, с какой целью ты отвлёк меня от важных дел? Я и без всего этого представляю, что война это жуткое зрелище.
— Фрэнк, мы давно знаем друг друга, и я не стал бы беспокоить тебя по пустякам, а уж тем боле отвлекать просмотром киноленты. Вот уже второй год подряд я получаю очень интересную информацию с такой оперативностью, которой могла бы позавидовать любая разведка мира. И как я много раз убеждался, не ту секретную информацию — настолько секретную, что ей владели в Лондоне, Берлине, Москве, Риме и даже Токио, а эксклюзив.
— Это поможет нам выползти из того дерьма, которое я до сих пор разгребаю после Герберта Гувера?
— Я бы поставил на это пару тройку миллионов.
Глаза Рузвельта заинтересованно взглянули из под стёкол.
— Спрашивать, кто этот добрый самаритянин смысла нет?
— Она исходит от одного человека, и он сейчас находится в России.
— Не удивительно, ты же долгое время работал с коммунистами.
— Это наш человек, Фрэнк. Крупный землевладелец из Невады. Просто сейчас он делает бизнес в советах.
— И что он хочет?
— Он просил передать тебе письмо.
— Только и всего? — улыбнулся Рузвельт.
— Тебе не показалось странным, что в качестве почтальона пришёл я?
— Значит, он хочет быть уверен, что его письмо не только доставят, но и прочтут. Кстати, насколько дорога марка?
— Пока не знаю, но явно не меньше сумм с шестью нулями.
Дэвис вынул конверт из внутреннего кармана пиджака и передал его президенту.
— Джо, обещаю, я отнесусь к письму со всей тщательностью.
По прибытию домой, Дэвис швырнул в стакан пару кусков льда, заботливо принесённой молоденькой чернокожей служанкой Мэнни, налил себе виски, и задал вопрос, в надежде, что прислуга забылась:
— Звонил кто-нибудь?
Мэнни склонила голову, стараясь не смотреть в лицо хозяину.
— Нет, масса Джо.
— Почта, телеграмма?
— Утренние газеты на столе в кабинете, масса Джо.
— Ты хороша девочка, Мэнни, подойди ко мне.
Телефон зазвонил так внезапно, что Джозэф выронил стакан. Мэнни хотела подойти к трубке, и одновременно помочь хозяину справиться с казусом. Поняв по сверкнувшим глазам, что телефон сейчас в явном приоритете, она ответила на звонок.
«Дом Джозефа Эдварда Дэвиса. Слушаю вас. Одну минуту».
— Масса Джо, — закрывая микрофон платком — это тот господин, о котором вы говорили.
Джозэф было дёрнулся, но взяв себя в руки, вальяжно подошёл к телефону. Мэнни в это время стала промакивать платком пролитый виски на брюках, в том самом месте. Впрочем, Дэвис не препятствовал, он много чему не препятствовал.
«Мистер Дэвис, вы знаете, во что вышло Германии построить «Бисмарк»? Почти двести миллионов рейхсмарок. Вы знаете, какие ставки страховых премий у Ллойда последнюю неделю? Двадцать пять долларов на каждую страхуемую сотню. Возьмите ручку и записывайте координаты местоположения «Бисмарка» на этот час. Пусть колокол с «Лютина» вновь оповестит маклеров в Ллойд».
Мэнни так усердно заботилась о хозяине, что Джозеф икнул, и ему послышалось, «чтобы обязательно спасли кота» или всё же не послышалось.
— Я всё понял, — произнёс в трубку Дэвис.

Отредактировано Алексей Борисов (16-03-2021 18:22:27)

+4


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Лауреаты Конкурса Соискателей » Блокадный год или за тридцать миль до линии фронта