Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Бориса Батыршина » Ларец кашмирской бегюмы


Ларец кашмирской бегюмы

Сообщений 451 страница 460 из 516

451

Dimitriy написал(а):

Ромей написал(а):
Я вообще слаюо представляю, кто в тех краях мог бы представлять для них хоть какую-то угрозу!

слабо...

В тех краях вообще нет никого,  кто мог бы представлять для экспедиции угрозу. Ну, разве что соберут  ораву из трёх сотен головорезов – но это уже из области фантастики…

0

452

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ
Остров страданий



ГЛАВА ПЕРВАЯ,
Жабья икра, болото и внимательный надсмотрщик. Проклятие жестянки со спичками. Каторжные острова. Четыре категории бесправия.  Два друга пускаются в бега.
Паскаль с омерзением содрогнулся – на щеках с каждым движением лопались липкие пузырьки. А как иначе,  если лицо – вровень с водяной травой, ноги с трудом нашаривают опору среди склизких подводных коряг, а вокруг полно болотных жаб, облюбовавших этот уголок болота для своих брачных игрищ? Кажется, они собрались сюда со всего острова, а то и с соседних, преодолев каким-то образом не такие уж узкие проливы. Вот и остаётся, надувая щеки, дуть на очередную тварь, в тщетной попытке прогнать её в воду, между листьями?
Очередная жаба разразилась пронзительной третью прямо в ухо. Здесь их голоса звучат почему-то раза в три  громче, чем во Франции - так громко, что порой не дают засыпать обитателям хижин на краю болота. Одно хорошо: за трескучими руладами мудрено услышать плеск воды,  тем более, что сторожа не слишком бдительны, как напились с вечера дрянного рома, которую гонят здесь же, из сахарного тростника.
Вот любопытно – тростник, вроде тот же самый, что на Кубе или Ямайке – а выходит такая дрянь! Или не тот же? Помнится, кто-то говорил, что сахарный тростник завезён сюда  из карибских владений Франции по распоряжению чуть ли не Бонапарта… Жаль, император не распорядился заодно истребить всех жаб в здешних болотах. А лучше – вовсе осушить эти рассадники малярии и жёлтой лихорадки, унесших за первый же год ссылки не менее трёх десятков коммунистов. Впрочем, будь здешний климат хоть на малую толику здоровее – никому бы не пришло в голову ссылать сюда государственных преступников…
Вот и приходится выволакивать ноги из илистых ям, собирая волосами тину с поверхности воды и ощущать, как с каждым шагом на щеках лопаются пузырьки-икринки.  Жабы повсюду – кажется, на  каждом из широких, плоских листьях некюфар, покрывающих  болото, словно ковёр, устроилась, по меньшей мере, одна их парочка. Жабы распевают во всё горло, заглушая нервные вскрики и шипение Рошфора – бедняга, куда более впечатлительный, чем его товарищ, нестерпимо страдает от столь отталкивающего соседства.
Паскаль и сам испытывал если не панику и отвращение,  то уж наверняка сильнейшую брезгливость. Выбравшись из очередной подводной ямы, он вдруг словно увяз в массе сцепившихся клейких жаб, собравшихся метать икру - густое, липкое, трепещущее тесто, которое, казалось, было сделано из одного куска, но где двигались, шевелились, сдвигались и раздвигались члены.
А вот Рошфор, с мрачным удовлетворением, подумал Паскаль, наверняка не удержался бы от панического вопля. Он выдохнул, овладевая собой и без колебаний запустил  пальцы в клубок склеившихся тварей, разорвал его и двинулся вперед. Только бы Рошфор не заорал, когда шершавая, склизкая кожа земноводного мазнёт его по губам…
Кричать сейчас нельзя ни в коем случае. Узкая полоска суши, прорезающая болото, нечто вроде естественной дамбы, всего в десятке шагов, а на ней притулилась покосившаяся хижина караулки. А в ней – третий день пьянствует скотина Барбеллес, их личный Цербер на страже здешнего ада… 
А отклониться от полоски суши никак нельзя.  Шаг в сторону - и под ногами разверзнутся ямы, полные вязкого ила, из которых нипочём не выбраться. Захлебнуться в солоноватой слизи, глотая вместо воздуха  в последнем, безнадёжном усилии глотке, жабью икру пополам с ряской? Бр-р-р… лучше уж пуля из карабина надсмотрщика!
Протяжно скрипнула дверь караулки и в прямоугольнике трепещущего, тусклого света возникла кособокая тень. Паскалю показалось, что он ощущает смрад горелого китового жира – скаредный надсмотрщик приобретал у заходивших на остров китобоев не масло, а самый дешевый, неочищенный жир, отчего направление на горящую лампу  можно было определить и с зажмуренными глазами. А вот и сама лампа – Барбеллес поднял ее на вытянутой руке в попытке осветить поверхность болота.
Позади раздалось сдавленное шипение и бульк – Рошфор не выдержал очередного испытания, свалившегося на его нервы и отшатнулся назад, взбудоражив гладь воды. Фигура с фонарём замерла; тут же рядом появился еще один силуэт, почти полностью перекрыв дверной проём.
— Это не жаба так поет, — раздался хриплый голос. -  Будто кто-то ненароком схватился за горячую головню, обжегся, да и швырнул ее в воду!
- Не было там никакой головни! – возразил другой голос, надтреснутый и дребезжащий. Небось, в такой темноте любой уголёк с другого конца болота был бы виден, а тут – тьма, хоть глаз выколи! Жаба там прыгает, вот тебе и послышалось!
- Нет, они до утра будут сидеть на листьях, как приклеенные и орать! – возразил Цербер. – Сам, небось, знаешь – сейчас их хоть руками бери, даже вырываться не будут!
- Ежели что померещилось – надо, стало быть,  пойти и поглядеть! – согласился второй. Но в воду не полез,  и вместе с Барбеллесом продолжил вглядываться в темноту. Бесполезно - посреди кустов, пучков черной травы и кучек жаб даже филин не смог бы различить  человеческие головы в темных шерстяных шапках, какие носили ссыльные. Так что Цербер и его подручный напрасно шарили глазами по болоту. 
— Что за черт это может быть, — пробасил вдруг  надсмотрщик - что-то блеснуло, вон там, видишь?
- Неужели эти мизерабли нас видят? Ты же знаешь, у этого дьявола Барбеллеса хорошее зрение.– прошипел ему в ухо Рошфор.
Он уже вынырну и прижимался к спине товарища так, что усы щекотали Паскалю ухо – вместе с налипшими на них холодными икринками. О страхе перед жабами Рошфор похоже, забыл.
- Заткнись! — прошипел Паскаль.  - Ничего он не видит!
Но он уже понял, что привлекло внимание грозного надсмотрщика. Жестянка! Плоская коробочка от мятных таблеток, в которую перед побегом они упаковали два десятка спичек и старательно замазали стыки жиром. Не желая подвергать водонепроницаемость этой тары излишнему испытанию, Паскаль закрепил ее с помощью ниток на макушке своей шапочки – и вот теперь лунный блик на светлой жести грозил раскрыть их маскировку. О звуке, который поначалу привлек внимание, Барбеллес наверняка уже забыл, а вот жестяной блеск посреди болота – это повод заинтересоваться…
- Дьявол меня раздери,  — ругнулся надсмотрщик, — но я точно что-то там вижу! Вот что – тащи-ка карабин, пошлём на разведку пулю. Что бы там ни было, до него не более полусотни шагов, и сейчас я покажу тебе, как разбивать выстрелом лунный блик!
Рошфор издал невнятный звук – нечто среднее между сипением и бульканьем.
— Надо нырять! У Я как-то видел, как он на спор потушил пулей свечу со ста метров – фитиль срезал, будто ножницами, а воск даже не задел!
К счастью, шаги помощника надзирателя и клацанье металла заглушили эту паническую тираду. В руках у Барбеллеса блеснул ствол карабина, и паскаль с ужасом понял, что тот поднимает оружие к плечу.
Только не шевелись, ради Бо… - зашипел он, и тут Барбеллес выстрелил. Паскаля будто ударили палкой по макушке; он непроизвольно дернулся и ушел под воду с головой. Мгновение отделяло беглецов от катастрофы – инстинкт подстреленной дичи готов был заставить его вынырнуть, оглашая окрестности воплем животного ужаса. Невероятным усилием Паскаль взял себя в руки, досчитал до двадцати пяти – лёгкие, лишенные доступа воздуха жгло огнём – а потом медленно-медленно высунулся наружу. Глаза залепила ряска и жабья икра, и сквозь эту вуаль он видел лишь размытые силуэты надсмотрщиков да тускло-жёлтую лампу в поднятой руке и тусклый блик на стволе. Несколько бесконечных минут они не шевелились; потом раздалось металлическое «клик-клак», и паскаль с ужасом осознал, что это звук зарядной скобы «Винчестера» – Барбеллес ужасно гордился этим карабином, выигранным в карты у шкипера копровой шхуны из Австралии, навестившей остров около полугода назад. До этого он, как и прочие охранники острова, обходился старенькой солдатской «Шасспо». Чёрт бы побрал этого американца…
— Ну, вот, только патрон зря извёл! – проворчал стрелок. – Дурню же ясно, что блестел мокрый лист, а ты поднял тут панику!
- А я что? – принялся оправдываться обладатель дребезжащего голоса. – Я ж и говорил: «откуда тут головня, посреди-то болота?»
- Какая ещё головня, дурень? Совсем глаза залил, небось всю бутылку выхлебал, пока я тут караул нёс?
Напарник Барбеллеса громко икнул, но спорить не стал - видимо, его сразила убойность аргумента.
- То-то же! – поставил точку в дискуссии старший надсмотрщик.  - Ладно, пошли. Завтра сплаваю на лодке посмотреть, что там такое, поищу осались следы. Но смотри, если не оставил мне хотя бы три глотка – сам побежишь за новой бутылкой, и не посмотрю, что темно! И дьявол меня раздери, ежели я позволю тебе таскать с собой казённую лампу!
Дверь длинно скрипнула, и тусклый прямоугольник исчез – светились лишь щели по краям. Паскаль медленно выдохнул. И принялся ощупывать макушку. Пусто.
— Это жестянка со спичками! Вот и выходит, что мизаерабль-то не они, а я! Ну ладно, нет худа без добра – минимум, полчаса у нас есть, пока Барбеллес будет инспектировать остатки рома…
Полчаса спустя после этого ужасного происшествия, оба, заляпанные с ног до головы илом, тиной и жабьей икрой добрались до сухого берега и вступили под  мрачные своды мангифер.
http://s7.uploads.ru/t/xsv1d.jpg
http://sh.uploads.ru/t/eD3Rp.jpg
http://sh.uploads.ru/t/f1TQd.jpg
http://sd.uploads.ru/t/3QxvD.jpg

Отредактировано Ромей (06-02-2019 01:22:01)

+6

453

Ромей написал(а):

Вот и приходится выволакивать ноги из илистых ям, собирая волосами тину с поверхности воды и ощущать, как с каждым шагом на щеках лопаются пузырьки-икринки.

А разве икринки так легко лопаются?

Ромей написал(а):

А вот Рошфор, с мрачным удовлетворением, подумал Паскаль, наверняка не удержался бы от панического вопля.

ПМСМ, перед "подумал" запятая не нужна.

Ромей написал(а):

Он выдохнул, овладевая собой и без колебаний запустил  и Жан не мог удержать движения ужаса и попятился назад.

Что-то пропущено в этом предложении.

Ромей написал(а):

О страже перед жабами Рошфор, похоже, больше не думал.

О страхе.

+1

454

Ромей написал(а):

- То-то же! – поставил точку в дискуссии старший надсмотрщик.  - Ладно, пошли. Завтра сплаваю на лодке посмотреть, что там такое, поищу осались следы.

слово лишнее, либо добавить - ...поищу, может остались...

0

455

Ромей, а на каком острове происходят события? Я понял что это французская  каторга где-то в тропиках.  Французская Гвиана  один из трёх островов архипелага Иль-дю-Салю, так называемый Чёртов остров?

0

456

Терпение :)
Все узнаете, причем скоро

0

457

Игорь К. написал(а):

А разве икринки так легко лопаются?


Икринки лопаются с трудом. По крайней мере у наших лягух.

0

458

Открою тайну. В данном конкретном описании использована одна давно забытая повесть некоего французского автора, опубликованная у нас в 1924-м. С солидными доработками, разумеется. жабы с икринками - как раз оттуда. По моему, образ рельефный...

0

459

Зануда написал(а):

Икринки лопаются с трудом. По крайней мере у наших лягух.

Так это не мне, а автору нужно адресовать.

0

460

***
Читатели уже догадались, о ком идёт речь.  Конечно, это наш старый знакомый Груссе – парижский репортёр, отчаянный защитник Коммуны, сторонник профессора Саразена. Но как же водитель боевого шагохода-маршьёра оказался так далеко от belle France -  на краю света, в гнилом болоте, да еще и в незавидной роли беглеца?
Увы, прапорщик Ильинский оказался прав; впрочем, мудрено было ошибиться,  зная всё на сорок лет вперед! Паскаль Груссе, подобно многим коммунистам, был схвачен версальцами. Ему повезло – вместо роковой стены кладбища Пер-Лашез его ждала тюремная камера форта Венсен и суд, скорый  и неправый. Приговор – пожизненная каторга, не больше и не меньше!  Рабочие паровозных мастерских выходили навстречу составу из вагонов с зарешёченными окнами и махали картузы - «Да здравствует Коммуна!» Грузчики в порту Брест приветствовали  вереницу людей в цепях, поднимавшихся на борт фрегата «Вирджини»…
И это тоже была изощрённая месть напуганных победителей – сделать переезд на другой конец света мучительнее, продолжительнее, выбрав для перевозки осуждённый не пароход, а старую парусную лоханку, где коммунисты  страдали бы от тесноты, сырости, отсутствия свежего воздуха. Старый приятель Груссе и его секундант по знаменитой дуэли с принцем Пьером Наполеоном Бонапартом,   Анри Рошфор – второй из наших беглецов, - так описывал их мытарства:
«Наше размещение на борту поистине являет собой шедевр тюремной выдумки. Думается, этот опыт достался со времен работорговли. С каждой стороны закрытой палубы расположено по два ряда металлических клеток. Им суждено стать нашим домом на столько месяцев! Кормят нас как в последние дни осады Парижа — по 250 г хлеба, 100 г консервов и 50 г сыра. Между клетками стоят резервуары, окрещенные нами «бурдюками». На каждом — по шесть краников, напоминающих детские рожки, из которых мы сосем воду, к вящему удовольствию команды. Посему мы пьем в основном ночью, тем более что несносная жара тропиков не позволяет уснуть. Я люблю морские путешествия: со стороны наша «Виржини» выглядит, наверное, белым парусником, скитальцем Эдгара По. Но на самом деле, судно в плачевном состоянии, водоотливные помпы работают, не переставая,  и капитан Лонэ порой выпускает нашего брата, каторжника – сменить матросов, измученных этим Сизифовым трудом.   И всё равно, стоит задуть крепкому ветру, как нас охватывает ужас:  места в шлюпках хватит только для команды, а мы, все сто восемьдесят семь ссыльнокаторжных, обречены пойти на дно в своих железных рабских клетках!»
Но всё когда-нибудь заканчивается – подошёл к концу и этот переезд. «Виржини», наконец, прибыла в гавань Нумеа, главный порт французской Новой Каледонии - этот клочок суши в шестистах милях от Австралии с тысяча восемьсот четырнадцатого года был отдан под каторгу.
  Предполагалось, что нездоровый климат – не менее трети острова покрывали болота, - неустроенный быт, тоска по родине и стычки с дикарями довершат начатое в Париже расстрельными командами версальцев. Формулы «возвращение нежелательно» тогда еще не было в обиходе, но это дело не меняло:  тропическая лихорадка, убийственный климат, полчища москитов в первые же месяцы свели в могилу несколько десятков человек, не считая тех, кто умерли в пути, не выдержав длительного заключения в тесноте и смраде корабельного трюма. 
Незачем описывать первый год заточения. Каторга – она и есть каторга, что в новой Каледонии, что в Сибири, что на Андаманских островах.  Тяжёлая работа, суровые порядки, плеть по любому поводу – вот что ожидало осужденных из четвертого класса разряда опасных преступников, к которым были отнесены и политические. Четвёртый класс — это каторга, каторга на скалистом, безводном и безлюдном острове, где всякое бегство безнадежно, Тулон на коралловом рифе в открытом море. Чтобы перейти в третий разряд и далее, требовался некоторый срок отличного поведения и усердия в работе. Третий класс – это  каторга на обитаемом острове, более мягкая, более здоровая, где люди находятся в среде себе подобных. Второй класс образуется из каторжников, которые могут свободно работать и только их образ жизни находится под постоянным надзором. Наконец, каторжники первого разряда  - это уже колонисты; впрочем, ни один из ссыльных коммунистов так и не удостоился этого статуса.
Первые три месяца  были невыносимы. Те, кто выбирал наказание для повстанцев, желал не просто страданий тела – нет, палачи  стремились повлиять на разум этих свободолюбивых людей, погрузив его в атмосферу смрада и порока. С коммунистами обращались как с уголовниками, обременяли той же тяжелой работой, били теми же палками и хлыстами. Политические узники были окружены особой ненавистью тюремщиков, которые натравливали на них уголовных. Сильная натура Груссе наверняка сломалась бы под тяжестью тоски и воспоминаний, не найди он поддержки в Рошфоре. Этот неунывающий весельчак и язвительный, остроумный спорщик, поддерживал в товарище волю к жизни, вышучивая их тяжелое положение и смягчая этим яд воспоминаний.
- Видишь ли, дружище,— говаривал он. — печали предаваться хорошо счастливым, это их развлекает. А вот нам не с руки тосковать о своем бедственном положении,  и без того дел по горло!
Другим утешением оказалась, как ни странно, работа – а точнее, осознание того, что усердный труд позволит в перспективе обрести хотя бы  малую толику свободы. Примерное поведение, усердие, находчивость в затруднительных случаях были отмечены администрацией, и концу первого года ссыльных номера «377» и «378» перевели во второй разряд. Они получили участок земли для обработки недалеко от Порт-де-Франс, и были помещены под наблюдение надзирателя Барбеллеса.
Но и здесь, в относительно мягких условиях, выдерживали далеко не все.  Парижане, непривычные к тропическому климату, часто болели. Двое покончили с собой — не выдержал рассудок. Умер от тоски по семье другой товарищ Груссе, Жак  Бердур. Всякий раз, завидев парусник — а те приходили раз в месяц,— он бежал к причалу, надеясь получить письмо. Но писем не было, они прибыли уже после его смерти, целая пачка писем разом - по небрежности их направили в другое место...
И всё же здесь они пользовались куда большей свободой.   Дело в том, что каторжное начальство не давало себе труд обеспечивать их продовольствием  или хотя бы крышей над головой. Для этого им разрешалось заниматься огородничеством, ловить рыбу с берега и даже батрачить у окрестных фермеров. Надзор, впрочем, никуда не девался: всякий ссыльный обязан был носить с собой специальную книжечку, «livret du relegué», которая была в определенной степени аналогом паспорта; появляться же было дозволено лишь в строго определённых местах. К каждой группе ссыльных был приставлен надсмотрщик с помощником; за малейшую провинность секли воловьими жилами.
Одной из привилегий, обретённых со «вторым разрядом», стала возможность получать деньги из дома и приобретать товары в местной кантине и у  торговцев, приезжающих из ближайшей гавани Нумеа. У Рошфора оставались во Франции состоятельные родственники и жизнь двоих друзей стала несколько терпимее. 
Они даже составили небольшую библиотечку. Луиза Мишель, анархистка и феминистка, передала Груссе свою страсть к романам Жюля Верна, и тот  при всяком удобном случае заказывал торговцам новые книги знаменитого беллетриста. И вот, однажды, распечатав сверток с очередным томиком, он обнаружил среди страниц записку, написанную по-английски. В ней «джентльмену, именующему себя Жан-Франсуа Паскаль Груссе», предлагалось ночью указанного числа, в самый отлив, оказаться на берегу, в месте, отстоящем примерно на пять миль от их нынешнего обиталища. Там будет ждать судно, на котором он сможет навсегда покинуть Новую Каледонию.
Других подробностей в записке не было; в постскриптуме неизвестный автор выражал надежду, что «мистер Груссе достаточно хорошо умеет плавать, поскольку подойти ближе к берегу судно не сможет – слишком велик риск быть обнаруженными.»
Получив записку, друзья преисполнились энтузиазма. Они и сами готовили побег – разработали план, сделали кое-какие запасы, и даже стали подумывать о подборе третьего компаньона. Но теперь приходилось импровизировать: до назначенного дня оставалось меньше недели, и самым трудным было добраться до указанного в записке места. Пройти вдоль берега было невозможно – там их наверняка заметили бы и подвергли жестокому наказанию – ссыльным второго разряда запрещалось находиться вне места размещения с наступлением темноты, иначе, как с письменного разрешения надзирателя. Оставался один вариант – как стемнеет, пересечь половину острова и выйти к указанному месту со стороны суши. И молиться, чтобы на берегу не оказалось лишних глаз…
Оставался  вопрос кто он, их неведомый доброжелатель?  Груссе полагал - и Рошфор был полностью с ним согласен - что это тщательно составленный замысел.  Ведь даже для того, чтобы доставить записку, следовало сначала изучить привычки и даже литературные пристрастия Груссе, а так же найти торговца, через которого француз заказанные книги. Но кто мог это сделать?  Груссе терялся в догадках. Большинство его друзей погибли в дни Коммуны, либо сами находились в тюрьме или ссылке. Есть, правда, профессор Саразен… но увы, добраться до него куда труднее, чем вырваться с любой, самой охраняемой в мире каторги… 
Что ж, ответы на эти вопросы можно получить, только добравшись до спасительного судна. А для этого нужно перебраться через болото, ухитрившись не попасться на глаза скотине Барбеллесу, пробраться, не поднимая шума, через густые заросли мангифер, и напоследок, преодолеть вплавь полмили по морю – и хорошо, если им повезёт и будет хорошая погода!
Сущие пустяки, было бы о чём говорить…

http://s7.uploads.ru/t/QrpUh.jpg
http://sh.uploads.ru/t/bAgiW.jpg
http://sd.uploads.ru/t/Kf0G2.jpg
http://s3.uploads.ru/t/2UIkw.png
http://sh.uploads.ru/t/HW1tg.jpg
http://s8.uploads.ru/t/IfArS.jpg

Отредактировано Ромей (29-01-2019 00:41:34)

+4


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Бориса Батыршина » Ларец кашмирской бегюмы