Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



2 мая

Сообщений 71 страница 79 из 79

71

У Одессы разный запах.
Когда долго в ней живешь – уже не замечаешь, того, что у каждого времени года: свой запах. Зима пахнет углем, йодом и солью, висящей вокруг тебя как облако. Весна пахнет цветами, воздух можно намазывать на хлеб. Лето пахнет ночным бризом и Привозом. Привоз… Единственное место на земле, куда надо ходить без денег и оттуда ты выйдешь сытым. Осень пахнет каштанами и жареными зернами кофе. Это не город. Это Амбер. А все остальные питеры да парижи – лишь отражения, бледные копии Одессы. Да, их построили раньше. На них тренировались.
Второго мая пепел сожженных одесситов накрыл город. Одесса запахла золой.
А еще она запахла аммоналом.
Варить аммонал несложно. Ну как варить? Конечно, не в прямом смысле – варить. Аммонал воды не любит. Все ингредиенты – в свободной продаже. Надо знать пропорции, температуру сушки.
А еще надо покупать составляющие малыми порциями в разных местах. Желательно разных производителей. И смешивать их.
Первый противник партизана – эксперт. Даже если он наш. Сепар и ватник. Среди экспертов дураки, наверное, появляются, но очень редко. Надо быть фанатом своего дела, чтобы за гроши ковыряться в нагаре и пытаться определить из чего был сделан этот самый аммонал. Каждый производитель по разному делает хотя бы туже самую «серебрянку». Разные доли примесей, в допустимых пределах. По этим примесям можно узнать производителя. Отследить каналы поставки. Поднять накладные у оптовика. Пройти по рознице и выяснить – как выглядел тот дурак, который купил сразу два мешка алюминиевой пудры?
Поэтому малыми партиями, от разных производителей, в разных местах и разными покупателями. И смешивать.
А еще оно воняет.
При этом, запах такой, что если «варить» в городской квартире, то собака, натасканная на взрывчатку, упадет в обморок еще на подходе к подъезду.
Поэтому далеко за городом. И чтобы соседи не подозревали – затеять ремонт. Любой. Крышу красить, например. Или, ну я не знаю… Тараканов травить.
Несложно все это.
Проблема – взрыватели. Единственный доступный на тот момент – замыкание через мобильник. огородный овощ с острым вкусом его знает почему, но срабатывают как в «Брате» немецкие гранаты. Фифти-фифти. Или бахнет, или не бахнет.
Почему? Отчего? Так ведь профессионалов не было. Были одни дилетанты.
Первый раз меня обзовут дилетантом на Малой Арнаутской. И будут абсолютно правы.
Может быть, поэтому и живы остались. Мы ж – правил не знаем. Я не Тымчук, конечно, но у меня потерь не было. Так, пара арестов – самый длительный на трое суток, да пара легких ранений. Ничего особенного. Нет, конечно, арестовывали и на большие сроки. Но об этом еще не время говорить. А так – потерь нет. Потому что все, с кем общался – никто и понятия не имел, с кем я еще общаюсь. Да, да. Большая часть тех одесситов, кто помогал – их пользовали в темную. Извините.
А единственное оружие, которое у меня было, я утопил в море. Трехлинейку и десяток патронов. Третьего мая утопил. Жаль. Топить оружие – это хуже развода. Но после второго мая она мне нужна была как телега пятому колесу. Ну или как меч для харакири.
Но мы – не самураи.
Мы – советские люди.

+5

72

В июле… Да, в июле четырнадцатого года встретились несколько человек в Одессе.
Ну сколько…
Ну пусть будет десять человек.
Математик, садовник, химик, программист, грузчик, водитель… Да какая разница, кто кем из них был до войны?
А где они встретились?
В Лузановке? В Крыжановке? На Черноморке? В Аркадии? Да хоть у Дюка.
Главное в другом. Они уже знали друг друга еще до войны.
Может быть, это была чья-то дача или причал. Квартира или лежак на пляже.
И это не важно, где.
Важно — зачем.
В тот день и родилось одесское подполье.
Да, уже были поджоги банкоматов, убийства майдаунов и прочее «веселье». Которое, на самом деле, вовсе не веселое.
Кто-то на деньгах писал - «Одесса помнит и не сдается», кто-то расклеивал самодельные листовки по ночам. Но любая стихия рано или поздно успокаивается, если нет организации. На это и надеялось СБУ, так они и рассчитывали, что стихийный протест скоро уляжется. Но они не учли того, что есть люди, которые готовы встать по-настоящему.
В тот день и родилась организация.
Они рисковали всем. Собой, родственниками, квартирами, в конце концов. Жизнью.
Но жизнь — это не когда бьется твое сердце.
Жизнь — это когда тебе не стыдно.
Они долго обсуждали и думали — что делать.
Вернее, что делать они и так понимали. Очищать Маму от паразитов.
Как делать — вот какой был основной вопрос.
Можно захватить оружие — и пойти в дикую психическую атаку. И героически погибнуть. Но какой в этом смысл? Место правосека Стерненко займет автомайдаун Гордиенко. И все. Ну еще кто-то погордится полчаса, наблюдая в онлайне атаку камикадзе.
Цель была поставлена совершенно другая.
Навести ужас на нацистов. При возможности, нанести им максимальный ущерб. При возможности, уничтожить хотя бы несколько оккупантов.
Но при этом учитывать два обязательных условия.
Первое. Никто из мирных жителей не должен пострадать.
Второе. Никто из подпольщиков тоже не имеет права погибнуть.
А заменить не кем. Нет, теоретически есть кем. Но чем больше отряд — тем выше вероятность провала. Проваливаться нельзя.
Да черт с ней, с жизнью. Нельзя давать нацистам повод для радости.
А как их убивать?
Ведь киевские наци поступали точно так же, как и их учителя из Берлина.
Они прикрывались мирными жителями.
Одесса, улица Жуковского, дом тридцать шесть.
Этот адрес врезан в мою память навечно.
Это обычный одесский дом в центре города. Три этажа, полукруглая арка. Во дворе щурятся под солнцем коты. Сохнет белье на веревках. По стене ползет виноград. Пахнет борщом и синенькими.
В этот дом, построенный из ракушняка еще в девятнадцатом веке, на третий этаж вселился одесский «Правый сектор». Одесский он не по месту рождения, а по месту дислокации. Когда-то была одесская сигуранца, одесские полицаи. Сейчас — одесский «Правый сектор».
Они оплели ворота колючей проволокой. Поставили на входе автоматчиков. Жителей дома пропускали по паспортам.
Уничтожить их — плевое дело, несмотря на то, что совсем рядом УВД. Достаточно купить за сотню-другую баксов старый «Жигуль» или «Запорожец». Набить багажник аммоналом. Подогнать машину к дому. Спокойно удалиться. И взорвать. И мы получим пару десятков убитых правосеков. И еще пару десятков убитых и раненых одесситов. И детей.
И так везде.
«Но мы не нацисты. Мы не можем убивать безоружных людей. Иначе мы станем укропами»
Именно поэтому было принято совершенно другое решение.
Искать, где возможно уколоть.
Удар там, где не ждут и мгновенный уход. Другого выхода не было.
Наверное, можно было бы по другому.
Но на тот момент эти ребята решили делать именно так.
В тот день, в летописи Одессы перевернулась страница и началась совершенно другая жизнь. Только об этом еще никто не подозревал.

+6

73

Замершая Одесса. Замерзшая ночь. Где-то под небосклоном маячит сухогруз — он не понимает: куда ему? В Ильчевский порт или все же в Одесский?
Я сижу на крутом берегу, горит костер, в руке литр полусухого. В ногах дремлет Боцман, в кустах ворчит Лаврентий. Боцман — пес семнадцати лет. Лаврентий — кот десяти годов от роду. Лаврик дергает шубой, Боц ухом.
Только что я вспоминал химические формулы. Н — водород. Fe – железо.
Мы не железные. Мы — стальные. Я не понимаю, как мы еще живы. Но ветер дует и йодом в лицо...
Тоска.
Главный враг мой враг.
Я тоскую по семье. По жене. По маме.
По Родине.
Но моя Родина не местечко. Моя Родина — Советский Союз. Моя Родина — Одесса, в которой я пролил свою кровь. И моя Родина — Шумшу, где я ни разу в жизни не был и не буду никогда. Я туда просто не успею.
А еще я не успею на остров Врангель.
- Боц!
Рыжий пес с георгиевской ленточкой на ошейнике лижет меня в морду, встает и мы идем. Кот кого-то дерет в кустах.
- Боцман!
В глазах пса вопрос: «А как же?»
- Дойдет, - успокаиваю я пса.
Собаки не умеют скрывать мысли. Над бровями Боцмана бегущая строка: «Хотьбыонсдохкот поганый».
Кот поганый придет утром, будет орать в окно, потом сожрет все, до чего дотянется, затем залезет под одеяло ко мне и начнет тыкать мокрым носом мне в щеку. Пес будет лежать на полу, поскуливать, бить хвостом и смертельно завидовать коту. Я буду материть их обоих.
И завидовать.
Потому как перед этим я лягу, открою ноутбук и…
И зажмурюсь.
Я не хочу больше анализировать новости. Я не хочу ползать по группам контакта. Я не хочу опять отмывать руки. Я не хочу разговаривать с человеком за пять минут до его смерти. Я не хочу убивать. Я устал.
Я хочу на остров Врангеля.
Там тишина. Там покой. Там ходят белые медведи. А еще там конец света.
Я открываю ноут и закрываю вкладки.
К черту Киев, правосеков, майдан, антимайдан, Стрелкова, Путина и так далее.
Я хочу на остров Врангеля.
Тихая Википедия мне рассказывает про этот остров и дает ссылки на…
Форум.
У них есть форум!
Ну не у самого острова, а у Чукотского автономного округа. Размером он с Францию, наверное. А людей там столько же, как и на Черноморке.
Раз в год кто-то задает вопрос. Раз в год кто-то дает ответ. Вот это неспешность, вот это молодцы.
А еще на главной странице этого форума летом четырнадцатого висел банер. «Поможем Одессе».
Без восклицательного знака, без истерик.
Просто.
Поможем Одессе.
Остров Врангеля.
И от них пришла помощь. И не раз. И не только от них.
Остров Врангеля, Москва, Мюнхен, Торонто, Окленд, Майами, Киров, Пенза, Тула, Гамбург, Париж, Антверпен…
И еще десятки городов. Санкт-Петербург и Нью-Йорк. Милан и Волгоград. Бобруйск и Варшава. Варна и Мадрид.
Вы спасли сотни людей.
Вы, да вы — читающие этот текст.
Самое сложное — вспомнить, кто и откуда помогал. Надо было всегда стирать следы. Следы слез, крови и денег.
Веришь, читатель, я никогда не умру. Потому что я — это ты. Одесса — это ты. Россия — это ты. Земля — это ты.
Я встану на колени перед вами за тот июль четырнадцатого. Перед любым из вас — не важно где вы и какие вы — Торонто, Минск, Воронеж, Берлин, Уфа.
Вы нас спасли. От самого страшного — от мертвой Одессы.
А как же Донецк и Луганск, спросите вы? У нас свои отношения. Как у двух братьев с сестрой.
Низкий вам поклон. Всем вам.
Мы все еще были живы.
Под утро я уснул. На экране ноута светился форум острова Врангеля. За окном розовел рассвет. В море стонал сухогруз. На Боцмана упал первый грецкий орех. Боцман рявкнул во сне. Потянулся и зевнул кот. Вернулась разведка и рухнула на диван.
Самое чистое — это правда.
И наплевать, что будет потом.
И на грани яви и сна — остров Врангеля… И медведи… И льды…
Завтра на войну.
Кот сопит.

+4

74

Снег на Одессу упал внезапно.
Не было его и вдруг упал. За несколько дней до нового, пятнадцатого года.
Мы еще не успели выложить на сайт метеопредупреждение, а я уже лихорадочно заряжал все ноутбуки, телефоны и прочие аккумуляторы.
А девочке сказал сходить в магазин и купить все.
Девочка удивилась, но согласилась. Девочка умная — она купила все, что нужно. В том числе и свечи. И коньяк. И кошачьей еды.
Больше всего еде обрадовался Боцман. Его рыжий толстый хвост бил по бокам, стенам, мебели.
Боцман не знал, что еда только для кота.
Кот, на всякий случай, обиделся и повернулся хвостом к людям,а мордой в окно. За окном валил снег. Лаврентий уехал из Вятки в Одессу и честно не понимал — как так-то? Опять это белое дерьмо?
А я раскрыл дверь во двор и привязал ее к столбу, чтобы ветром не запахнуло обратно.
- А если ЭТИ придут? - тревожилась умная девочка.
- Не придут, - улыбался я.
- Почему?
Свечки уже стояли на столе и когда ветер-сепар сорвал провода — мы уже были готовыю Спички, свечки, пес и кот, коньяк и книги, красивая и умная барышня — что еще надо, чтобы встретить антитеррор-группу инструкторов ФБР?
Впрочем, американцы еще готовились к приезду в Одессу. Англичане уже проводили учебные занятия на территории Одесского пехотного училища. Поляки уже выгружались под Дебальцево. Грузинский легион уже занимал позиции. ФБР еще готовилось. А мы пили коньяк, гладили пса и кота, читали вслух друг другу книги. Смеялись и спорили, обсуждали и смотрели в окно.
А потом мы делали любовь.
Нет, мы не любили друг друга. Мы просто делали любовь. В углу храпел Боцман, бил хвостом Лаврентий, урчал газовый котел, плясали тени на стене. Мы делали любовь — два человека вне Родины.
Я рассказывал про кристальное небо Приполярного Урала и хруст Хибин. Про воду, падающую на Питер. Про угрюмый Мурманск и суровый Севастополь. Про улыбчивый Краснотурьинск и раздолбайский Красноярск. Про татарскую Казань и немецкий Саратов. Про Москву, по которой надо ходить пешком.
Она молчала, сопела и не верила мне. И где-то внутрь себя плакала.
Мы несли чушь - неверный муж, неверная жена. Несли чушь и делали любовь. Так бывает.
А ЭТИ не пришли. Даже если бы они знали, даже если бы они хотели — не смогли бы. Где-то в Кремле расчехлили снежный генератор и Одессу завалило снегом. Путин, он такой...
За ночь выпало... Много.
Мне по пояс.
Больше всего был рад Боцман. Пес скакал по сугробам как отдыхающий на волнах Черного моря.
Завалило гаражи, летние кухни, трамвайные пути. Наверное, даже море завалило, до самой Румынии.
В те заснеженные предновогодние дни я последний раз видел Одессу такой, какая она была до войны.
Люди выходили на улицы с термосами и ставили их на «тубаретки». Люди поили замерзших горячим чаем, грогом, глинтвейном. Любых прохожих. Толкали любые машины, застрявшие в невиданных сугробах. Пес помогал лаем, кот презрительно гадил на трамвайные рельсы и дергал шубой.
Мы шли из Черноморки до гипермаркета «Метро». Еще выйти не успели, как остановилась машина и девчонка за рулем крикнула нам:
- Прыгайте!
Мы и прыгнули.
Пока ехали — выскочили несколько раз и толкали, толкали, толкали. И навстречу нам толкали.
В машинах не было ленточек. Ни георгиевских — за них арестовывали, ни украинских — за них стыдно.
Из «Метро» мы возвращались на такой же попутке. И тоже толкали, смеялись, расчищали руками снег под летней резиной. Из бардачка вываливалась георгиевская ленточка. Женщина на заднем сидении рассказывает как она с корпоратива третьи сутки добирается домой.
На Одессу упал снег.
Приближается Дебальцево.
А потом я хихикал над ребятами, которые добирались «до мэнэ».
- Лыжи, ребята, лыжи!
- Это как? - изумлялись они.
А потом мы строгали салаты. Включили электричество, я качал выступление президента Российской Федерации.
Ровно в двадцать три ноль-ноль он пожелал нам счастья в наступающем году. И через минуту после его выступления начали взрываться фейерверки над Черноморкой и Совиньонами, над Таирово и Черемушками, на Дерибасовской и на Поскоте... И по всей Украине русский новый год наступает в в двадцать три ноль-ноль.
Когда в Петропавловске-Камчатском будет девять утра, тогда в Одессе и наступает русский Новый Год.
Мы пели гимн. Нет, увы, не Российской Федерации. Тот гимн. Той Нашей Страны, гражданства, которой нас незаконно лишили. Нас — украинцев, белорусов, русских, казахов, киргизов, таджиков, узбеков, грузин, армян, азербайджанцев, эстонцев, латышей, литовцев, туркменов, молдаван. И немцев, и татар, и якутов, и гагаузов.
Да всех.
Надежный был оплот.
Славься, Отечество наше свободное,
Дружбы народов надёжный оплот!
Знамя советское, знамя народное
Пусть от победы к победе ведёт!

Пока не пришли нацисты всех цветов — хоть дудаевских, хоть бандеровских: какая разница в сути своей?
И летел над советской и русской Одессой наш гимн.
Наш гимн.
Над заснеженной Одессой.
Над нашей Одессой.

+4

75

Вроде бы и жарко было снаружи. А внутри было холодно. Все время хотелось на солнце, солнце было, но тепла не было.
Марево стояло над городом.
По Дерибасовской не бродили туристы. Тещин мост не вибрировал под прыжками. Лишь довоенная надпись на перилах: «Будь счастлив, не выебуйся» мерцала из прошлого.
Пустые пляжи. Пустые кафе. Пустые люди.
Июль четырнадцатого. Весь мир знает — в Одессе жгут людей.
Будь счастлив — жги людей.
Было потерянное поколение, было поколение победителей. Настало время поколения позитива. Веселись, улыбайся, будь на позитиве — все, что нужно от жизни. Убивай и улыбайся, воруй и хохочи. Под эмоцией эмоция и долой разум. Вот и все, что требуется.
Будь модным, будь в стаде.
Но слово «стадо» меняется на слово «тренд».
Будь модным, будь в тренде.
А разницы нет.
Мем из контакта заменяет собственную мысль.
Страшно жечь людей? Тогда делай шашлык по-колорадски. И танцуй, танцуй, девочка, танцуй. Не думай. Выгибайся в пояснице. У тебя красивые ягодицы. Этого достаточно. Жги, танцуй, убивай. Они не люди.
«Они не люди» идут в театр.
Русский театр в Одессе. Два месяца назад возле него мы проиграли бой. Женька кричал: «За мной!».
А небо в тот день было каменным.
Обученные инструкторами «Онижедети» волнами метали камни. Одни разбивали мостовые. Другие хватали куски асфальта, брусчатки и плитки. Третьи набирали разбег. Четвертые кидали. Пятые возвращались назад. Шестые за спинами предыдущих вели снайперский огонь. Падали милиционеры, один за другим. Падали дружинники «Антимайдана». Женька умрет через три дня. После того, как ему в спину выстрелят из дробовика. Женьке повезло. Его не сожгли.
Мы проходим по Греческой. Я не гляжу под ноги. Под ногами смытая кровь.
Мы идем в Русский театр. Странно, его все еще не переименовали.
Вот двери, стеклянные. Второго мая их разбили наши. Хотели забаррикадироваться в здании. Но ушли в «Афину». Те, кого не убили и кто не успел уйти подворотнями. Да какая уже разница, почему продолжили в «Афине», а не в Русском театре? Торговый центр «Афина» принадлежал тогда майдауну Вадиму Черных, изображающему из себя анархиста до сих пор. Русский театр принадлежал городу. Если бы наши ушли в него, то сожгли бы еще и его.
Но они ушли в торговый центр, поэтому Русский театр не сожгли. Поэтому мы идем в него спустя два месяца.
В театре хорошо, прохладно. Общественные места - очень удобное место для встреч.
Идет пьеса Ремарка.
На сцене разрушенный Берлин. Перед сценой сожженная Одесса. Вокруг театра окровавленная Украина.

Врывается Грета.

Грета. Русские! Русские внизу!

Шмидт (орет). Зовите их! Быстрей! Зовите! (В окно.) На помощь! Русские! На помощь! Сюда!

Анна (Шмидту). Вы с ума сошли!

Росс (пришел в себя, качает головой). Слишком поздно! (Анне.) Выбрось револьвер. Быстро. (Отпрянул от окна.)
Анна и Росс выбрасывают из окна оружие.

Шмидт (кричит). Держаться вместе! Сообща!
Слышны хлопанье дверьми, грохот, голоса.

- Держаться вместе!
Распахивается дверь.

Зал начал аплодировать. Настороженно. Оглядываясь. Скромно аплодировать. Затем все сильнее и сильнее. Словно прибой, усиливаясь с каждой минутой. Вот встал партер, за ним амфитеатр, вот и балкон. Все сильнее и сильнее: уже овация.
На сцене русские солдаты. И они молчат, выжидая, когда закончится людской прибой.
Русские идут! Русские идут!
Уже Изварино, Иловайск! Уже на Должанке ополченцы Луганска и пограничники России держат атаку польских батальонов под флагом Украины. А затем идут в свое наступление. Русские идут! Лутугинский перекресток! Прорвана блокада Луганска. Наши под Мариуполем! Русские идут! Вот и Дебальцево!
А русские не идут.
Нет больше русских, им нечем идти. И некуда идти.
А кто же тогда я?
Неужели я не достоин быть русским? И мне надо сдаться каким-то ушлепкам? Быть такого не может. Я русский солдат? Или кто?
Россия начинается там, где стоят ее сыны. Россия закончится тогда, когда умрет последний ее солдат.
Боже, сделай так, чтобы мы были не последние.
И держаться. Держаться вместе. Тогда русские придут.
Или не придут?
Не важно.
Я уже пришел. Потому что, если не я, то кто?
И распахивается дверь...

+3

76

Закрылся барчик рядом с домом.
Серега и Дима — владельцы бара — грустно матерились, вешая замок на стеклянные двери. Серега и Дима — корейцы.
Я к ним ходил писать. Иногда они закрывались и играли в танчики. Играли взводом, вместе с ними играли жены. Четыре ноутбука меланхолично сообщают: - Пробитие!
Пятый, мой, ноут ничего не собщает. По его клавиатуре танцуют пальцы, пытаются выписывать что-то там о прошлой войне.
Я пишу о прошлой войне, братья-корейцы воюют в виртуальной. Они матерятся, когда опаздывают выстрелить, я матерюсь, когда не попадаю по клавишам.

Леха, и шо там Россия? Мы уже готовы встречать! - кто-то из братьев-корейцев кричит мне в азарте боя. - Мы уже приготовили новую пиццу! А, черт! «Попал, ранен!».

Я знаю?

Я не знаю. Мне в очередной раз сообщили с Большой Земли, что «послезавтра, держитесь».
Мы и держимся.
Я сижу и пишу. Серега и Дима вместе с женами в одном клане рубятся в танчики. Иногда заходят люди и берут пива. Тогда Серега или Дима наливают им пива и предлагают закуску. На закуску народ не щедр — все местные, закуски дома хватает. Сюда заходят только на секундочку — отдохнуть от жены.
До войны сюда толпами ходили русские и белорусы. Потому что море — вот, а солнце тут. Теперь в Одессе стали сжигать людей. Русские и белорусы перестали сюда ездить. А немцы с французами и до войны сюда не ездили.
Серега прорывается по флангу, пробивает «Тигра» в бок, сбивает ему гусеницу, выскакивает в тыл, еще удар...

Есть!

Шлепок ладоней, девчонки радуются. Солнце жарит и кондиционер натужно охлаждает помещение. Грохочет трамвай. Кажется, что вот-вот и он заденет угол бара.
Очередной посетитель покидает наш бар, оставив на столе грязную тарелку.
«В БОЙ!» - кричат ноуты.
Я пишу, стараясь запомнить. Это солнце, жарящее через жалюзи. Этот трамвай, проезжающий в полуметре от меня. Золотое пиво, дрожащее от трамвая. Запах кухни. И шум моря.
И стоны забинтованных.
Раненые лежали дома у двух братьев. Братья жили в баре. А дома у них лежали раненые.
Дом пах...
Гноем. Мокротой. Сукровицей. Лекарствами какими-то. Карболкой: как писали очевидцы другой войны. Полыхал в глазах огонь Дома Профсоюзов. В углах дома ниточки бинтов плясали.
Кто-то выздоравливал и пешком хромал домой, на свой старх и риск.
Кто-то электричками — собаками! - пробирался куда-нибудь под Харьков, а оттуда уже пешком шли на Донбасс. И лопалась кожа под коленями.
Кто-то спасался в Москву, в Питер, в Брянск, в Вятку.
Это был июль четырнадцатого.
Они уезжали. Мы их ждали, оставаясь.
Потом дом опустел. Закрылся бар. Начали падать листья.
Наши захерачили артой по Лутугино.
Я выметал бинты и ампулы из дома.
Небо было такое синее...

+4

77

Надо было что-то делать. Но никто из нас, оставшихся в Одессе, никто из нас не знал — что конкретно делать-то?
Да, раненых подобрали. Да, тех кто в розыске, отправили на Родину, в Россию. А нам-то чем заняться?
Лично мне заняться было нечем. Я — гражданин России. На территории Украины нахожусь нелегально уже полгода. Попробовать выехать? Считай, что ты в СИЗО. Сидеть дома и ждать? Кого?
Вся движуха в Донбассе. А над Одессой пахнет дымом
Мне б лисицу свою целовать, но ПСы воют и воют.
Я выхожу из дома. Я хочу скататься на Киевский рынок, что подле площади Деревянко. Я не знаю, что и как там будет. Поэтому еду без паспорта. Мне нельзя с паспортом быть. Я гражданин РФ. На самом деле, я гражданин СССР. Я не отказывался от советского гражданства, меня его лишили. Но кому тут в трамвае это объяснишь?
Мы едем на рынок, закупаться едой.
Я и дочка. Да, у меня есть дочка, пусть и названная. Но дочка же. Однажды мне придется надеть бронежилет и упасть на нее. Она очень обижена будет после этого. Бабы, чего уж...
А пока мы едем на рынок.
На рынке вкусно. Вот подчеревок. Вот осьминожки. А вот яблоки моченые. А вот картошечка свежая... Ах, кабы вы знали, что такое рынок в Одессе. Привоз это так, для туристов. Как и бычки. А вот рынки... Зайти без денег голодным и выйти сытым... И попробовать все. Боже мой, боже мой... Шоб я так жил, как тут требуют пробовать. Ой, а это у вас соленые арбузы?
Дребезжит телефон — на вибрации — в кармане.

Внимательно?

Леха, ты в курсе, что упыри ваше консульство атакуют?

???

Приезжай на Гагаринское плато, поверь там много вкусного.

Мы выскакиваем на ближайшей остановке. Вызываем такси. Дожевываем что-то невероятно вкусное. Кажется, какую-то рыбу. Такси приезжает быстро. Едем на станции Фонтана. Да, вот здесь мы били, правосеков... А вот и Аркадия!
Черт! Какая же толпа!

Приехал?

Да!

Лица, лица фотай!

Мы фотаем лица.
Чем отличается одессит от туриста? Одессит никуда не торопится. А смысл?
Мы тоже не торопимся.
Ленивое оцепление милиционеров. Менты предупредительны и вежливы. Они не проверяют документы. Они извиняются. Дебилы.
Мы входим в толпу. Вокруг экзальтация и бешенство. Бандерлоги скачут, мы фотографируем.
Лица.
Мы проходим всю толпу насквозь. От нас пахнет копченой рыбой и немножечко сухим белым. От толпы пахнет потом.
Толпа напялила на себя камуфляжи. Они, типа, такие опасные.
Я ругаюсь вполголоса:

Дебилы, ну берите же штурмом!

Но толпа не собирается брать штурмом консульство России. Толпа собралась попозировать. Поэтому они так охотно подставляют свои морды под мой фотоаппарат. Революционеры, женщина легкого поведения, фейсбучные.
Мы забираемся на парапет какой-то высотки. Очень удобная позиция. И щелкаем, щелкаем, щелкаем. Наша задача — фотографировать лица. А чуть позже — сложить фоточки на «яндекс-диск». А дальше хоть трава не расти. Трава не выросла. Об этом мы с дочкой узнаем позже.
А еще позже узнаем о том, что этот весь гей-парад пытался подорвать мужик один.
Мужик горел на Майдане ментом. Второй раз был ранен второго мая. В тело или в душу — без разницы. Как сумел — собрал зарядку, сунул ее в рюкзачок. И пошел взрывать толпу майдаунов у консульства Российской Федерации, что на Гагаринском плато города Одессы. Или мiста...
Взяли его сотрудники СБУ, когда он вышел из машины и пошел в толпу.
Взяли, потому что много рассказывал всем свои друзьям и приятелям о том, к чем он готовится.
А готовился он принести рюкзак со взрывчаткой в толпу и оставить его там. Потом отъехать и позвонить на взрыватель.
Его уже вели сотрудники.
А потом он стал воображать себе. Сощурился такой. И шел, как под танк. Он не понял, что он не в окопе.
Он пошел на амбразуру, но не дошел.
Я не знаю, как его звали, живой ли он и как его зовут.
Он вышел из машины и попер буром.
Его повалили.
Позвонить на взрыватель он, конечно же, не успел.
Повторюсь, я не знаю, что с ним.
Я знаю — где ему поставить памятник.
Доча, помнишь, там в Аркадии на развороте трамваев стояла то ли «пятерка», то ли «копейка»? Вот как только на разворот въезжаешь, по правой стороне?Помнишь, там тачка стояла с распахнутым багажником?
Мы еще мимо прошли и плечами пожали, помнишь?

- Это наши? - ты спросила.

- Я знаю? - ответил я,

Теперь знаю.
Наш это был, доча, наш.
Пришел умереть.
Не получилось.

+4

78

В августе? Да, кажется в начале августа четырнадцатого я списался с Донбассом. Наши одесситы еще в апреле уехали туда.
Не все, некоторые остались в Маме, чтобы готовить Город к приходу наших. Мы не сомневались тогда, даже в самые мрачные дни, что наши вернутся. Это заложено в русской природе - возвращаться и возвращать. Пройдет три года, но мы все равно не сомневаемся.
А тогда я списался с Донбассом.
Списывались мы через сайт знакомств. Зарегистрировать анкету - дело пяти минут. Пол - женский, на аватарке - первая попавшаяся фото из сети. Старый поисковый позывной "Белоснежка" стал именем виртуальной анкеты.
- Стоп, - сказал мне один из невидимых собеседников. - Ты же писал об этом позывном в одной из своих книг?
- Майдауны книг не читают.
- Не стоит недооценивать противника.
- Нацисты не читали книг Ремарка. Они сжигали их. А бандеровцы лишь ухудшенные клоны своих арийских господ.
Как показало время, они и впрямь не читают книг. Они даже писать их не умеют.
Где-то полчаса после регистрации анкеты я ждал, пока меня найдет "жених" с Луганской уже народной республики.
Боже мой, боже мой, сколько же извращенцев атаковало мою Белоснежку за эти полчаса. Немного подумав, я сменил ориентацию анкете, указав, что Белоснежка ищет исключительно девушек для интима. Извращенцев стало в два раза больше.
А потом проклюнулся и "жених". Мы долго и плодотворно общались через этот сайт знакомств. После сеанса связи я уже заходил под мужским аккаунтом и на остаток вечера становился мужланом-извращенцем, раскидывая непристойные фотографии по всем женским анкетам, которые попадались. Оказалось, что среди слабого пола извращенок поболе будет.
В это же самое время, где-то среди терриконов Донбасса, один из одесьцев попал в плен. В горячке боя ему повезло. Это сейчас холодная трезвая злость у ополченцев. А тогда... Тогда была горячая ярость. Но она быстро сходила, как пена со штормующих волн Одесского залива. Повезло одесьцу, да.
И когда он уже сидел в блиндаже, к командиру группы подошел одессит. И попросил у командира малость - дай, я поговорю с ним. Полчасика, не больше.
Через пять минут одессит вышел. Вырвал пучок серой от пыли травы. Стер кровь со штык-ножа. Спокойно посмотрел на командира. Пошел на свое место.
В блиндаже остывал труп одесьца. Из его рюкзака торчал шарф "Черноморца"
Где-то закричали ангелы. Впрочем, кричать они начали раньше, в августе же четырнадцатого они охрипли.
Сейчас просто стонут.

+3

79

День такой, что приходится вспоминать.
Я выхожу в пижаме на улицу. Мимо идут люди, у них день воскресения.
Небо рваное. Между дождями - солнце. Между сизыми тучами - невозможность уехать туда, где рвут. Пока невозможность. Сегодня день рождения мамы. Поэтому в тапочках я иду в магазин, за языками. Сейчас буду варить их. В растворе вкусной соли. Потом порежу их на маленькие-маленькие кусочки. На килограмм языков пяток вареных яиц и две банки морской капусты из Владивостока. Залить сметаной.
Последний раз - последний, не крайний! - такой салат я делал восемнадцатого июня четырнадцатого года. В тот день я не мог позвонить маме. Из Одессы тогда невозможно было позвонить маме. И сейчас невозможно. "Россия нанесла ядерный удар по Донецку", "Россия ввела войска в Черниговскую область", "Российские войска оккупировали Луганск" - июнь четырнадцатого. Я готовлю салат и боюсь за маму. Не за Одессу, а за маму. Я боюсь за нее, у нее уже был первый инфаркт из-за меня. Я не имею права умереть раньше нее.
Мама родилась восемнадцатого июня сорок первого года. Я варю язык восемнадцатого июня четырнадцатого года.
Это же мамин день рождения.
На килограмм языков: пять вареных куриных яиц, две банки морской владивостокской капусты, банка любой - но свежей! - сметаны. Язык надо варить долго. Примерно полчаса в любой воде, потом еще час в воде со вкусной солью.
- Мне повезло, меня убивали те, кто с "Самообороны", по нашему крылу они работали. А по тому крылу убивала школота из "Правого сектора". Ну это крыло, которое дальше от вокзала.
Он рассказывает про второе мая. Он не был куликовцем, он шел мимо Дома Профсоюзов.
Мы жарим мясо, кушаем салат из телячьего языка с морской русской капустой, разливаем вино - "Оксамитне", он поправляет повязку на голове.
Он только что вышел из госпиталя. Ой, нет, не из госпиталя. Из Еврейской больницы, ну одесситы знают.  Он не долечился, сбежал, чтобы не арестовали.
- Потом, когда меня вытащили на площадь, начали бить палками. Ну это не страшно, главное сложиться удобно. А менты стоят и смотрят. У них нет лиц. Там зеркала забрал. Или забрала зеркал? Ну глаз не видно. И собака прямо напротив меня сидит. Она не сидит, она припадает на лапы и скулит, скулит. Она смотрит на меня, дергается на поводке, меня бьют по спине палками. Я смотрю в ее глаза, она смотрит в мои - мы скулим оба. Я от того, что бьют меня, она от того, что бьют меня. Я пропускаю удар за ударом. Она пропускает скулеж за скулежем.
В ее глазах мои слезы.
По пляжу бегают визжащие дети. Море лижет песчаный берег. Солнце жарит. Полуволк Боцман не сводит с глаз с мяса. Кот Саня презирает, на всякий случай, все. Человек с разбитой головой грызет мясо и рассказывает дальше:
- А что дальше рассказывать?
А дальше рассказывать нечего.
Через полгода меня арестуют и депортируют.
Боцман и Саня уйдут в страну вечной охоты через год.
Человека с перебинтованной головой убьет снаряд в Донецке.
Вы прочитали? Вы еще живы. Но это ненадолго.
Живи, мама.
И с днем рождения тебя, мама. Хотя бы ты - живи.

+4