Глава 5. Работа

Возле церковной ограды густое месиво из грязи и навоза переходило в относительно чистый, мощёный крупным речным камнем двор. Солнце поднялось выше, заметно припекало, а пустота в желудке ненавязчиво напоминала о том, что кусок хлеба с мясом, проглоченный с утра всухомятку — это вообще не считается.

Человек в тёмной бесформенной рясе, подпоясанной серой верёвкой, обнаружился у колодца. Он шумно отдувался, умываясь ледяной водой, и когда наконец вытер лицо широким подолом, уставился на меня. Его взгляд надолго задержался на моей куртке.

Он сделал неопределённый полукруг рукой перед грудью:

— Пребывай в свете. Чьих будешь, мирянин? Наряд на тебе диковинный.

— Из дальних мест я, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — В лесу ночью поплутал, от своих отбился. Мне бы работу какую. И поесть.

Служка скользнул оценивающим взглядом по моим плечам, рукам, на секунду задержался на обуви и понимающе кивнул каким-то своим мыслям.

— Силен вроде, не задохлик. Вон там, за конюшней, старый настил недавно разобрали. Гнильё в кучу у забора скидай, а целые бревна таскай к дальнему амбару. Сделаешь до полудня — поешь на кухне. Не сделаешь — катись на все четыре стороны.

Работа оказалась нудной, но предельно понятной. Древесина была старой, насквозь пропитанной ночным дождём и местами склизкой от зелёного мха. Скользкие, тяжёлые бревна так и норовили вывернуться, а после первого же десятка непривычную к физическому труду кожу на ладонях жгло, она быстро краснела, обещая к вечеру водянистые пузыри. В целом тело справлялось, механически перемещая объекты из точки А в точку Б, ноги надёжно держали упор на раскисшей траве, но работа была тяжёлой и непривычной.

Когда солнце выжгло утреннюю сырость и встало над самой крышей прихода, служка вернулся. Видимо, наступил долгожданный полдень. Оценив пустую площадку, он молча ткнул пальцем в сторону длинного навеса у кухонного флигеля и ушёл по своим делам.

На грубом, сером от времени дощатом столе меня уже ждала глубокая глиняная миска. Местная похлёбка пахла репой и салом, и пустой желудок отозвался на этот запах глухим голодным спазмом. Серый бульон с парой кусков размякших овощей я хлебал щербатой деревянной ложкой, почти не чувствуя вкуса. Следом отправился ломоть чёрствого, пахнущего кислым тестом хлеба.

Мда... На фоне этого места вокзальная шаурма — вершина кулинарии, на какие-либо изыски в этом месте рассчитывать явно не приходилось. Работать каждый день на износ меня как-то не привлекало, да и непонятно, будет ли завтра эта работа? Так что, закрыв сиюминутные потребности, я решил сосредоточиться на поиске крыши над головой и более надёжного источника дохода.

После полуденной похлёбки я не стал задерживаться в приходе. Весь остаток дня ушёл на изучение местного рынка труда, но результаты оказались удручающими. Я обошёл едва ли не половину села, заглядывал в ремесленные лавки, совался к обозам на рыночной площади, но везде натыкался на глухую стену. На странно одетого чужака местные смотрели с опаской. Стоило после элементарного обмена любезностями завести разговор о работе, как тут же следовали вопросы о гильдии, общине или хотя бы подорожной грамоте. Без документов и поручителей разговаривать со мной никто не хотел. К вечеру, когда тени от изб вытянулись, а ноги начали гудеть от ходьбы, безысходность привела меня обратно к церковной ограде — в надежде выпросить хотя бы угол на сеновале и остатки дневного супа.

Первым, кого я увидел на церковном дворе, был вовсе не священник, а статный, аккуратно одетый мужчина. Он резко выделялся на фоне местных работяг. Добротный суконный кафтан синего цвета, чистая полотняная рубаха, высокие сапоги из мягкой кожи — настоящий франт. В его открытом, холёном лице и короткой бородке чувствовалась порода, а во взгляде читался вполне конкретный, практический интерес.

— Доброго вечера, друг мой, — его голос прозвучал мягко. Своим тоном и поведением этот человек сразу располагал к себе, составляя разительный контраст с хмурым и настороженным служкой, с которым мне довелось иметь дело утром. Он кивнул на скамьи. — Присядем?

Я молча сел. Гость устроился напротив с непринуждённой уверенностью человека, который привык чувствовать себя хозяином положения в любой обстановке.

— Меня зовут господин Клеменс, — представился он. — Я здесь по делам большого подряда для людей господина наместника. Святой отец обмолвился, что в приход обращался крепкий парень, который ищет постоянное место.

— Ищу, — согласился я, понимая, что это мой лучший шанс за весь день. — Рад знакомству, господин Клеменс, меня зовут Артём Лавров. Желательно такое, где платят не только репой. И где есть нормальная крыша над головой.

Клеменс понимающе улыбнулся, и эта улыбка показалась мне вполне искренней. Спокойный, деловой разговор после утренней неразберихи вообще настраивал на мирный лад.

— Разумное желание, Артём. Сильные руки везде в цене, особенно на государевых стройках. У меня как раз формируется новая рабочая артель. Работа мужская, честная, зато и условия хорошие: тёплый барак, сытная еда, мясо по праздникам. — он вытащил из-за пояса небольшую продолговатую книжицу в кожаном переплёте и костяное стило. — Но кого попало мы не берём, я должен задать тебе несколько вопросов. Итак, откуда же ты пришёл? Из какого прихода?

— Я из дальних мест, Санкт-Петербург. Ночью в лесу поплутал, отбился от своих, растерял и вещи, и бумаги. Только одежда и осталась.

— Хм, Питербург... Слышал, кажется, — Клеменс что-то черкнул в своей книжице. — Значит, подорожной грамоты от твоего старосты или знака общины не осталось? Жаль, очень жаль. Но горевать не стоит, дело житейское. Главное, что сам цел! Служба наместника выдаст тебе все необходимые грамоты — работа-то государственная. И, разумеется, серебряная монета в конце каждого месяца. Запишу тебя в реестр?

— Запишите, — согласился я. Внутренне я даже радовался, что эта местная бюрократия продвигается так гладко и без лишних подозрений. На фоне дневных отказов предложение Клеменса выглядело подарком судьбы.

— Вот и славно, — Клеменс быстро сделал пометку в книге, коротко скрипнув костяным стилом по пергаменту, после чего развернул её ко мне. — Вот тут палец приложи, в знак того, что на службу нанимаешься.

Я макнул подушечку большого пальца в заботливо поданную Клеменсом плошку с чёрной пастой и плотно прижал его к углу страницы, оставив жирный тёмный отпечаток. Управитель тут же пересыпал свежую отметку мелким речным песком, чтобы чернила не смазались, дунул на неё, захлопнул книжку с сухим стуком и убрал за пояс. Голос его оставался прежним — обволакивающим и мягким.

— Вот и славно, — повторил он. — У нас с порядком строго, без присмотра я тебя оставить не могу — мало ли, стража на дороге задержит как бродягу без подорожной. Давай-ка сделаем так: сейчас пойдёшь на хозяйственный двор прихода, там как раз мои люди собирают группу. Переночуешь в тепле, выспишься, а завтра с утра уладим все дела и двинемся к месту. Устроит?

— Устроит, — кивнул я, чувствуя, как с плеч свалился огромный груз. Путь легализации в этом мире оказался до смешного простым. — Спасибо, господин Клеменс.

— Ну что ты, друг мой. Мы просто помогаем друг другу, — он поднялся, поправил воротник кафтана и сделал приглашающий жест в сторону дальних ворот хозяйственного двора. — Иди, отдыхай. Тебя встретят.

Вблизи ворота оказались более массивными, окованными толстыми железными полосами. По обе стороны ворот, опираясь на длинные посохи-дубинки, на грубых чурбаках сидели двое. Это были крепкие мужчины в темных кожаных колетах и с мечами на поясах.

— Чего надо? — один из них поднялся, неторопливо загораживая проход широкими плечами.

— Я от господина Клеменса, — назвал я имя нанимателя.

Охранник мазнул по мне равнодушным взглядом, переглянулся с напарником и коротко мотнул головой. Тяжёлая створка нехотя подалась внутрь. Едва я переступил порог, дерево за спиной с глухим стуком встало на место, и скрип опускающегося засова резко отсёк вечерние звуки села.

В слабом свете факела, торчащего из железного кольца на опорном столбе, я осмотрел хозяйственный двор. Большую его часть занимал просторный загон под длинным навесом, вдоль которого тянулись ясли с соломой.

В центре двора на углях булькал большой закопчённый котёл, распространяя густой, приторный запах разваренной крупы с мясом. Вокруг костра сидело человек пятнадцать. Ещё с десяток лежали на сене и, кажется, уже спали. На мое появление никто не отреагировал: одни продолжали негромко разговаривать на каком-то гортанном диалекте, другие тупо смотрели на тлеющие угли. У них была схожая одежда, на лицах читалось одинаковое безразличие, и держались они обособленно, своей тесной группой. Становилось ясно: чужаку к ним лучше не соваться.

Чуть в стороне, прямо на земле, спиной ко всем валялся человек в нелепом жилете из разноцветных лоскутов. Он спал, оглушительно храпя и распространяя перегар на весь загон. Возле него, подперев подбородок сухими костлявыми пальцами, сидел пожилой мужчина в полинявшем сером кафтане. Бледное лицо, указательный и большой пальцы левой руки густо потемнели от застарелых, въевшихся чернил. При виде моей куртки он слабо шевельнул бровями и негромко кашлянул:

— Подсаживайся, парень. Каша вон, миски в углу. Пока тёплая — жуй, ночью здесь зуб на зуб не попадает.

Я выудил из груды посуды щербатую глиняную плошку, зачерпнул серого варева и примостился на бревне напротив старика.

— Меня Артёмом зовут, — представился я, ковыряя ложкой безвкусную массу. — Вы тоже от Клеменса?

— От него, будь он неладен, — старик грустно усмехнулся, обнажив редкие зубы. — Я Войцех, книжник из бродячей труппы. Точнее, бывший книжник. Наша колымага вчера аккурат у трактира встала, так управитель Клеменса живо старые долги за постой припомнил. Прижал к стене, потряс долговыми расписками да и записал меня в эту артель в счёт уплаты. Мол, государству грамотеи на рудниках тоже надобны. А ты как в этот капкан угодил? Одёжка у тебя больно чудная для каменоломен.

Ложка замерла у моего рта.

— Для каких каменоломен? — переспросил я, чувствуя, как внутри разливается холодный, липкий страх. — Клеменс сказал — государева стройка. Официальный уговор, тёплое жильё, серебро каждый месяц. Я завтра должен все детали уладить.

Старик Войцех посмотрел на меня с таким глубоким, жалобным сочувствием, что у меня сдавило горло.

— Ох, милый... Какая стройка? — старик покачал головой. — Клеменс — поставщик живого веса для дальних рудников за перевалом. Оттуда годами никто не возвращается, каменная пыль легкие за пару лет в тряпки превращает. Серебро он платит, это верно. Да только не тебе, а приходу за наводку да страже за конвой. А расписку твою он уже прибрал к рукам, не сомневайся. Без грамоты ты тут никто, тварь бессловесная.

Он тяжело вздохнул, покосившись на храпящего пьяницу в лоскутном жилете.

— Этого забулдыгу тоже, почитай, для ровного счёта прибрали. Проспится — может, и откупится. Эх, я-то ладно, отпетая голова, старый уже. Если даже ноги в дороге не откажут и до каменоломен доплетусь, там мне быстро конец придёт. Всё на авось надеюсь... Вдруг хозяин нашей труппы до утра нужную монету соберёт да выкупит наши долги у Клеменса? А вот за тебя, парень, заступиться есть кому? Завтра на тракт выйдем, успеют ли?

Каша в миске мгновенно стала похожа на кусок сырой глины. Всё, во что я так легко поверил — вежливый разговор, расспросы об имени, обещание выдать грамоту — рассыпалось в прах. Меня просто заперли здесь. Спокойно, с улыбкой, под жирный оттиск пальца на странице.

Я швырнул миску в солому, вскочил и бросился к воротам.

— Эй, уважаемый! — забарабанил я кулаком по тяжёлой створке. — Открывай! Тут ошибка вышла! Мне нужно поговорить с Клеменсом. Прямо сейчас!

Снаружи послышался тяжелый скрежет сдвигаемого засова. Створка ворот приоткрылась, впуская стражников. Тот, что покрупнее, перехватил тяжелую дубину, окованную на конце тусклым железом, и двинулся на меня.

— Назад пошёл, — сухо и веско обронил он, ткнув меня торцом дубины прямо в грудь.

Сила в его руке была такая, что из меня мгновенно вышибло дыхание. Я согнулся пополам и едва удержался на ногах, судорожно хватая ртом воздух.

— Клеменс с тобой завтра на тракте поговорит. Если будешь идти смирно. А сейчас — брысь на солому, пока зубы целы.

В его словах не было злости — только холодная скука пастуха, наводящего порядок среди скотины.

Лезть на рожон против двоих вооруженных смысла не было. Охранник, сделав еще шаг вперед, потянулся к опорному столбу, выдернул факел из железного кольца и с шипением вдавил сапогом в землю.

Оба стражника шагнули обратно за порог, и ворота с грохотом захлопнулись. Снаружи глухо загремел закрывающийся засов. Загон погрузился в плотную темноту, которую едва разбавлял багровый отсвет угасающих углей в центре двора.

— Идите спать! — донёсся из-за ворот хмурый окрик. — На рассвете выходим.

Я наощупь вернулся под навес и опустился на солому рядом с тихо кашляющим Войцехом.