Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Мекленбургский цикл. 4 Царь.


Мекленбургский цикл. 4 Царь.

Сообщений 1 страница 10 из 44

1

Уважаемые коллеги, первые три книги про приключения мекленбургского принца я написал еще до регистрации на ВВВ, но, насколько я понимаю, за ними следили, ибо "все под колпаком у Мюллера":))
Представляю вашему благосклонному вниманию четвертую часть.

А бывали ли вы на торжище в Москве? А приходилось ли вам видать всякие диковины, что привозят заморские гости в стольный град? А пробовали ли вы всякие вкусности, что продают в обжорном ряду? Эх сразу видно, что не бывали вы в Москве. Старики, правда, говорят, что раньше она была еще больше, да краше, нежели сейчас, да кто те времена-то помнит? Вот Смуту, будь она неладна, помнят все. А чего,  всего шесть лет прошло, как ополчение выгнало ляхов из Москвы, да пять, как государь Иван Федорович отобрал у поганых латинян обратно Смоленск. Ох, смел да удачлив новый царь русский, да роду он высокого, шутка ли сказать, от Никлота - старшего сына Рюрика* ведется, не то, что всякие разные имеющие наглость именовать себя Рюриковичами! Вот за те пять лет, что прошли с его возвращения из похода, и расцвела Москва. Пепелища отстроились, церкви оскверненные поляками освятили, да и стала Москва краше прежнего. Купцы в нее потянулись почти сразу же. Потому как, государь пуще всего не любит… ну, наверное, латинян, но после них, точно, больше всего он не жалует татей да душегубов. А потому всякий разбой он в Москве и ее окрестностях извел под корень. Нет, ну осталось, конечно, по малости, как без того, но все же разбойнички  попритихли. Оно, по правде сказать, царев стольник Корнилий Михальский сам первый на всю Святую Русь душегуб! Но царю сей беженец из Литвы верен и без его повеления никого не трогает. А вот разбойников да воровских казаков царь велел извести и сей Корнилий тут постарался ничего не скажешь!
И вот теперь купчишки со всего свету в Москву едут. Кто шелка драгоценные везет, кто злато-серебро, кто еще чего. Вот Ибрагим-персиянин коврами шемаханскими торгует, ну и всяким иным товаром, что из Персии то везут.
- Смотри красавица, какие серьги у меня есть, - зазывает он довольно богато одетую молодую горожанку, гуляющую по рынку без сопровождения.
Ибрагиму чудно что женщины тут ходят с открытыми лицами, а пуще того что девушка без присмотра мужчин. «Эх, заманить бы тебя в шатер, да увезти» - думает прицокивая языком купец, - «такую красавицу самому шахиншаху в гарем не стыдно». Но девица ничуть не заинтересовалась его предложением и равнодушно отвернулась.
- Вай, денег нет, так и скажи, - разозлился купец, - замуж выйди, пусть тебе муж серьги покупает!
- Вот ты своей жене и подари, - тут же откликнулась бойкая на язык горожанка.
Собравшиеся вокруг зеваки немедленно откликнулись на ее слова дружным смехом. Побагровевший купец хотел было выругаться, но заметил другого подходящего клиента и передумал.
- Вай, боярин, купи серьги жене, не пожалеешь!
- Не женат я, - со вздохом отвечает ему молодой человек в богатом зипуне и собольей шапке, украдкой посматривая на отшившую купца красавицу.
- Вот купишь серьги и посватаешься, - тут же подхватывает Ибрагим, - с таким даром ни одна тебе не откажет!
- Ой, ли, - немного грустно усмехается тот и вдруг с озорной улыбкой обращается к девушке: - Скажи, красна девица, верно ли что с таким даром любую можно просватать?
- Коли люб ей будешь, - неожиданно серьезно отвечает ему она, - так и без серег за тебя пойдет. А не люб, так и все злато мира не поможет, не то, что серьги!
- Что ты такое говоришь глупая женщина! – не выдерживает перс, - где это видано, чтобы злато в любви не помогало!
Но девушка, не слушая его, уходит прочь. Молодой человек, которого Ибрагим назвал боярином, несколько оторопело посмотрел ей вслед готовый очевидно бежать за ней вприпрыжку. Затем взгляд его зацепился на украшение, до сих пор лежащее в руках купца. Серьги действительно чудо как хороши и парень машет рукой.
- Сколько?
- Три рубля, - расплывается в улыбке Ибрагим.
- Сколько?!! – едва не задыхается покупатель, но горожанка вот-вот скроется с глаз и он не глядя кидает ему кошель и, получив вожделенные серьги, бросается за ней.
Увы, девушки уже не видно и он только что не бегом пытается ее нагнать. Вот закончилась рыночная площадь, и он бежит уже, забыв о степенности, по мощенной бревнами улице. Кажется, ее ярко красный платок мелькнул за ближайшим поворотом. Парень, громко бухая подкованными сапогами, пробежал по улице, но так никого и не нашел. Растерянно глазел он на окружающие его терема, пытаясь понять, куда она могла скрыться. Через минуту его догонали холопы, ведущие под уздцы коня.
- Охти нам, княжич, - причитает один из них, - чего это ты удумал бегом бегать! Да еще и один, а вдруг лихие люди?
- А не ты ли мне говорил, что при новом царе на Москве разбойников не стало?
- Так ведь оно раз на раз не приходится. А уж коли беда приключится, так чего тогда делать? Что я тогда батюшке твоему скажу?
- Полно причитать, старинушка, - хлопает княжич по плечу старика. – Скажи лучше, нельзя ли узнать, кто здесь живет?
- А чего там узнавать, - отзывается тот, - это стрелецкая слобода. Вон тот большой терем с лавкой, стрелецкого полуголовы Анисима Пушкарева. За ним сразу двор стольника Корнилия Михальского, а вот этот окольничего Никиты Вельяминова.
- Чего? – едва не задыхается от удивления молодой человек, - так они здесь живут!
- Скажешь тоже, княжич, - искренне удивляется старик, - знамо дело они все кроме Пушкарева в кремле живут в царских палатах, потому как они государевы ближники. Ну а тут дворы имеют, хозяйство да холопов.
- А чья же тут девка такая красивая…
- Господи Иисусе! Княжич, да что же ты все ка дите малое за девками бегаешь? Ить ты на службу приехал! Мало ли в Москве девок? Может холопка чья.
- Нет, не холопка… уж больно горда.
- Ой, не знаю, княжич. Люди сказывают, что у Пушкарева дочери названные вельми красивы, да своенравны. А все от того, что государь к их семейству благоволит и даже обещал за них приданое дать.
- Да верно ли это?
- Люди говорят!
- И что сватают?
- Того не знаю, а старшая уже заневестилась, так что может и сватают. Только ведь тут как. Знатный человек стрелецких дочек не возьмет, а за простецов те сами не пойдут.
- Эва как.
--------------------
*Каким образом легендарный основатель династии Никлотичей оказался родней не менее легендарному Рюрику читайте во второй книге серии.
Окольничий Вельяминов и впрямь был первым царским ближником и проживал вместе с государем в его палатах. Но была у него сестрица младшая. Люди сказывали будто бы красавица она, да такая, что хоть иконы с нее пиши. Но не в том диво, что красива она, ибо ни в какой другой стороне нет девиц краше, чем в земле русской. А в том диво, что была она грамоте обучена, книги читать любила и сказывали даже будто не только по-русски, но и по иноземному. Оно конечно врут много люди, а только чем нечистый не шутит, когда бог не смотрит?
Ради соблюдения приличий проживала девица не в царских палатах, а в братнем тереме окруженная мамками и няньками. Брат у ней бывал почитай что каждый день, ибо любил сестру очень. Да и не было у них никого больше на всем белом свете.
- Здравствуй Аленушка, - ласково поприветствовал сестру окольничий, заходя на ее половину.
- Здравствуй милый братец, - отвечала она ему с поклоном.
- Каково поживаешь?
- Как в тюрьме, братец. Сижу будто невольница в золотой клетке.
- Грех тебе такое говорить Аленушка! – возмутился брат.
- А тебе не грех сестру, будто пленницу держать? Света белого не вижу! В церковь и то с оравой надзирателей!
Выросшая в деревне Алена привыкла к свободе совершенно необычайной для других боярских дочек. Даже после переезда в Москву она долгое время жила почти самостоятельно, пока брат был в походах с государем. Но мирная жизнь понемногу налаживалась, и вместе с миром в их дом пришел Домострой*.
- Вот выйдешь замуж, - отозвался привыкший к таким претензиям Никита, - заживешь полной хозяйкой. А пока, не обессудь, перед людьми неудобно.
- Ты про что это? – насторожилась девушка.
- Аленушка, - брат попытался сделать голос вкрадчивым, но у него плохо получилось, - ты же знаешь, что я тебя люблю и только добра тебе желаю!
- И что?
- Князь Буйносов к тебе сватается, - вздохнул окольничий, ожидая бури.
- Не пойду за него, - неожиданно спокойно сказала девушка.
- А за кого пойдешь? – нейтрально поинтересовался он.
- Сам, поди, знаешь, - усмехнулась Алена.
Медведеподобный Никита не боялся в жизни ничего. Ему приходилось идти грудью на сабли, грести веслами на галере, осаждать города и самому сидеть в осаде. По большому счету он не боялся даже царя, ибо они были с ним друзьями. К тому же Иван Федорович был справедлив и ни на кого зазря опалы до сих пор не возложил. Но вот такого взгляда сестры он боялся, поскольку не мог ему противостоять.
- Женат он, - вздохнул Вельяминов и отвернулся.
- Ой ли, - певуче протянула девушка, - и кто ту жену заморскую видел?
- Я видел. Кароль видел. Мишка Романов и тот видел!
- И где же она? – не унималась Алена. – Сколь годов государь над нами царствует, а народ не видал ни царицу, ни царевича, ни царевну…
- То государево дело, - нахмурился брат. – Не смей судить! Она сестра свейского короля, через нее у нас с ним мир.
- А я не осуждаю, - опустила глаза боярышня, - только сам знаешь суженый он мой. Ни за кого другого не выйду, так и знай!
- Так и за него не выйдешь! Не разведется он, ибо любит ее и сына с дочкой!
- За царевича c царевной слова не скажу, - не согласилась с ним девушка, - а вот за жену это ты братец зря. Уважает он ее, это верно. Почитает как жену и мать своих детей. А вот любить не любит, иначе бы с … сам знаешь.
- О господи! – вздохнул окольничий, - Да за что же мне это все? А вот если повелю за Буйносова идти?
- Утоплюсь!
- Тьфу!
Раздосадованный Никита Иванович потоптался немного, но видя непреклонность сестры, сдался и оглядел горницу. У стены стоял завешанный кисеей станок для вышивания, на котором Алена занималась рукоделием. Отодвинув рукою занавесь, он посмотрел на вышивку, но увидев, едва не уронил хлипкое сооружение на пол. С натянутого на рамку холста на него смотрел собственной персоной государь всея Руси Иван Федорович. Причем, не нынешний в русском платье с небольшой аккуратной бородкой, а тот прошлый. Который когда-то вытащил его из-за галерного весла и взял к себе на службу. В рейтарском камзоле, с развевающимися длинными волосами и вздымающего на дыбы коня. Царский окольничий сразу же узнал картину, с которой сделана вышивка и это заставило его заскрипеть зубами. Все дело было в том, что написал ее заезжий голландский художник – дальний родственник царского розмысла Ван Дейка. Но бояре, увидев ее, начали кривить губы, и мастер, по приказу царя, написал другой портрет. На нем Иван Федорович был шитом золотом платне** и казанской шапке***. Волосы острижены, а лицо покрыто приличной его сану бородой. Никакого вздыбленного коня нет, а в руках скипетр и держава. В общем, все, как и положено православном государю. Вот эту картину и повесили в думном зале. А ту, что художник писал ранее, разместили во внутренних покоях царя, рядом с парсунами**** Катарины Свейской и детей: царевича Карла и маленькой царевны Евгении. И все бы ничего, да только в тех покоях мало кто бывал, и убранство их видел.
- Аленушка, - глухо проронил заподозривший неладное брат, - голубица моя, а ты где сию парсуну видела прежде?
Промелькнувшие в голове окольничего одна за другой страшные мысли, как видно отразились на его лице, но боярышня, ничуть не испугавшись его потемневшего от еле сдерживаемого гнева лица, шагнула вперед взяла с полки красивую книгу с медными застежками. Отстегнув их, она раскрыла страницу и показала брату картинку точь в точь повторяющую картину, висевшую в покоях царя и вышитый Аленой гобелен.
- А ты чего подумал братец?
- Фух, - выдохнул Никита, - ничего не подумал сестрица моя милая. Просто удивился, а откуда у тебя сия книга?
- Отец Игнатий принес.
Окольничий снова нахмурился. Ректор недавно созданной Славяно-Греко-Латинской академии отец Игнатий учил его сестру немецкому языку и латыни. Бывший иезуит в последнее время совершенно обрусел, делу просвещения юношества всячески радел и потому пользовался покровительством государя. Про книгу, написанную им, Вельяминов слышал, хотя видеть до сих пор еще не приходилось. Собственно, это должно было быть две книги. Одна для русского читателя, а другая для иноземцев. Если бы Никита Иванович был силен в литературе, он бы знал, что немецкая версия, это ничто иное, как рыцарский роман, повествующий о том, как странствующий германский герцог совершил множество подвигов, в том числе и галантных, за которые простодушные, но добросердечные  московиты и избрали его своим царем. Еще в ней широкими мазками дегтя мазались католики вообще и поляки в частности, изображенные совершеннейшими злодеями и варварами. Отцу Игнатию, возможно, было не очень приятно писать такое о вчерашних братьях по вере, только ведь у Ивана Федоровича то, не больно-то забалуешь. Особенно если вспомнить прежние прегрешения иезуита. Русскую версию написал царский духовник отец Мелентий, и она была скорее «Житием», о совершенно святом человеке, который только и делал что молился, творил богоугодные дела, а если и брался за меч, то только за правое дело и напутствуемый отцами церкви. Творение отца Мелентия предназначалось для рассылки по городам и монастырям русского царства, а труд Игнатия в подарок властителям протестантских государств. Как сказал государь, с целью создания «благоприятного имиджа». Что такое имидж окольничий не знал, а вот что засидевшуюся в девках сестру пора выдавать замуж понял абсолютно точно.
-------------
*Домострой. – Свод правил в допетровской Руси.
**Платно. – Царский наряд из парчи, затканной золотом.
***Казанская шапка. – Поскольку поляки в Смуту увезли шапку Мономаха из Москвы, до ее возвращения главным венцом русского монарха была Казанская шапка.
****Парсуна. – Тогдашнее русское название портрета, от слова «персона».

Отредактировано Старший матрос (06-01-2018 16:08:03)

+20

2

Спать после обеда, дело святое! А если ты с утра отстоял все положенные службы, затем едва не помер от голода, пока в трапезную подали завтрак, потом, толком не подкрепившись, заседал в думе и наконец, с трудом дождавшись обеда вместо того, чтобы спокойно поесть наблюдал за боярскими сварами, так просто необходимое. Увы, мне, наивному, думал, вернусь с победой отвоевав у Сигизмунда Смоленск – укреплю свою власть настолько, что смогу избавиться от некоторых изрядно надоевших боярских рож. А также изменю хотя бы некоторые замшелые порядки, привезу жену, устрою двор на европейский манер и буду жить долго и счастливо. Ага, как бы ни так. Во-первых, моя ненаглядная Катарина Карловна наотрез отказалась менять веру. Дескать, была лютеранкой и помру ей, а если твоим новым подданным не нравится так я не новенький талер, чтобы всем нравиться. Духовенству, и продолжавшему заседать Земскому собору это все это естественно не по нутру, а потому драгоценная моя супружница продолжает проживать в Европах, где твердо правит моим княжеством и воспитывает наших детей. Ну да, детей, последний мой визит в Стокгольм, когда я подобно заправскому барышнику выменял у Густава Адольфа Ригу на Новгород, имел то последствие, что старшая сестра моего венценосного приятеля родила очаровательную, как все говорят, дочку. О том, какие у меня мысли по поводу ее имени, разумеется, никто и не подумал спросить, так что малышку нарекли Евгенией и крестили в лютеранской вере. Поскольку пределов Руси я с тех пор не покидал, то маленькую принцессу Евгению еще не видел. Спасибо хоть портрет прислали.
Во-вторых, власть моя хоть и окрепла, а верноподданные неустанно благодарят всевышнего за то, что он ниспослал им такого правителя как мое величество, до абсолютной ей как до луны. Все мои действия скованы очень крепкой, но при этом невидимой паутиной. Избавиться от надоевшей боярской рожи, конечно можно. Но лучше всего это сделать, отправив его на кормление в богатый город. Нет, можно конечно и в опалу, но тогда вся его родня будет постоянно нудить, чтобы простил. А если не простить, обидятся и начнут строить козни. Так что легче на кормление. Но с одной стороны городов на эту ораву не напасешься, а с другой стороны он ведь там все разорит к едрене фене! Причем, полбеды если просто воровать будет. Это практически в порядке вещей, недаром управление городами носит название - «кормление». Так нет же, может просто испортить, все до чего дотянется.
И в третьих, по порядку, но не по значению, обычаи. Растреклятые освященные временем обычаи! Что значит, царь батюшка желает устроить театр? Мы Москва – Третий Рим, у нас так не принято! Как это в Мекленбурге знатные господа ездят ко двору на приемы с женами и дочерями? Да господь с тобой, кормилец! В Неметчине хоть верхом на них езди, а тут мы баб своих будем взаперти в теремах держать. А то еще сглазят чего доброго! Единственная отрада – ездить иногда в Кукуй к Лизхен. В принципе бояре знают, что я туда мотаюсь, но поскольку делаю это тайком – закрывают глаза. Правда моя Лиза уже тоже не та робкая и наивная девочка - воспитанница Анны. Бывшая маркитантка раздобрела, обзавелась домом и трактиром при нем. Скопила немало денег и дает их в рост под большие проценты. Таких недоумков чтобы отказались возвращать еще не было, так что бизнес идет в гору. Замуж я ее сам выдал, когда она в первый раз забеременела. Нашелся среди наемников один начисто лишенный щепетильности субъект по имени Курт Лямке. Вправду сказать, Лизхен выбрала его сама. Говорят, он во время одного из сражений начисто лишился возможности иметь детей. Так это или не так, я проверять не стал, но моя маленькая маркитантка теперь замужняя фрау, ну и мне от всего этого как-то спокойней. Муж ее занимается трактиром, дело ведет старательно, разве что напивается каждый вечер, что, учитывая его ситуацию совершенно неудивительно. Но это уже не мое дело, я тут, вроде как и ни при чем, у них своя жизнь, у меня своя, просто маленькая Марта Лямке со временем получит хорошее приданое. Что некрасиво? Ну, как есть.
Выспаться своему царю на сей раз не дали, поскольку из Смоленска прискакал гонец с какой-то важной вестью и незнамо как проперся через все кордоны до моих покоев. Сколько раз говорено, что прежде чем попасть пред мои светлы очи, гонца надобно проверить, депешу прочитать, а то были, знаете ли, случаи. Нет, как об землю горох, написано – царю, значит царю! Ох, чую, зарежут меня бедного через ваше нерадение! Правда, тут я перегибаю палку. В соседней горнице вповалку лежат мои спальники. Они и придворные, они и последний рубеж обороны в случае чего. Правда у них обормотов прямая обязанность охранять мой сон, а не … нет, ну вот как у людей, получается, говорить шёпотом и одновременно басом?
- Эй, вы, чего там стряслось?
- Ой, а ты не спишь царь-батюшка! А мы-то тут твой покой храним, глаз не смыкая…
- Так это ты с открытыми глазами так храпел, идол?
- А тут гонец, от князя Прозоровского из Смоленска…
- И что пишет?
Гонец – молодой крепкий парень с запыленным лицом, делает шаг вперед и, сняв шапку, падает в ноги. Вот еще обычай, который меня откровенно бесит!
- Государь, королевич Владислав прибыл в Литву и собирает войско.
Новость это хоть и неприятная, но нельзя сказать, чтобы неожиданная. Мой драгоценный родственничек все это время плакался, что какой-то мекленбургский выскочка лишил его законного Московского престола. Радные паны, до поры до времени отнекивались, потому как врагов у Речи Посполитой и без того много, а денег как раз мало, но как ни крути, а королевич прав. Семибоярщина его в свое время пригласила на царствие, а в том, что не срослось немалая доля моей вины. К тому же в Польше и Литве у меня много, скажем так, поклонников, желающих свести счеты.
- Долго скакал?
- Десять дней государь.
Десять дней это быстро, хотя и не рекорд. Но, в общем, человек старался.
- Зовут как?
- Истома Гуляев.
- Вот что Истома, за службу тебе жалую полтину, а сейчас ступай, отдыхать. А вы собирайте боярскую думу, раз уж такое дело. Что значит спят? Я же не сплю!
Вид помятых и заспанных бояр с кряхтением и оханьем рассаживающихся на лавках немного утешил меня и я, устроившись на троне поудобнее, смотрю на них почти ласково.
- Ну что бояре, будем делать? – спрашиваю, едва дьяк закончил читать привезенную гонцом весть.
- Да чего тут делать, государь, - степенно отвечает Черкасский, - все уж сделано. Литва более десяти тысяч войска не выставит, а ляхам надобно границу с турками охранять. А у Смоленского воеводы Семена Прозоровского восемь тысяч ратников, да наряд справный, да за крепкими стенами. Бог даст, отобьется!
Дмитрий Мамстрюкович знает, о чем говорит. Именно он был до последнего времени Смоленским воеводой и укреплялся город под его руководством.
- А если Владислав обойдет город стороной, да и двинется прямиком на Москву?
Черкасский на минуту задумывается, а потом, решительно взмахнув рукой, говорит, как рубит.
- Нет, не хватит у него на такое сил!
Остальные бояре лишь трясут бородами, соглашаясь с прославленным полководцем. К тому же он самый знатный из них всех и потому имеет право первым держать голос. Если бы говорить начал Вельяминов, то косоротились бы, а так все нормально. Кстати, а где Никиту нечистый носит?
- Ты князь Дмитрий Мамстрюкович все верно говоришь, - поднимается со своей лавки Иван Никитич Романов, - а только как быть, если с королевичем запорожцы пойдут?
Вопрос больной. Именно казаки были главной силой многочисленных самозванцев в Смуту и если они в очередной раз поднимутся, то поляки получат тысяч двадцать искушенных в боях и грабежах воинов. С таким воинством королевич запросто сможет блокировать Смоленск и двинуться на Москву. Взять то он её вряд ли сможет, я все это время зря не сидел, но разорения нанесут столько, что и представить себе трудно. А ведь земля только-только отходить начала после смутного времени.
- Государь, - встал еще один боярин, князь Данило Мезецкий, - казаки запорожские, конечно, та еще сарынь* и вреда от них много было, да и еще будет, но только мы им немало острастки задали и не пойдут они, на сей раз. Как говорят у них на Сечи - «с Иваном Мекленбургским воевать дураков нет!»
- Это тебе сам Сагайдачный сказал? - нейтральным голосом интересуюсь у попытавшегося польстить мне князя.
- И не только он, - не смущается боярин, ездивший с дипломатической миссией в те края, - а и другие атаманы. Яшка Бородавка к примеру.
- Не гневайся государь и ты князь Данило, - невесть откуда появляется, наконец, Никита Вельяминов. – Да только нет у меня веры воровским казакам. Пообещают им добычу знатную и эти христопродавцы не то что под знамена католиков, а под бунчуки султана турецкого станут.
- Это верно, - сокрушенно вздыхает Мезецкий, - да только откуда у нас добыча? Разорены мы, босы и наги.
От одетого в богатую ферязь боярина это заявление звучит немного комично, но в главном он прав. Все что казаки могли на Руси украсть, уже украли.
- Ладно, бояре, - подытоживаю я, - раз ни у кого больше никаких мыслей нет, то расходитесь. Но вы все же обдумайте, авось чего-либо надумаете.
------------------
*Сарынь. – То же что и сволочь.
Бояре, кряхтя и охая, начинают расходиться, и только избранные, так называемый малый круг, через время собираются в моем кабинете. Самый старший из них по возрасту Иван Никитич Романов. Он же самый знатный, потому как принадлежит к старомосковской знати. Во время выборов царя он был сторонником моего безвременно умершего шурина, а после его смерти стал моим. Находящегося в плену у поляков брата Филарета он недолюбливает и побаивается и в этом смысле он самый верный мой сторонник.
- Развлекаешься, государь, - скупо улыбаясь, спрашивает он, намекая на прошедшее только что заседание боярской думы.
- А вот нечего было царя будить, - отвечаю с самым невинным видом, - что нового то?
- Да ничего покуда, - пожимает плечами старший судья недавно созданного приказа Тайных дел. – Разве что, собирались недавно Лыковы, да Плещеевы и еще кое-кто, да толковали о семейных делах твоих.
Услышанное мне совсем не понравилось. Благоверная моя Катарина Карловна своим нежеланием менять веру подложила мне изрядную свинью. Теперь, у моих «верноподданных» появился лишний повод шушукаться по углам гадая не станет ли наследником царского престола неизвестно где выросший и непонятной веры царевич. То, что я собираюсь всех этих болтунов пережить, и посему их это не касается, бояре как-то в расчет не принимают.
- Ну и до чего договорились? – хмуро спрашиваю, против своей воли представляя, как старому Лыкову отрезают язык.
- Да, как тебе сказать, государь, - пожимает плечами Иван Никитич, - сказывали, что кабы ты с царицей Катериной развелся, да женился на православной девице, так у тебя и наследник бы законный появился. Которого бы вся Русь приняла от боярства и духовенства до черного люда.
- Эвон как, и невесту, мне, поди, уже подобрали? – поражаюсь я наглости заговорщиков.
- Не понял ты государь, - мотает головой Романов, - они считают, что это укрепило бы твою власть и хотят сего не допустить!
- Тьфу ты, пропасть, - в сердцах сплевываю я, - больно надо мне. Не собираюсь я с Катариной разводиться. Никуда она не денется, покочевряжится еще немного, да приедет с детьми. Мне Густав Адольф обещал, что вскоре увижу и ее и Карлушку и Женей.
Когда я говорю о своих детях, голос мой сам собой становится мечтательным. В последнее время, сам за собой нередко замечаю не слишком свойственное мне ранее чадолюбие. Маленькие дети вызывают у меня просто какое-то невероятное умиление, на что стали обращать внимание и мои приближенные. Но на сей раз мечты разбиваются о хмыканье сидящего в уголочке Пушкарева.
- Чего хмыкаешь, кровопивец? – оборачиваюсь я к нему.
- Гневаться не будешь, царь-батюшка? - расплывается Анисим в умильной улыбке.
- Не буду.
- Так ты, кормилец, это уже говорил о прошлом годе. Ой, и в позапрошлом так же. Да и до того…
- Спасибо тебе что напомнил, - хмурюсь я, понимая, что стрелецкий полуголова совершенно прав.
- Да не за что, государь, - сияет в ответ он.
- А ты что скажешь, окольничий? – ищу поддержки у Вельяминова.
- А чего тут толковать, - хмурится тот, - наказать их примерно, чтобы другим неповадно, да и дело с концом!
- Кого их?
- Дык, Лыкова и прочих…
- Подожди, Никита Иванович, - не унимается Анисим, - наказать дело не хитрое. Только думаю, что они правы.
- Чего?!!!
- Не гневайся государь, раз уж обещал, - кланяется Пушкарев, - а только государыня видать к нам не поедет. Ну, а раз такое дело, то куда деваться? У государей в Европах  так заведено, что можно и развестись, коли нужда есть. Ну, а раз можно, то и разведись! А женишься на православной, так и будет у нас православный царевич, глядишь еще и не один.
Первое побуждение, дать оборзевшему на моей службе стрельцу в морду, но нельзя. Казнить приказать можно, а своими ручками нельзя, как бы ни хотелось. Не царское это дело. К тому же замечаю, что у Романова на лице застыло странное выражение.
- Ты что-то сказать хочешь, Иван Никитич?
Боярин ненадолго задумывается, шевелит губами, а потом, вздохнув, выдает:
- Не гневайся государь, а только Аниська прав. Оно конечно не его холопского ума дело про царскую семью толковать, а все же будь у тебя православная жена, да еще хорошего и главное многочисленного рода, куда как спокойнее было бы.
- Да уж хорошо спокойствие! Тут с Польшей никак не замиримся, а ты предлагаешь с шведским королем разругаться. То-то будет спокойствие и благолепие. Прямо как на погосте!
- А королю Густаву на что гневаться? Он сам царицу Екатерину Карловну обещался к тебе прислать, да все никак не пришлет. Так что пусть не взыщет. Хотя…
- Что значит, «хотя»?
- Государь, не прогневайся на холопа своего, если что-то неподобное скажет по скудоумию…
- Иван Никитич, не тяни кота за хвост! Говори что надумал.
- Если через верных людей дать знать королю и матушке государыне, что дума и собор всея земли, не видя царицы, требуют чтобы ты с ней развелся и вдругорядь женился. Нешто захочет он, чтобы сестра его потеряла венец русский?
- Ну не знаю, - поразмыслив, отвечаю я, - ты думаешь, они поверят, что мне кто-то такие условия поставить решится?
- А почему нет-то? Они наших обычаев не знают, а в Империи ты сам рассказывал, и не такое бывает.
- Верно… ну что же боярин, хвалю, дельно мыслишь!
Романов польщенно улыбается в бороду, а обернувшись к Пушкареву, выразительно показываю ему кулак. Хитрый стрелец в ответ только делает жалобную рожу, дескать, каюсь, прости дурака. Я сам знаю, что после того как мы с ним плечом к плечу стояли на московских валах отбиваясь от поляков и воровских казаков, ничего ему не сделаю, но острастку иногда давать надо.
- Что там у Корнилия?
- Совсем забыл милостивец, - хлопает себя по голове Анисим, - разродилась Агафья его.
- Да ну?
- Ага, нынче ночью, крепкий такой мальчишка!
- Ну, хоть одна хорошая весть! Крестины когда?
- Да как прикажешь государь, так и окрестим.
- Надо бы навестить молодого отца… все, решено, нынче же поедем да проведаем.
Известие и впрямь было радостным. Михальский перед самым походом на Смоленск женился на спасенной нами некогда девице Шерстовой и жил с молодой женой в любви и согласии. Единственно, что омрачало его семейную жизнь, это отсутствие детей. Бедной Агафье никак не удавалось забеременеть, что окружающими однозначно трактовалось, как божье неудовольствие. Конечно, в глаза сказать это цареву ближнику, прославившемуся как государев цепной пес, никто не решался, но ведь по углам шушукались! Так что когда его супруга, наконец, понесла, все, включая меня, восприняли это как чудо. А уж удачные роды в пору, когда чуть ли не половина младенцев рождается мертвыми можно и вовсе считать даром небес. Я глядя как мой верный стольник мается, еще накануне велел ему отправляться домой и быть рядом с женой. Надо сказать, что подобное сейчас совсем не принято, но Михальский посмотрел на меня с такой благодарностью, как будто я пожаловал его немалыми вотчинами, да титулом мекленбургского барона в придачу.
Вечером, едва члены боярской думы разъехались по домам, мы с Никитой нагрянули к счастливому отцу. Жена его была еще слаба после родов, так что встречал нас сам хозяин.
- Какая честь, государь, - низко поклонился он, выходя навстречу.
- Да ладно тебе, - хмыкнул я, - вроде не в первый раз пожаловал.
Корнилий в ответ скупо улыбается, вспомнив очевидно, как после Смоленского похода я у него неделю куролесил, появляясь в кремле только на самых важных церемониях.
- На ка вот тебе, просфор царских, отдашь жене, пусть поправляется, - протягиваю счастливому отцу небольшой туесок с пресными хлебцами.
Говоря по совести, я бы об них и не подумал, но мой духовник отец Мелентий напомнил. Царские просфоры освященные митрополитом в этом, бедном на фармацевтов времени считаются чуть ли не панацеей, не говоря уж о том, что такой чести мало кто удостаивается. Стольник, с благодарностью приняв дар, кланяется, не уставая благодарить, а я протягиваю еще один подарок – искусно вырезанную из моржовой кости фигурку единорога. Вещь довольно ценная, к тому же, вроде как, игрушка для маленького. Ну и от сглаза по поверьям защищает. Михальский явно растроган, а я продолжаю:
- Ну, а что, чарку царю нальют, чтобы ножки обмыть?
Через минуту мы уже сидим за богато накрытым столом, и хозяин сам разливает пенистый мед по кубкам, после чего дружно стукнув ими, выпиваем за Михальского младшего.
- Не откажи государь, - начинает Корнилий, в еще одной чести…
- Дитя крестить? – усмехаюсь понятливо, - это уж само собой, друг ситный. Только не затягивай с этим делом.
- Служба есть? – подбирается на глазах мой бывший телохранитель.
- Ага, королевич в Литве войско собирает… да ты сиди, куда подхватился-то? Сегодня гуляем.
- Как прикажешь.
- Вот так и прикажу. Делу время – потехе час. Как назвать первенца думаешь?
- Андже… - начинает литвин и тут же поправляется, - Андреем.
- Хорошее имя. Только еще куму мне хорошую подбери.
- Постараюсь, - скупо улыбается Корнилий.
В этот момент в горницу вбегает девочка-подросток. Вообще это не положено, но нравы у Михальского в доме почти польские, да и вошедшая никто иная как приемная дочь Пушкарева – Марья. Как видно она с матерью и сестрой навещали соседку, а теперь юная егоза влетела к нам. Характер у девчонки бойкий от природы, а благодаря моему покровительству она вообще никого не боится.
- Здравствуй государь, - певуче произносит, она лукаво улыбаясь.
- А поцеловать? – наклоняю голову я, и Марьюшка с визгом бросается мне на шею.
Ей уже двенадцать лет и она обещает со временем стать настоящей красавицей, как и ее настоящая мать. Тайну происхождения стрелецкой дочери никто не знает, кроме ее приемной матери, меня и верного Корнилия, поэтому мое покровительство многих изумляет. Впрочем, поводов для изумления я и без того даю своим подданным достаточно, так что одним больше – одним меньше.
- Как поживаешь?
- Благодарствую, царь-батюшка, все благополучно. – Пытается она быть степенной, но тут же сбрасывает с себя чинность и непосредственно заявляет: - а мы маленького видели!
- Кто это мы?
- Я, Глаша и матушка.
- Вон как, а я вот Глафиру с мамой твоей давно не видал. Здоровы ли?
- Здоровы, что им сделается, - беспечно смеётся Машка, не обращая внимания на строгий взгляд отчима.
Авдотье брак с Пушкаревым и вправду пошел на пользу. За прошедшие шесть лет она раздобрела и родила стрелецкому полуголове еще двух дочерей и долгожданного сына. Так что неудивительно, что ее позвали к роженице. О родах и детях она знает все. А вот, кстати, и они.
- Ой, Марья, - всплескивает руками мать, видя, что она устроилась подле меня, - Здравствуй на многие лета, царь-батюшка, спасибо тебе, что не гневаешься на нашу дурочку!
- И вовсе я не дурочка! – вспыхивает дочь, - я и грамоту лучше Глаши знаю, и счет!
- Не гневи бога Авдотья, - защищаю я свою любимицу, - дочери у тебя и умницы и красавицы. Старшая смотрю совсем невеста?
- Спасибо на добром слове, государь, - кланяется стрельчиха, - твоя правда, совсем взрослая Глафира стала, пора и замуж.
Чертыхаюсь про себя, опять ляпнул не подумав. По нынешним понятиям пятнадцатилетняя Глаша вполне себе невеста. Еще воспримут мои слова, как руководство к действию и выдадут девчонку, а ей бы еще в куклы играть.
- Правда, не сватают покуда, - скорбно вздыхает мать, - видать так и останется старой девой.
Тихая и застенчивая в отличие от  Машки Глафира стоит рядом с матерью, опустив очи долу и только краснеет, слушая нас с Авдотьей.
- Ну, это ты зря, такая не засидится, - оглядываю я засмущавшуюся девицу, - так что не стоит торопиться. Найдем ей еще жениха, молодого да пригожего.
- А мне? – восклицает Марьюшка, вызвав всеобщий смех.
- И тебе, куда же деваться, - смеюсь я вместе со всеми, - хочешь боярина, хочешь князя.
- Принца хочу, - не задумываясь, заявляет юная оторва, еще добавив веселья присутствующим.
- Да на что он тебе нужен? Я и сам когда-то был принцем, так что могу тебе сказать, что женихи из принцев неважные. Вечно где-то пропадают, воюют, по морю плавают, а принцессы сидят дома ждут их и плачут.
- Вот еще, дома сидеть да плакать! Я с ним путешествовать буду, чтобы он в чужих краях от рук не отбился!
- Да уж, я вижу, что кому-то кислица снится, может быть даже и принцу. Ладно, Марьюшка, подрастай пока, а там посмотрим.
Тем временем Корнилий снова наполнил кубки, и дождавшись когда все присутствующие выпьют за здоровье его наследника тихонько спросил:
- Мне сопровождать вас?
- Куда это?
- Разве ваше величество не посетит сегодня Кукуй?
- Сам доберусь.
- Это может быть опасно.
- А кто мне хвастался, что всех татей переловил?
- Государь, я вовсе не разбойников опасаюсь. Среди ваших бояр достаточно людей способных на любую подлость. Вспомните Салтыковых.
- Да, были люди, не то что нынешние.
- Прошу прощения, что вы сказали?
- Помельчал, говорю, народ, ладно прикажи седлать коней.

Отредактировано Старший матрос (06-01-2018 16:09:23)

+15

3

Кукуй или Немецкая слобода успел изрядно разрастись за время моего царствования. По сути это город в городе, маленький осколок протестантской Европы в центре православной столицы. В нем есть своя ратуша, лютеранская кирха и даже школа в которую ходят дети местных немцев. От остальной Москвы он огорожен высоким тыном, а на воротах стоят часовые из Мекленбургского полка. Собственно и сам полк располагается тут же. Многие мои драгуны обзавелись семьями и живут в своих домах. Другие, отслужив, вернулись домой и их рассказы о необычайных приключениях в заснеженной России и моей щедрости к своим солдатам, послужили тому, что поток желающих стать под знамена герцога-странника не иссякает. Вот и сегодня в карауле стоит новичок, с опаской взирающий на сопровождающую меня кавалькаду, но его более опытный товарищ привычно салютует мне ружьем и приказывает тому поднять перекрывающий путь шлагбаум.
- Здравствуй Михель, - приветствую я часового, - как поживаешь?
- Милостью вашего величества недурно.
- Я слышал, что ты собираешься вернуться в Гюстров?
- Только для того, чтобы жениться и вернуться с семьей сюда.
- Вот как, и невеста есть на примете?
- За этим дело не станет. Ваши солдаты завидные женихи, мой кайзер.
- Тогда зачем тебе куда-то ехать, чем тебя русские девушки не устраивают?
- О, меня то всем, но вот пастор не станет венчать меня с православной, а если я уговорю ее принять нашу веру, сразу прибежит ваш капеллан Мелентий и будет такой скандал, что мало не покажется.
- Ну как знаешь, впрочем, если хочешь, я замолвлю за тебя словечко полковнику, чтобы он послал тебя вместе с очередным посольством.
- Благодарю, мой кайзер, это было бы чудесно!
Договорив с солдатом, я тронул каблуками бока своего коня и поскакал прямиком к «Большой телеге», так назывался трактир принадлежащий Лизхен. А молодой часовой опустил шлагбаум и с немалым изумлением спросил Михеля:
- Это и впрямь был русский царь?
- Ты же слышал, как я его назвал.
- Да, но он так запросто с тобой разговаривал…
- Что ты в этом понимаешь, молокосос, я нанялся к нему еще, когда его величество был еще простым герцогом, и участвовал во всех данных им сражениях. Таких как я - он помнит!
Трактир, принадлежащий Лизхен, называется: «Большая телега». Это довольно странное название пошло от их первого со старым Фрицем фургона, с которого они вели торговлю. Да, совсем забыл, Фридрих живет с Лизой на правах дядюшки. В большом зале сегодня не слишком многолюдно: несколько солдат и местных бюргеров сидят за столами и дуют пиво. Обычно я со своими людьми занимаю отдельный кабинет, но сегодня сажусь за ближайший свободный стол и машу рукой присутствующим в знак приветствия. Те привстают с места и кланяются, но вообще вид царя закатившегося в трактир никакого ажиотажа не вызывает, привыкли. Нравы в Кукуе довольно простые.
- Господа желают пива? – немного заплетающимся голосом спрашивает Курт. – Сегодня хорошее пиво!
- У тебя всегда хорошее пиво, Лямке, - отвечает ему Корнилий, - так что вели принести всем по кружке.
- Ирма бездельница! – командует тот, - живо обслужи господ!
Однако дебелая служанка и без того уже спешит держа в каждой руке по три кружки с пенистым напитком.
- Пожалуйста, господа, - расставляет она их, радостно улыбаясь и наклоняясь при этом так, чтобы все видели декольте с весьма увесистыми достоинствами.
- Я смотрю, ты все хорошеешь, красотка?
- Скажете тоже мой кайзер, -  улыбка служанки переходит в оскал.
Сказать по правде, Ирма не то чтобы безобразна, но скажем так, очень на любителя. Последних, впрочем, благодаря выдающимся достоинствам хоть отбавляй. Была бы она поумнее – давно бы вышла замуж за кого-нибудь из рейтар или драгун и жила бы хозяйкой, но беда в том, что девушка полная дура и подобная перспектива просто не приходит ей в голову. При всем при этом она услужлива, старательна и чистоплотна, поэтому Лизхен и держит ее на службе. Ну, наверное, еще и потому, что мне такие не нравятся.
- Хватит лясы точить, бездельница, – прикрикивает на нее Курт, - иди работать!
- Какие новости Лямке? – прерываю я трактирщика.
- Ну, какие тут могут быть новости, мой кайзер, - пожимает плечами тот. – Разве что Джон Лермонт поссорился с Финеганом, и дело непременно дошло бы до дуэли, если бы не вмешался господин фон Гершов и не услал этого чертова шотландца на засечные линии с эскадроном драгун.
- Так значит, полковник со всем разобрался?
- Да уж, у господина барона не забалуешь.
- А кто это Финеган, никогда прежде не слышал этого имени, вероятно новый наемник из англичан?
- Нет, ваше величество, это один из подручных Барлоу и он, кажется, ирландец.
- Барлоу… а он в Москве?
- Нет, про него ничего неслышно, прислал вот вместо себя этого прохвоста.
- И что за человек этот Финеган?
- Свинья, как и все островитяне.
- Он сейчас здесь?
- Нет, после истории с Лермонтом он носу из своей конторы не показывает. Впрочем, если прикажете, я могу послать за ним.
- Нет, во всяком случае, не сейчас.
- Как скажете. Если вашему величеству ничего больше не нужно…
- Спасибо Курт, больше ничего.
Трактирщик уходит, печатая шаг так, что всякому становится понятно, что он изрядно перебрал, а я, оставив недопитую кружку, поднимаюсь наверх. Лизхен, как видно, предупредили о моем приезде, и она успела принарядиться сама и расчесать локоны дочке. Увидев меня, маленькая Марта прячется за подол матери и осторожно выглядывает из-за него. Странно, обычно я лажу с детьми, а вот дочка почему-то дичится.
- Не сердитесь на нее, ваше величество, - извиняющимся тоном говорит ее мать, - вы не слишком часто у нас бываете, и она никак не привыкнет.
- Что ты говоришь Лиза, разве я могу на вас сердиться? Здравствуй.
Вообще-то высказанная обиняком претензия неосновательна. Бываю я здесь довольно таки регулярно, подарки привожу, материальную помощь оказываю, а что до прочего… извини подруга, но герцоги не женятся на маркитантках даже в сказках.
- Здравствуйте мой кайзер, как хорошо, что вы нашли время навестить нас. Вы голодны?
- В определенном смысле  – да!
Мои слова прерывает осторожное кряхтение Фридриха за углом, очевидно опасающегося помешать нам.
- Где ты прячешься старина?
- Я здесь мой кайзер, - отвечает тот, заходя в комнату опираясь при этом на палку.
Старый Фриц сильно сдал за это время. Глаз уже не тот, руки дрожат, ноги болят. Старику давно пора на покой, но живость характера бывший ландскнехт не растерял, как и желания служить. Приезда Катарины он ждет как бы ни больше меня, в надежде, что осуществится его заветная мечта, и он станет воспитателем принца Карла, послужив, таким образом, трем поколениям Никлотичей. Пока же он нянчит маленькую Марту, в которой души не чает. Малышка зовет старика дедушкой и отвечает ему искренней приязнью, так что я иной раз даже ревную.
- Как поживаешь, старый солдат?
- Недурно Иоганн, разве что немного скучно.
- Скучно говоришь… да, ты нашел подходящее слово старина.
- Ну, вам то, наверное, веселее в ваших палатах?
- Черта с два, я скоро завою от этого веселья. Молебны, дума, боярские рожи…
- Вам надо начать какую-нибудь войну, мой господин. Вы не созданы для спокойной жизни. Говоря по совести, я удивляюсь тому, что вы не сорвались в поход или еще какое рискованное предприятие.
- Войну говоришь, - хмыкаю я, - да ведь она и без того идет уже черт знает сколько времени.
- Разве это война? Нет, с вашим характером надо ввязаться во что-то  более серьезное. С крымским ханом, к примеру, или даже самим султаном.
- Ты шутишь? Этого мне еще не хватало!
- Ничуть, у вас ведь всегда так, ввяжетесь в переделку и только потом думаете, как из нее выбраться.
Пока мы беседовали, Лизхен увела Марту и уложила малышку спать. Затем появившись с дверном проеме, изобразила на лице такое томление, что Фриц сразу засобирался. Едва старик вышел стуча палкой, она проскользнула ко мне и, обвив шею руками жарко зашептала на ухо:
- Я так соскучилась по вам Иоганн.
- Ну, хоть кто-то.
- Вы так жестоки к своей верной Лизхен!
- Да, а мне всегда казалось, что я до крайности добрый господин.
Но бывшая маркитантка, а теперь трактирщица не слушает меня и ловко расстёгивает пуговицы на кафтане.  Не выдержав напора, я подхватываю ее на руки и несу к кровати. Детали туалета одна за другой летят на пол, и скоро мы сливаемся в объятиях…
- Иоганн, а о чем вы говорили с Фридрихом, пока меня не было? – спрашивает Лиза, едва мы утолили первую страсть.
- О разных пустяках, моя прелесть.
- Держу пари, что этот пустяк – приезд вашей жены.
- Вовсе нет, с чего ты взяла?
- Ну, все вокруг знают, что он ждет этого больше чем вечного блаженства.
- Тебя это не должно волновать.
- Я беспокоюсь о дочери.
- В этом нет никакой нужды. Малышке Марте ничего не угрожает.
- А если бы у нас родился сын?
- Ну, этим и сейчас не поздно заняться, - смеюсь я и закрываю ей рот поцелуем.
Несколько позже, когда утомленная ласками Лизхен уснула, я осторожно выскальзываю из постели и торопливо одевшись, спускаюсь в зал. В нем темно и тихо, если не считать храпа Курта и моих сопровождающих. Черт бы вас побрал засони, а где же Корнилий?
- Я здесь, государь, - шепот непонятно откуда взявшегося Михальского заставляет меня вздрогнуть.
- Нам пора!
- Как прикажете, сейчас я подниму людей.
- Хорошо, только поторопись.
Через несколько минут копыта наших коней дробно стучат по бревенчатым мостовым Москвы. Улицы поменьше на ночь перекрываются рогатками, но по главным всю ночь разъезжают патрули берегущие покой столицы, и мы почти безостановочно движемся к стрелецкой слободе, лишь изредка задерживаясь у застав. Впрочем, стольника Корнилия знают все, и стоит ему показаться, как нас беспрепятственно пропускают, после чего мы скачем дальше.
Стрельцы, пропустившие кавалькаду, тишком крестятся и настороженно провожают ее взглядами.
- Куды это его ирода ночью носило? – бормочет один из них заросший черной бородой.
- По службе, видать, - нехотя отзывается второй.
- Знаем мы его службу, - не унимается чернобородый, - православных христиан на дыбу тянуть, да примучивать.
- Уймись Семен, - строго говорит ему напарник, - стольник Михальский государеву службу справляет!
- Государеву, - едва не сплевывает тот, - стоило с латинянами биться, чтобы себе на шею иноземца посадить!
- Ты чего, ополоумел? Ивана Федоровича соборно избрали за храбрость и приверженность к православной вере! К тому же, Семка, что-то я не припомню тебя в ополчении.
- Он-то может православный, - упрямо гнёт свое стрелец, - а вот жена и дети у него какой веры? Это же надо до такого бесстыдства дойти, чтобы в церквях царевича Карла поминать!
- Не твоего ума дело, - уже не так уверено возражает ему товарищ, - вот приедет царица с царевичем и примут истинную веру.
- Шесть годов не крестились, а тут вдруг окрестятся?
- Семен, - не выдерживает тот, - Христом-богом тебя молю, не веди при мне таковых разговоров! Ить это измена!
- А то что, - злобно щерится чернобородый, - сотенному донесешь?
- Не прекратишь, так и донесу!
- Ладно, не серчай, - через некоторое время примирительно говорит Семен, - я разве о своей корысти пекусь? Я за веру православную радею.
- Потому и не донес до сих пор, - вздыхает второй стрелец, - всем хорош государь Иван Федорович, да вот с женой у него неладно получилось. Только ты все же разговоры эти брось!
- Да бросил уже.
- Ну, вот и хорошо, вот и ладно!

С наступающим Новым Годом!

Отредактировано Старший матрос (06-01-2018 16:10:34)

+23

4

Старший матрос, спасибо за то что начали выкладку Вашего нового произведения на этом форуме.
Продолжения приключений мекленбурского герцога, а ныне - государя всея Руси, многие ждали с нетерпением.
Счастливого Вам Нового Года, душевных и телесных сил и, разумеется - творческого вдохновения.

+2

5

Ура, продолжение Герцога!

Старший матрос написал(а):

поскакал прямиком к «Старому драгуну», так назывался трактир принадлежащий Лизхен.

Старший матрос написал(а):

Трактир, принадлежащий Лизхен, называется: «Большая телега».

+3

6

1

Старший матрос написал(а):

Нет, ну осталось, конечно, по малости, как без того, но все же разбойнички по притихли.

слитно
2

Старший матрос написал(а):

- Надо бы навестить молодого отца… все, решено, нынче же поедим да проведаем.

поедем

+1

7

Плугер написал(а):

Ура, продолжение Герцога!

Ага:)))
С трактиром самому смешно, все думал как назвать, придумал два варианта, да оба и вписал... запарка:) :dontknow:

SergV написал(а):

1

слитно
2

На самом деле я тоже так думал, а ворд-собака почему-то оказался против.
Спасибо.

0

8

Пост 1

Старший матрос написал(а):

как без того, но все же разбойнички  по притихли.

слитно

Старший матрос написал(а):

А все от того, что государь к их семейству благоволит и даже обещал за них приданное дать.

с одной н

+1

9

Пост 2

Старший матрос написал(а):

Все мои действия скованны очень крепкой, но при этом невидимой паутиной.

с одной н

Старший матрос написал(а):

я тут, вроде-как и ни при чем, у них своя жизнь, у меня своя, просто маленькая Марта Лямке со временем получит хорошее приданное.

без дефиса. Приданое пишется с одним н, приданное - может быть подразделение, полк...

+1

10

Логическая невязка - Алёне по тексту уже за двадцать (18+5=23), а "в двадцать три года начинается поганая девичья старость" (с) Мамин-Сибиряк. Написано, кстати, в конце XIX века, а тогда и медицина и культура были получше, чем в XVII веке. Разумеется, ваша героиня, как жившая в достатке и не рожавшая, вполне может выглядеть хорошо и молодо, но по сравнению с шестнадцати-восемнадцатилетними девушками будет перестаркой и это должны замечать сколь-нибудь внимательные мужчины...

0

Похожие темы


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Мекленбургский цикл. 4 Царь.