Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Конкурса соискателей » Говорят, что рассказы про войну сюда?


Говорят, что рассказы про войну сюда?

Сообщений 1 страница 10 из 28

1

  Совсем не фантастика, нет альтернативщины и попаданства. Ни хрена не получается, как надо. Все равно не знаю, что с этим делать? Художественный рассказ без приключенческого или детективного сюжета, даже если на документальной основе, сегодня никого не интересует. Но...

  Мне повезло - я родился в семье фронтовика и потому впервые услышал "про войну" очень рано. Отец рассказывал о ней уже в то время, когда я ходил в детский сад. Возможно, поэтому я рос "подкованным" и очень неплохо разбирался в киношных танках и пушках. Но с годами я все чаще встречал и других ветеранов. Все они были разными.

  Одни (как правило - представители различных "союзов ветеранов), звеня наградами на парадном кителе, с готовностью рассказывали об операциях, военачальниках, сражениях и прочее. Они хорошо разбирались в нюансах военной техники и вооружения прошедшей войны, богато сыпали цифровыми данными тактико-технических характеристик, могли рассказать даже краткую историю создания знаменитых образов военной техники, не забыв помянуть наших гениальных конструкторов и попинать немецких бракоделов. Эти рассказчики постоянно посещали наши школы к очередным годовщинам и нас сгоняли на такие встречи. Мы слушали их, но не было а этом чего-то очень важного. Не было к ним доверия Они оставались чужими, особенно когда мы начали понимать, что все они на поверку всего лишь бодро и связно перелагали на свой лад «Воспоминания и размышления» Г.К. Жукова, «Дело всей жизни» А.М. Василевского, или даже фрагменты двенадцатитомной «Истории Второй Мировой войны.

  Но были и другие, похожие на отца. Такие же работяги, встречи с которыми происходили случайно, которые не кичились своими наградами, одевая их только в крайних случаях, некоторые из них не могли и двух слов связать без крепкого словца, другие вообще не разбирались в образцах военной техники, мало понимали в вопросах тактики и стратегии, путали даты. Но в их несвязных суетливых повествованиях, порой неграмотных рядовых, сержантов, старшин и младших офицеров, где было мало героики, а преобладали простые рассказы о том, как они пили водку, ели почки с елок и хоронили своих боевых друзей, было именно то, что заставляло слушать их, раскрыв рот.

  Эти рассказы не были "исповедью за всю жизнь. Их чаще всего нельзя было пробудить интервьюированием заранее заготовленными вопросами. Они рождались большей частью как искра, вспыхивая либо по совершенно непонятной причине, либо, напротив, долго вызревая в откровенном общении с ветераном, до того самого момента, когда он словно вдруг перестанет бояться тебя и решится пооткровенничать о том, что у него на душе.

  Уже в двенадцать лет я попытался записывать те рассказы, что в чем-то удивили меня. В 1973 г. была торжественно куплена общая тетрадь за 96 копеек, в которую я заносил одному мне ведомые фразы часто без начала и конца. Но, несомненно, самое важное. Писал я тогда (да и долгое время после того) перьевой ручкой, заправленной фиолетовыми чернилами, но делал это нерегулярно. Но количество тетрадей постоянно росло. К концу школы их было три, а к окончанию института - пять. По окончании института такая моя деятельность была уже не столь активна, да и ветеранов осталось уже не так много, но все равно, хоть и медленнее, рассказы все-таки множились.
И вот настало время, когда я решился донести их до читателя. Но в том виде, в котором дожили эти воспоминания до сего дня, они совершенно непригодны для чтения. Да и сами люди, что оставили их, уже никогда не смогут что-то дополнить, равно как подтвердить, или опровергнуть написанное. Остались лишь тетради с полуразмытыми чернильными каракулями, каковые лишь я, и то с трудом, да и то не всегда могу разобрать. Поэтому свою первую задачу я видел лишь в том, чтобы оживить их.

  Но случилось так, что многие рассказы уже потеряли связность, да и забыл я особенности рассказчика. А многие истории и вовсе не подписаны. Поэтому и речи уже быть не могло, чтобы оформить их в виде интервью.

  Один знакомый драматург посоветовал написать свои рассказы по мотивам записанных фрагментов. Не врать в сути, но постараться от себя заполнить пустые места, чтобы в этих рассказах, при сохранении причинно-следственных связей исходного повествования, по возможности ожил сам рассказчик, которого в ряде случаев я, увы, часто уже не помню.

  Так может, все зря?




РУСПАРТИЗАН

Михаил Дьяконов

  Никогда не забуду я зиму 1942-го. Мы тогда после долгого сидения под Москвой в наступление пошли. Все нам было впервые. Впервые в наступление. Да еще на таком морозе. А немцы не просто уходили. Они впервые уходили, и от злобы оставлли нам «выжженную землю». Вместо сел нас часто встречали рощи из печных труб, между которыми виднелись бродячие полудикие кошки, а над которыми летали голодные каркающие вороны. Одуревшие люди с невидящими глазами группками выходили к нам из ближайших лесов и либо радовались своему освобождению, либо навзрыд плакали от горя.

  Ты, наверное, видел кадры хроники, когда старая женщина убивается над чьим-то лежащим телом. Так вот в анваре-марте 1942-го такое зрелище для нас было обыденным. Практически в каждом селе лежали убитые, торчащие из-под снега, иногда сложенные рядами, или тела с выклеванными глазами, висящие на виселицах.

  Особенно запомнилось мне село Горки. Село крупное. Наши освободили его обходом и в нем боев не было. Мы преследовали немца и именно наши танкисты разогнали их поджигателей, так что полсела, что лежало на взгорке, осталось цело, а та часть, что лежала в долине за ручьем, представляла собой группы торчащих в небо закопченных труб. Практически в центре села находилась толстая белая церковь, перед которой стояли три ряда виселиц. Два ряда были заполнены покачивающимися фигурами с табличками на груди, а третий – полупустой. Местные говорили, что немцы вешали тут три дня подряд и оставили свободные места для устрашения.

  Нас всех собрали на площади перед виселицами, чтобы, значит, провести митинг. Чтобы показать, значит, звериный оскал фашизма, а потом снять повешенных и похоронить их в землю. Перед митингом мы выкопали большую яму справа от храма, где виднелись старые могилки и куда должны были похоронить казненных немцами.. И собрались слушать замполита. И тут я вдруг обратил внимание на тела людей, что покачивались за спиной оратора с табличкой «РУСПАРТИЗАН» на груди. И вдруг я понял, что первые двое были священниками в рясах, один даже с крестом. Никогда этого не забуду.
 

(По рассказам Виктора Викторовича Нилова, зааписанным в 1992.)

Отредактировано Дьяк (18-03-2012 04:32:59)

+9

2

НАШ ГЕНЕРАЛ

Михаил Дьяконов

Тетя Федора слыла дурковатой. Помню, что жила она в маленьком домике на краю Ново-Михайловки, который, казалось, врос в землю по самые окна и снаружи выглядел необитаемым. Особенно по вечерам. Электричества в те годы в Ново-Михайловке не было, впрочем, как и во всей округе. Но и керосиновую лампу она вечерами не жгла. Экономила. Только очень внимательные могли заметить на закате в ее окне махонький огонек лампадки. Однако стоило вечером пошуметь возле Федориной калитки, или напротив ее окон, как она, будто заводная вылетала на крыльцо с топором, или немецким штыком в руках и громким голосом обещала неосторожному человеку скорую расправу, чаще всего пугая непосвященного до полусмерти.

Еще больше она удивляла незнакомых встречных в лесу, так как ходила там всегда с большой иконой Иисуса Христа на груди и малой немецкой пехотной лопаткой на поясе. На вполне естественный вопрос, зачем ей все это, спокойно отвечала, что ежели на нее в лесу нападет какой-никакой бандит, она зарубит его лопаткой и тут же закопает, «чтоб землю не поганил», а Богородица  хранит ее от таких. После этого она неизменно снимала икону и целовала ее со слезами на глазах, многократно крестясь и прося прощения у Господа и Божьей матери.

Практически все знавшие ее, относились к ней, как к безнадежно тронутой умом, но мне повезло немножко больше, чем другим. Ведь тетя Федора дружила с моей бабушкой еще с довоенных времен, и порой заходила в наш фанерный домик, чтобы попить чаю и поговорить с «моей Наташенькой». Мы с бабушкой тоже заходили к ней, если шли из леса мимо Ново-Михайловки, и потому меня она, видимо, по-своему, даже полюбила.

Мало кто знал, что эта "придурковатость пришла к ней, когда немец убил из пистолета ее дочку. Просто так, забавляясь! Когда бабушка рассказала мне об этом, я перестал бояться тетю Федору сразу.

Рассказы тети Федоры тоже были странными. Она как-то бессвязно повествовала сразу обо всем, впутывая в одну кучу и жалобы на погоду и сплетни и воспоминания. Но тут же останавливалась и молилась, чаще всего, поминая Богородицу и Спасителя. Настроение у нее менялось, словно летний ветерок, и меня не удивляло, что всего минуту назад будучи радостной, как ребенок, она вдруг ни с того ни с сего начинала плакать навзрыд и бить поклоны. Чаще всего она плакала и молилась о войне. И тогда немного, словно бы сосредотачивалась.

Вот один из ее рассказов. Слушали мы его вдвоем с моим другом детства Смирновым Александром Анатольевичем примерно в 1974. Восстановлен в 1986-88 году при участии Саши.

- Мишанька милый! Сашунька! Что вам про войну-то рассказать? Война она страшной была. Да. Сперва немца тут и не было. Прошел он мимо по большаку с Юхнова на Вязьму. Ну и у нас тоже прошли и пропали. Тогда Господь миловал наших летчиков, что у нас столовались, они улетели с аэродрома уже апосля, как германские бронемашины на Кобелево проехали. Это уже потом, как снег выпал, пришел к нам жить немец-то. Да! А весной и финские гитлеры пожаловали. Эти хуже. С немцем хоть можно было ругаться, если чего сопрут. Начальнику ихнему пожалиться, а финские-то никого не боялись. Одевались, как наши – в шапки меховые и все, что ндравилось им со двора ташшили себе. Только икон боялись и если в дому иконы были, ничего из дома не брали. Только со двора, да из сеней тянули себе, ироды. Да! Эти все на лыжах и с собаками и все нашего енерала Ефремова выслеживали.

А наш Ефремов – то, он не просто енерал был. Знаешь, герой какой? У-у какой! За его здоровье не одна мать тутошная молилась. Многие к нему сыновей своих посылали. Он тут немцу шороху навел! Его тут все гитлеры боялись. Даже танки супротив него весной пригнали. Много танков-то. У нас в деревне их не то пять, не то три штуки было. Да.

Я самого енерала-то не видала. Не привел Господь. Но вот зимой, когда супротив него тут цельную армию пригнали, помню, видали мы большую группу ефремовцев, что к Собже Висилевским лесом шли. Видать, от Ключиков уходили. Таились по лесу-то. Да.

Снег тогда дюже глыбокий был. Совсем глыбокий! А лыжи у нас германы поотбирали. И дров оне пожгли – ужасть! Вот и ходили мы тоды по дрова на лесосеку только по дорожкам, да по санному следу. Соберемся человек по пять, возьмем с собой лошаденку с санями, пропуск возьмем, иконку на грудь и идем с каким-нибудь гитлером по дорожке. А у него ружье, чтобы мы, значить, не разбежались.
Тогда тоже помню, пошли мы вчетвером с санями к дальнему дровняку вдоль болотины-то. Уже и соснячок прошли.  И тут вдруг ентот финский гитлер-то, что нас стерег, стрекача задал на лыжах своих. Мы не понимаем в чем дело? И страшно так стало, все же хоть и вражья сила была, но с ружьем, а таперь ружья-то нету. А случись волки. Их ту зиму в лесу много было! Но по дрова идтить все же надоть. Топить-то не чем.

Собрались мы, помолились и вдруг видим – на дороге впереди за снежными елками кто-то есть. То бойцы наши были. Ефремовские. Много бойцов – не то сто, не то и тыща. У нас в деревне столько же немцев-то было, а то и больше. Только у немцев и пушки были и палиметы и танки – не то три не то больше. Сила у их большая. Да еще на Волковом лугу у немцев войско было, и на Гари, и в Тарасовке, а в Горневе австрийцы с чехами. Все оне енерала, Ефремова нашего караулили. Вот он, видать по-над Собжей с войском своим пройтить хотел. И бойцы эти – часть его армии были.

Нас наши часовые тогда арестовали и к своему командиру отвели. А командир тот был капитан. Уставший сильно, а глаза такие внимательные. Сидел он под сосной и дырку в шинели разглядывал, как нас привели. Говорят, что поймали, мол шпиенов. А мы тогда какие шпиены? Бабы, да девчонки худеньки. Тот капитан на нас поглядел и понял, что не шпиены мы. Ну и давай нас спрашивать, откуда мы, да много ли в Новой Деревне (Новомихайловка) германов-то? А сам с иголкой в руках все к дыркам примеривался. Я ему предложила дырку ту зашить. Еще сказала, что дырка круглая аккуратная, словно кто ее воротом провертел. А он мне в ответ, что ворот этот летит, мол, в воздухе. Пуля это была от германского палимета. Вот, говорит, всю шинель германы продырявили, а самого и не задело. Я и говорю, что это его господь хранит и его ангел-хранитель. А он мне и отвечает, что мол ангел у него, верно есть и имя хранит и фамилию. Что звать его Митей и фамилия, мол, у него Митин, не то Митрин. А еще мол, был такой богатырь святой Митрий Донсков, что супостата немецкого давным-давно на Куликовом поле побил. Не может, грит, тот святой седни нам не помочь. Вот, грит, тот святой его и уберегает в боях-то…

Очень нам хотелось тогда енерала-то нашего, Ефремова глянуть, да спешили наши воины-то. Они ведь поняли, зачем герман-то финский побег в деревню. Мы уж с ими так прощались! Все свои горбухи хлеба и сухари отдали, что было. Голодные оне были шибко и усталые. Помню, что шел тот капитан мимо бойцов и поднимал со снега тех, что уснули на снегу-то, пока нас спрашивали. А мы их иконкой, да крестом провожали.

А потом в нашу деревню пришли еще германы. Много их, и пленных ефремовцев с собой привели. От Староселья и Висилева. Разутых, оборванных, голодных. По снегу-то. А нам германы сказали, что убили они нашего енерала. Только через неделю пришли бабы. Маруся Логинова с Тарасовки, да Саня Морева с Жаров. Они-то и рассказали нам, что енерал Ефремов ранен был шибко, но не схотел герману в плен иттить и застрелился на мостике через Собжу.

А когда снег сошел, сыскали мы в лесу четырех наших живых ефремовцев. Оне жили в землянке и уйтить никак не могли. Раненые были и сильно больные. Стали мы с девками их подкармливать и лечить, как могли. Молились за их здоровье кажен день, но двоих чижолых не сберегли. Забрал их господь рабов божиих Михаила и Сергея. Мир праху их. А двое других – Иван да Егор выздоровели и летом пошли лесом к Лужкам – там, слыхать, партизаны были. А потом германы нас из деревни угнали и погнали к Вязьме. Только за Знаменкой мы с Нюрой от них сбегли, и до прихода наших прятались у Тимофеевны за двором в Висилеве…

Этот рассказ в разных вариантах я слышал чаще всего, как только баба Федора заводила разговор о войне. Именно этот, а не какой-то другой. Рассказ, как однажды в зимний день, она, «тогда еще довольно молоденька», встретила в лесу окоченевших и изголодавшихся ефремовцев – бойцов «нашего енерала».

+10

3

ЗВЕЗДА НА ГРУДИ

Михаил Дьяконов

Светлой памяти Александра Ивановича Потапова. 1919-1970 гг.

Дядю Сашу, или "Сашу - дурачка" у нас знали все. Он работал истопником в котельной, и дважды в неделю пропадал с поселка "печку топить". Ему было около пятидесяти, но по разуму он едва ли далеко ушел от нас, которым в те годы едва исполнилось пять-семь лет. Вполне понятно, почему все свободные от "топления печки" дни он проводил с нами и играл наравне с теми, кто едва доставал ему головой до пояса.

Он был совершенно безобидным и в играх неизменно назначался "начальником штаба". Он и сам всегда кричал, опережая всех: "Чур я - начальником штаба!" Поэтому даже в тот период, когда мы играли в "Ледовое побоище" он тоже был начальником штаба и стрелял в наступавших "псов-рыцарей", увешанных картонной и фанерной броней с накидками из старых простыней с намалеванными на них углем черными крестами, из своей заветной винтовки.

А винтовка была знатной. Каждый из нас мечтал о такой. Стальная трубка от кровати была аккуратнейшим образом укреплена на деревянном ложе от настоящего ружья, да к тому же в ее казенной части был приварен шпингалет для открывания окон. Саша так лихо щелкал этим затвором, что никто никогда не мог отказать ему в приеме в игру. И все знали, что без винтовки Саша ни во что играть не будет.

Вот так и провели мы с ним три года, играя на равных. По весне мы форсировали на самодельном плоту жуткую лужу во дворе за гастрономом, зимой исследовали подвалы в "пятиэтажках", летом ходили на рыбалку в Кусково, и всегда Саша был со своей винтовкой, которую всегда красил по весне черной масляной краской.

Когда я пошел в школу, я перешел из дворовой "малышни" в ранг повыше и со второго класса уже редко виделся с Сашей-дурачком. Да и сам он реже возился с ребятишками. Рассказывали, что он болел. Но с мая по сентябрь его всегда можно было встретить на заветном месте у пролива позади лодочной станции.

В тот день, в субботу сразу после 9 мая, вооружившись новой двухколенной бамбуковой удочкой, я перелез через забор и вышел к любимым кустам, где ужа давно лежали припрятанные несколько чурбаков для сидения. Одного не хватало. Было понятно, что кто-то из наших уже на месте. Так и есть. Позади куста проглядывала приметная драная серо-белая тельняшка, которую бы узнал любой парень с нашего поселка.

Саша, а это был он, как обычно, приходил на рыбалку с утренней зарей, а уходил после захода солнца. И никакая напасть не могла этом помешать. Ни дождь, ни снег, ни отсутствие клева ни даже неудача с копанием червя. Он ловил рыбу даже на пустой крючок, но чаще наживлял его ваткой, кусочком хлеба, или сем-то еще, неведомым для нас и что удивительно, редко уходил с пруда пустым.
Так вот, в то памятный день было очень жарко. Даже душно, что было необычно для того времени. Две квасные бочки на площади перед прудом были буквально облеплены народом и  хвосты к ним закручивались на манер серпантина. Достояться к ним, чтобы утолить жажду было не чего и думать. Поэтому я нахлобучил на голову свою рыбацкую шапку и занял место справа от своего старшего товарища.
Он приветливо улыбнулся и стал расспрашивать меня про школьные новости. Поплевав на червяка, я закинул удочку в свое любимое место - поближе к пучку осоки, торчащему из воды. Клева не было. А солнце взялось за нас всерьез.  Хорошо, что не было мух, но и ветра тоже. Примерно через час я не выдержал и стянул с себя не только рубаху, но и майку, оставшись только в трусах и шляпе (ботинки я скинул заранее). А Саша продолжал изнывать в своей драной тельняшке. Я уже несколько раз предлагал ему последовать моему примеру, но он упорно оставался запахнутым на все сто!

Первая поклевка пришла как обычно к нему, несмотря на то, что удочка у него была из простого ивового прутка с поплавком из бутылочной пробки и закинуть наживку так далеко, как я он не мог. Серая пробка, проткнутая спичкой, вдруг задергалась и поплыла куда-то влево. Саша подсек и у него на крючке заходила какая-то чушка. Такого чуда никто на пруду не видел уже давно. Леска пела от натуги, Саша выл по-волчьи, я орал близко к ультразвуку. Что-то должно было произойти. И оно произошло. Скользки берег, на котором мы сидели, сыграл над нами свою коварную шутку и мы, как сидели, вдруг дружно сползли в воду, оказавшись сразу на глубине "по пояс". Выбираясь из воды, я злорадно подумал, что рыбина ушла, но не тут-то было. Мокрый и грязный по самую маковку, дядя Саша на карачках выполз на берег, держа в правой руке здоровенного белого карася!

- Ничего, на всех хватит, - как заклинание повторял он, укладывая карася в авоську, и привязывая ее к нижним веткам кустов.
А потом мы полезли купаться, чтобы хоть немного очиститься от грязи и водорослей. И хоть Саша поспешно раздевался и также быстро выходил из воды, я заметил на его груди коричневую пятиконечную звезду, которую он явно и тщательно скрывал.

А потом начались мои расспросы. Правда ли? Почему, да отчего? И только два года спустя, когда Саша умер, я услышал разговор о нем моего деда с дядей Вовой Рыжовым:

- Давай помянем раба Божьего Александра Иваныча. Пусть будет мир праху его, а земля пухом. Прожил он жизнь трудную, но достойно. Дай, Бог каждому, -  сказал дядя Вова и опрокинул стакан "белой головки".
- Дядь Вов, а у его на груди звезда была, - разбирало меня тайное знание.
- А, ты тоже заметил? Таил он эту "награду". Да и другие напоказ не выставлял. Ты хоть знал, что он воевал, что войну прошел с самого начала и до конца? - Я пожал плечами.
- Ну вот, и не знал ты! А все туда же!
- Ему что, немцы звезду вырезали, - бодро предположил я, вспомнив подвиги многочисленных подпольщиков-героев, которыми пестрели страницы детской и юношеской периодической литературы?
- Да нет, какие там немцы? Не так все было!
Он за три года на фронте всего пару раз легко ранен был. А после войны женился на медсестре с Украины и поехал жить к ее родителям во Львовскую область.
- Ну?
- Ну-ну! Ну поехал. Справил дом. Стал работать сварщиком на МТС. Родились у него трое пацанов. Вернее - девчонка и двое пацанов. Ну и все у них могло быть хорошо. А тут бандеры начали гулять. Ну и пугали всех, кого не лень, чтобы значит, не работали на москалей. А Саша работал. Куда же ему-то? Тем более - сам с Москвы!
- Ну и что дальше?
- Вот тебе и ну и! А жили они на отшибе. И вот однажды пришли бандеры прямо к нему домой. Сломали окно, избили его до полусмерти и привязали во дворе к дереву. А потом на его глазах ссильничали его жену, да старшую дочку. Пятилетнюю-то. А потом закрыли их в доме и подпалили его со всех сторон. А ему на груди звезду вырезали и ушли.

А он смотрел, как его родные горели в доме. Когда люди прибежали, все было поздно. Никого спасти не вышло.

А его откачали. Подлечился он, потом взял винтовку и пошел в лес. Чтобы отомстить. Ну и привез потом тело главного бандеры и двух его братьев. Шлепнул он их.

Только вот с тех пор тронулся он головой. Да и кто не тронется увидев такое?

- Дядя Вова, а что такое "ссильничали"?
- Ну как тебе сказать? Издевались они над ними, короче, мучали их, пнимаешь? Представь, если твою маму у тебя на глазах мучать будут?
- Да я их всех поубиваю!
- Вот и он их поубивал. Только потом. Зато всех, без остатка. Да разум его не стерпел такой пытки. Когда приехал он к нам в пятьдесят шестом, был еще немного в памяти. Думали, что оклемается, но он с каждым годом все хуже головой был. Но не озлобился. Пацанов, вас то есть, любил очень.

- Да будет мир праху его! Светлый был человек. За упокой его души!

Отредактировано Дьяк (24-03-2012 15:22:47)

+7

4

БАНЯ

Михаил Дьяконов

Когда я работал в «почтовом ящике», то первые годы с большим удовольствием ездил по нашей необъятной Родине, знакомясь за счет государства с различными ее уголками. Брянск, Ростов на Дону, Горький, Николаев, Омск, Новосибирск – вот далеко не точный перечень тех городов, что я посетил, будучи молодым специалистом за первые два года работы. Конечно, в каждом городе я выполнял некоторые работы, согласно предписания, но практически любую такую поездку использовал и в личных целях – знакомился с живыми ветеранами войны.
Вот и в тот раз, прибыв в напрочь закрытый от простых смертных Благовещенск, я оказался на территории воинской части, где нам предстояло участвовать в работе какой-то комиссии по сдаче НИР. Прибыли мы с моим начальником поздно вечером по местному времени и были размещены в казарме, перестроенной в общежитие. Комната произвела на нас вполне пристойное впечатление (не хуже, чем  иной гостинице), но в каждой бочке меда непременно находилась ложка дегтя – воды в казарме не было никакой. Точнее – вода в принципе была, но включить ее должны были только назавтра, когда ожидался приезд большей части комиссии.
Словно в оправдание перед нами, а точнее перед моим начальником, который был куратором проекта, командир части предложил нам с дороги сходить в баню, которую протопили специально для старших офицеров. Но мой начальник был страшно утомлен дорогой и потому, скоренько поев в столовой, он поспешил отойти ко сну. Я же, памятуя, что в Москве еще всего лишь около четырех пополудни, с радостью согласился.
Ничего особенного баня собой не представляла. Большое «помоечное» отделение с торчащими из стен парами кранов и четырьмя замызганными душевыми кабинками, в которых в художественном беспорядке были свалены оцинкованные «шайки» с двумя ручками – «ушами». Но чуть дальше контрастом к большому, примыкало малое отделение, аккуратно обитое светлой вагонкой, с одной чистенькой душевой кабинкой и примыкающей сбоку небольшой парной. Здесь парились старшие офицеры.
Приглядывал за баней истопник – «дядя Миша» со спутанной бородой и всклокоченной шевелюрой. Он приветливо встретил меня и, узнав, что я «из самой Москвы», удивился, что я «такой же, как и местные хлопцы, а вовсе без столичного лоска, не чета московским начальникам». Ради такого дела он выдал мне новую мочалку и  мыло, а полотенце выбрал не из общей кучи, а из отдельного шкафчика – местного командира.
Помывшись, я зашел в свою комнату, и, убедившись, что начальник спит, достал из загашника четвертинку «столичной» водки из двух, что взял с собой «на всякий пожарный», после чего вернулся к «дяде Мише».
Он был откровенно удивлен тем, что я вспомнил о его существовании, а уж получить из моих рук угощение никак не ожидал. А уж водку в 1985-м – тем более! После выпитого его потянуло на философские размышления:

- Вот сидим тут с тобой, водку пьем с луком и черняшкой! Значить вроде как побратались, хотя друг про дружку ни черта не знаем.
Но я теперь знаю, что ты – человек хороший. Ты вот про меня не забыл, хоть я тебе никто… Ты на мое добро добром ответил, не глядя на то, что я – истопник простой. Так в войну было. Тогда тоже смотрели больше наш ты, или нет? Спешили сами добро своим делать, а уж только потом на звание внимание обращали.

Вот на Днепре Букринский плацдарм был. На него столько сил осенью 1943-го переправили – жуть! Целая танковая армия там была. Наступление с него готовили на Киев, вот гансы этому волновались и все под обстрелом держали. Каждый день долбили нас, как по нотам, а мы в землю вгрызались все глубже и глубже. Переправляться на плацдарм можно было только ночью. Но и ночью переправа тоже не прогулкой при луне была. У них все побережье пристреляно было. Все дороги от берега вверх на кручу они обстреливали ночью беспокоящим, а по местам наших паромов вывешивали «фонари» и «ванюшами», или минометами проходились.

Нас переправляли уже в начале октября. Вода холодная. Мороза, правда еще особо нет, но ветер на реке до костей пробирает. Посадили нашу полуроту на понтон, к нам две «сорокапятки» и в воду. На тросах первое отделение трудится. Остальные ждем своей очереди. Потихоньку плывем. Долго так плыли. Старались не шуметь, светомаскировку соблюдать…

Темный высокий берег стал уже потихоньку проступать на фоне неба, когда вдруг на немецкой стороне раздалось: «Пафф!» И в воздух взлетела звездочка, которая превратилась в противный желто-зеленый фонарь, что покачиваясь начал потихоньку спускаться, заливая все вокруг зеленым неживым светом. Потом махонькая пауза и вдруг басовитое: «Бупп-па!» Потом долгий противный вой, что оборвался громким: «Ух!» И перед нами взлетел в воздух столб воды!

А потом вдруг словно сыграли множество барабанов и на  нас посыпалось ото всюду железо, пополам с водой, мать их! Не знаю, сколько пушек лупили по нам, но несколько снарядов попали рядом, трос парома оборвало и нас понесло по течению. Тут обстрел стих. Мы сплыли немного, по команде паромщика кинули грузила, и начали заниматься своим делом.

Пока паромщик устанавливал связь с берегом, да ждал лодку, фрицы обстреливать нас не прекращали. Правда, теперь стреляли одним – двумя орудиями зараз через большие промежутки, но снаряды попадали довольно точно и нас потихоньку выкашивало. До правого берега было недалеко и наш лейтенант дал приказ переправляться на подручных.

Но приказ так приказ. Ничего особенного. Закинул я автомат за спину, скинул ботинки со штанами, скатку шинели, прочие личные вещи на пароме оставил. Только вещмешок воздухом наполнил и вперед – по-собачьи.

А вода, как я тебе и говорил – ледяная. Не знаю, кто там  и как плыл, а у меня ногу сводило. Если бы не пузырь из вещмешка – хрен бы доплыл. Но, слава богу, выплыл. Унесло нас недалеко. Да и на берегу встречали, ну и прямым ходом – в батальон. А он накапливался в овраге справа от переправы. Ну и нас там подмокших тридцать четыре человека оказалось. Понятное дело, нас сразу водкой растерли. Кто что мог нам из шмоток пожертвовал, пока там паром не восстановили и наши вещи не переправили. Потом водки вовнутрь. Но все одно – холодно. Зуб на зуб не попадает, к тому же заморозок ночью случился. В овраге саперы стояли. Те самые, что переправой ведали. Ну так вот к нам приходят от них двое таких «дедов». Хотя каких там дедов? Лет по сорок-сорок пять им было. Не больше. Хотя тогда нам они дедами и казались.

Ну приходят и говорят нашему капитану, что у вас, мол, ребятишки скупались, как бы не остыли в окопах-то. А у вас, мол, и землянок-то еще нет. Так мы можем их в баньке пропарить, если хочете. А капитан наш, какая баня, мол, еще? Но заинтересовался, а потом и согласие им дал.

Старшина наш, значит, с ними в баню пошел, а нас деды в землянку переодеваться проводили. Я с себя все до исподнего скинул и бегом в соседнюю нору, шинельным сукном завешенную. А там жара! Как в Сочах! И огонек слабенький дрожит. От «катюши» из гильзы «сорокапятки». И красный отблеск снизу – от топки видно.

Огляделся немного. Вижу, что баня наша выкопана, как нора в откосе оврага. Стены и потолок укреплены жердями и прутьями.  От входа слева и справа по стенам две длинные скамьи из жердей. Человек на восемь-десять каждая. А прямо по ходу – большая немецкая бочка из-под бензина, обложенная камнями и кирпичинами. Это, видать, и была банная печка-каменка. Дымоход для нее тоже в земле выкопан. На верху бочки стояли шесть, не то семь цинков из-под патронов с горячей водой и еще четыре такие цинки стояли на лавках вместо шаек банных. Да два ведерка трофейных с холодной водой. Вот и вся диспозиция.

Рядом с бочкой-каменкой на лавочке сидел маленький седой усатый дедок, и подкидывал в прорезанное снизу окошечко, где красный огонь дрожал, обломки деревянных ящиков. Он-то нам и объяснил что тут к чему. Такой дед душевный попался, что просто дальше некуда. И помыться нам помог и пропариться как следует. Каждого веником оходил, каждого расспросил, кто он и откуда? Каждому поведал о жизни на плацдарме. Мне, например, так еще грудь растер водкой разбавленной. А потом я его парил. Со всей мочи парил. А потом пошли мы в свои воронки, и засели там, накрывшись от дождя сверху плащ-палатками и обогреваясь костерками в центре. Меня ребята укрыли еще парой шинелей сверху, так что я просто блаженствовал.

Так что не заболел я после. И никто из наших не заболел. А потом поутру привели к нам еще переправившуюся группу из нашего батальона и всех построил капитан наш. Ну и саперы тоже вышли к нам на построение. Все такие пожилые, с нестроевой внешностью. И вышел командир ихний – майор. И тут я просто опешил. Этот  майор оказался тем самым седым усатым старичком, что парил меня ночью и которого я тоже веником по спине… А он – орденоносец со «знаменем», «войной», «звездой», и даже с каким-то там польским или каким другим иностранным крестом на груди.

Вот так он и принял нас, незнакомых пацанов, как отец родной. Позаботился о здоровье, невзирая на чины. А эти, генералы твои новые гражданские, перестроечные, что завтре приедут, да наш новый «батя», мать его, руки теперь не подадут. И не только мне. Но и тебе, если ты только не из начальников.
Мы с тобой теперь для них – дерьмо собачье!

(по мотивам рассказов Михаила Васильевича, фамилии не знаю, бывшего младшего сержанта, записано в 1989)

Отредактировано Дьяк (19-03-2012 03:07:10)

+5

5

УБЕЙ ГИТЛЕРА!


Михаил Дьяконов

Дядя Слава жил на Вязовке в старых бараках. Он работал где-то на железной дороге электриком. Уходил рано, возвращался поздно, зато отдыхал то два, то три дня в неделю. И все время отдыха трезвым его не видел никто. Мой друг Мишка жил по соседству с дядей Славой - в одной квартире и потому я видел его часто. То, что он фронтовик и воевал в разведке знали все. Но в отличие от моего отца, который о войне рассказывал нечасто, дядя Слава сыпал о ней как из пулемета, но к рассказам его все относились, мягко говоря, осторожно. А точнее - взрослые смеялись над ним почти в глаза. Нет, некоторые его рассказы выглядели правдоподобно, но все портила такая басня:

- Однажды вызвал меня к себе командующий и говорит: "Малов, вот тебе пистолет ТТ. В нем семь патронов. Иди к немцам в тыл. В самый главный штаб и убей Гитлера!
А когда слушатель ехидно спрашивал о результате, дядя Слава ни минуты не смутившись оголял свой торс и показывал громадный страшный шрам, пересекавший бок и спину немного наискосок, расходясь словно лучи солнца:
- Вот она! Мина эта хренова. Рванула, понимаешь, почти над самой головой и меня в самое срамное место жахнула и в госпиталь. Так и ушел от меня этот паскуда Гитлер.

Но вообще слушать его порой было очень интересно. Позади завода было большое футбольное поле (в простонародье - "Стэдик"- стадион), на котором мы часто собирались после школы. Тут "стучали по мячу" (тренеровались в футбол), готовились к драке с Карачаровскими, или Перовскими, а то и вместе с Перовскими готовили достойный отпор Люберецким, или Панковским!

Дядя Слава, когда шел мимо нас после работы, часто подкидывал нам какие-то занятия. То покажет, как правильно напильник кидать в деревянный забор (ношение и метание ножей тогда категорически не приветствовалось, вместо них в играх использовали напильники), и непременно попадет именно туда, куда надо. То вдруг расскажет, как можно человека вдвое больше себя по размерам удержать, да к тому же одной рукой так, чтоб другая свободна была "для ведения огня". То покажет как лучше связать противника, а то возьмет листок бумаги в клеточку и на глаз снимет план местности, да так точно, что мы потом, меряя шагами и с компасом, с трудом обнаружим какие-то расхождения. Был он незаменим и при нашей подготовке к набегам на "частный сектор", когда мы готовились посетить за сливой те сады, которые охраняли собаки. Дядя Слава давал такой порошок, что собака ни за что не цапнет, а если его сыпануть ей в морду, то вообще любая псина скуля удирала стремглав.

Но такой дядя Слава был только в течение часа, пока был еще только "навеселе" - на пути от рюмочной, где продавали портвейн в разлив и до гастронома, где он уже "законно усугублял". О вновь в ход шла уже знакомая история, как командующий поручил ему убить Гитлера. И опять над ним смеялись пацаны, а взрослые понимающе ухмылялись.

Порой дядя Слава оказывался "на мели" и тогда в ход шло все, чтобы набрать восемьдесят копеек на стакан портвейна с котлеткой. Однажды он просил взаймы у нас с Мишкой и в залог предлагал любой орден со своего парадного кителя. Мы выбрали какой-то красивый белый крест, а когда я похвалился о том отцу, он велел сейчас же отдать орден обратно. Буквально через полчаса пришел Дядин Славин сын Сережка, который работал в том же институте, что и мама, принес занятый рубль и забрал обратно крест. Вообще Сережка все время бегал за отцовыми наградами, которые тот раздавал и однажды чуть не упустил момент, когда весь китель, увешанный наградами, один мужик чуть не увез на электричке.

9 мая 1970 г., когда их семья, получив ордер на отдельную квартиру, уже заканчивали переезд туда, он вдруг спустился во двор совершенно трезвым и увидев, как мы слушаем рассказ дяди Сени, решил присоединиться, пересыпая свою речь "солеными" словечками:

- Это что! Вот у нас был случай, ннн. Перед Курском это. От разведвзвода остались рожки да ножки, а языка, ннн, вынь да положь командирам. Вот мы и пошли, ннн. Двое всего с капитаном. Больше нет никого, ннн. Через линию фронта перешли, ннн. Нашли танки на опушке леса, ннн. Обошли их кругом, нашли земляночку, где их командир сидел, ну, сменили часового и давай ждать рядом, ннн.  А как оттуда вышел человек, ему, ннн, по башке и потащили.
- А когда перетаскивали его через реку. Он очухался, ннн. И даром, что связанный, давай бодаться, да ногами пинаться. Хорошо, кляп изо рта не вытащил, ннн.
- А ты?
- А что я? Сунул ему, ннн, в зубы пару раз автоматом. Он и затих, ннн.
- И что?
- Да ничего! Притащили его, а он говорить не может, ннн! Зубы я ему вышиб, ннн. Но все одно допросили. Так он, сука, боксер оказался. Какой-то там мастер-ломастер, понимаешь! А я ему немецким же автоматом все его немецкие зубы и вышиб!

Дядя Слава улыбнулся своим воспоминаниям и пошел в подъезд - кататься на лифте, который был в диковинку. Мы не знали тогда, что видим его в последний раз. Там он и умер в этой самой кабине лифта. Тихо и буднично.

Хоронили его через три дня. И тут на похороны собрался целый "выводок" генералов и полковников. Для нашего поселка, никогда не видевшего никого старше майора, это было просто нонсенсом, фантастикой! А когда мы услышали, что говорят эти люди, все поневоле вспомнили нескладную дядиславину фигуру и его казавшиеся такими хвастливыми рассказы. А его, оказывается предоставляли даже к званию Героя Советского Союза!

А вечером мы с Мишкой сидели у них на кухне и слушали, как седой генерал в сером кителе рассказывал про подвиги Вячеслава Васильевича. И под конец добавил:

- Золотой был человек. Специалист, каких мало. Ни себя не жалел ни подчиненных, но ни разу не было такого, чтобы он не выполнил приказ. И стрелял как бог, и мины все знал, и голыми руками кого угодно свернуть мог, и без еды мог по двое-трое суток сидеть. И страниц до двадцати дословно с одного прочтения запоминал… Что угодно
- Что же уволили-то его? 
- Да многих тогда эта кукурузная лысина поувольняла. Решили, что если два ранения, или контузия есть, то нет места в армии. А он кроме армии ничего больше не умел, не любил и не хотел. Мы пытались пристроить его, а он махнул на себя рукой. Пить начал от отчаяния. Стал прятаться от нас. Вот так и потеряли такого замечательного разведчика от Бога.

(фамилия дяди Славы в рассказе изменена)

Отредактировано Дьяк (19-03-2012 19:14:28)

+7

6

СВЕТЛАЯ ПАМЯТЬ...

0

7

ЛЁКА, ЛЁНУШКА, АЛЁНКА

Михаил Дьяконов

За Днепром меня тяжело ранило. Немецкая пуля вошла возле колена. От боли потерял сознание и лежал в забытьи не то полдня, не то полтора суток. Этого теперь не узнаешь. Санитар перебинтовал мне ногу прямо поверх галифе, но его убило, когда он пытался оттащить меня в тыл, да мне в башку вторая пуля угодила и содрала шкуру над правым ухом. Ни дать, ни взять – преставился.. Так и пролежали мы с ним возле самых наших окопов, пока нас не нашли славяне, пошедшие в атаку и польстившиеся моей серой офицерской шинелью.

В санбате ногу осмотрели. Она почернела и распухла так, что выглядела ужасно. Требовалась операция, но условий для ее проведения на плацдарме не было. К ночи погрузили меня в ящик под крыло По-2, и в полузабытьи полетел я в госпиталь.

Госпиталь развернулся в тылу в здании бывшей сельской школы где-то под Прилуками. Было в нем шесть комнат – палат и два закутка – операционная и перевязочная. Ну и еще две комнатки в задней части для врачей и сестер.

Саму  операцию я, понятно, не помню. Говорили, что я был кандидатом в инвалиды, так как сначала хотели, было, отнять ногу выше колена, но потом хирург решил попробовать вскрыть гнойник и удалить пулю. Взрезали вот тут с обратной стороны колена. Пулю достали, а вместе с ней вышел и целый тазик гноя. А как вычистили рану – тут же и температура спала. И поступил я в палату тяжелых лежачих, хоть в забытьи, но с ногами.
Палата была большой. Самой большой в помещении. Тут когда-то был зал для собраний. В нем стояли целых двенадцать коек и стол. Мое место было у дальней стены напротив входа. Справа от меня лежал Сашка, фамилию его я уж забыл. Он был пулеметчиком и стрелял из «максимки». Пуля немецкого снайпера попала ему через амбразуру щита прямо в глаз и вышла у виска. Выжил чудом, почти ничего не видел и очень страдал от провалов в памяти. То и дело спрашивал, что происходит.

Койку слева занимал Глебка Макаров. Очень он мучился потому, что трассирующая пуля попала ему в мякоть ноги и обожгла рану. Но не унывал. То и дело вскакивал на костыли и чудил перед нами всеми.

Эти его чудачества скрашивали наши серые будни. В госпитале было очень скучно. Особенно угнетало, что ничего толком ты сделать не можешь. Тело твое тебе не подчинялось. Лежишь себе, словно бревно какое, только на перевязку тебя возят. Даже до сортира дотащиться и то мечтать не смей. Дуй в «утку»! А знаешь, как стыдно, когда эту «утку» из-под тебя баба-санитарка вынимает! Но делать не чего. Терпели.

А Глебка Макаров уже вставать мог. Он даже немного помогал нас на каталку грузить, когда у него самого рана не ныла. А так все развлечения – читка газет, да иногда приходил капитан Саркисов, рассказывал как оно там на фронте, на вопросы наши отвечал. И все. Скукотища.

Вот мы сами и искали себе какие ни-то развлечения. А какие развлечения могут быть у солдатни, когда солдатня в госпитале лежит? А ничего хорошего! Кормили нас неважно. Все больше супом, да кашей из горохового концентрата. Понятно, что газы нас мучали. Ну и все шутки были на эту тему. То кто громче всех пукнет, то, кто длиннее всех. Глебка на спор начал песенки разные задницей пропевать. Ну, еще анекдоты травили без остановки. Такие вот развлечения. Болтовня, да «газовая атака».
Я уже отлежал, наверное, недели две или три. Ничего не менялось, только башка зажила. Ногу по-прежнему пеленали в новые бинты, правда, температура у меня уже не поднималась выше тридцати восьми. Глебку перевели в другую палату. Стало еще скучнее. И тут однажды у нас произошли изменения. Случилось это, наверное, на второй день, как наши Киев освободили.

Был утренний обход. Как всегда, открывал его высокий седой тощий доктор в очках – Кит Китыч, или Китище, как мы его звали. Точнее, звали его что-то вроде Никита Титович, но разве могут пацаны где-то обойтись без смешных кличек? С ним, как обычно, шла старшая медсестра – толстая, что не обхватить, Татьяна Львова, мы про себя звали ее Львихой, ну и две маленькие тихие врачихи – «Белочки», уж не помню, как их величали. Эта процессия никогда не вызывала у нас никаких эмоций. Мы к ней привыкли. Но в тот раз за ними в палату вошла девочка, туго обмотанная шерстяным платком с маленьким черным котенком на руках.

С очень серьезным видом она прошла по палате и подала каждому свою узкую ладошку, представляясь каждому: «Лёка, можно Лёна!» При этом так внимательно и сочувственно смотрела на нас своими серыми глазами, что завораживала.

Уже к полудню мы знали, что эту девочку санитары нашли в сожженной деревне. Она жила одна в норе под печкой. Жила, наверное еще с того времени, как ушли немцы. Говорила она по-русски очень чисто, украинского почти не знала и была, видимо, «из угнанных». Узнали мы и что котенка ее зовут Цыганок, что он, несмотря на свой юный возраст, очень хороший охотник до мышей и крыс.

На второй день девочка, одетая в хабе гимнастерку с обрезанными рукавами и подпоясанная веревочкой сама пришла к нам в палату, когда мы «развлекались», чем ввела нас в смущение. Она вежливо поздоровалась со всеми и начала поить нас бульоном из носика медного чайника. Мне не хотелось, но Лёка так трогательно просила не отказывать ей, потому, что иначе Кит Титыч опять выгонит ее на улицу, что я поддался на эту детскую хитрость, и согласился. Цыганок между тем, всегда следовал за своей хозяйкой по пятам и терся об ножки кроватей, усиленно мурлыча.

Скоро моя апатия куда-то улетучилась. Мне вдруг захотелось умыться, чтобы не выглядеть по-скотски. В тот раз Лёнушка пришла какая-то особенно нарядная, в чистом белом халатике, перелицованном из женского, принесла нам книжку с рассказами Чехова, и села у окошка читать их вслух. Цыганок вновь совершил свой «круг почета» и, вспрыгнув девочке на колени, свернулся калачиком и сладко уснул. Читала она громко и хорошо. С выражением. Мы хохотали, когда было смешно, и затихали, когда становилось грустно.  Понравилось всем. А потом она взяла иголку с ниткой и начала пришивать нам утерянные ранее пуговицы на кальсоны и нательные рубахи.

А еще спустя пару дней моему соседу Сашке стало очень худо. Он и до того почти ничего не видел. Видно, глаза между собой связаны и то, что он лишился одного глаза, привело к слепоте и второго. Но тут ему стало особенно плохо. Он лежал на спине, отказывался от еды и громко выл и стонал.

Лёка зашла в палату с чайником бульона и, попоив желающих, вдруг подошла к нам, присела возле Сашки, и спросила, чего ему хочется? А он, взяв ее за руку,  вдруг попросил спеть что-нибудь.

Было видно, что эта просьба стала неожиданной для девочки, и она задумалась. Но мы поддержали Саньку. Тогда она встала, о чем-то подумала, а потом медленно отошла на середину комнаты и совершенно новым, каким-то торжественным голосом, сказала: «песня из кино «Моя любовь». Потом  замолчала, закрыла глаза, словно собираясь с мыслями, и вдруг, когда самые нетерпеливые из нас уже зашевелились, чтобы поторопить ее, мы услышали ее голос.

Это было поразительно. Такого исполнения этой знакомой песни я еще не слышал. Девочке было, конечно, далеко до Смирновой, но у нее был, несомненно, талант. Стихло все. Даже пила, визжавшая за окном в руках инвалида Митрича, что заготавливал дрова для кухни, вдруг замолчала. Казалось бы, все вокруг погрузилось в атмосферу мирной жизни, и я, закрыв глаза, живо представил себе, что нахожусь не в госпитале, а сижу в кино, вспоминая незатейливый сюжет фильма… Потом мы услышали «Катюшу», один куплет из «На сопках Манчжурии», «Я на подвиг тебя провожала»…

На фронте я трижды слушал настоящих артистов. Однажды уже после Победы, перед нами выступала сама Русланова. Несколько раз командование дивизии и армии устраивало у нас свою самодеятельность. Так что певцов разного уровня я слышал не однажды. Но никто из них и никогда не пел так, как наша Лёнушка. От ее пения что-то происходило в душе. Было как-то и горько и нежно одновременно. Мы словно растворялись в песне. По щекам текли слезы. Хотелось слушать ее еще и еще.

Я не заметил, как наша палата битком заполнилась врачами и выздоравливающими, что притащились из коридора. И все без исключения слушали Лёну! Я думаю, что таких оваций, которые мы устроили ей, когда она смущенно замолчала, мы не дарили никогда и никому в своей жизни.

С этого момента мы ждали прихода Лёки и заранее готовились к нему. Проветривали помещение, кто-то брился, кто-то запасал для нее сухарь, или кусочек сахара, мой новый сосед – Распопов нарисовал на клочке бумаги букет цветов. Я делал ей кукол из обрывков ткани... Кит Китыч на обходе, усмехаясь в свои седые усы, отметил, что общее состояние у всех улучшилось. Что концерты, несомненно, идут всем на пользу. Мы ждали нашу артистку всякий раз сразу после обхода, но она приходила часто и внепланово.
Как обычно порывалась опять поить нас бульоном, пришивать пуговицы, читать Чехова, но все чуть не хором просили ее петь. И вновь она пела, закрыв глаза и покачиваясь в такт песне. А потом мы дарили ей свои нехитрые подарки, а выздоравливающие звали к себе.

Так продолжалось примерно месяц. Мы уже привыкли к концертам Лёны, которые по распоряжению Кит Китыча теперь проходили только два раза в неделю. В остальное время девочка занималась работой и учебой. Поила лежачих бульоном из чайника, читала газеты, книги и письма из дома, или писала письма в ответ. Единственно, что мы ей не позволяли – это менять утку. Стыдились.

Скоро о ее способностях узнали все вокруг, и теперь она пела не только в нашем госпитале. Иногда ее видели в сопровождении Львихи отбывающей из госпиталя в очередной вояж, откуда она возвращалась уставшей, но радостной. Мы гордились ею, писали про нее в письмах родным, во второй палате нашелся даже музыкант, что умел играть на гитаре, которую Львиха притащила из одной из своих поездок – танкисты подарили Алёнке за концерт, и теперь все ее выступления все больше походили на выступления настоящей певицы.

Мне трудно сегодня рассказать тебе, кем была эта девочка для нас. Но поверь, она сделала для Победы не меньше любого из нас. Если хочешь, именно ее пение вытащило Сашку из горячки. Ее присутствие спасло татарина Саруханова от отчаяния, когда он получил письмо из дома, что его невеста спуталась с тыловой крысой. Ее пение успокаивало вновь прибывших, а в выздоравливающих вливало уверенность, что все будет хорошо. Да и все мое лечение прошло быстро и успешно в немалой степени благодаря ее усилиям.

Помню, как уже почти перед самой выпиской я гулял по округе, восстанавливая ногу, и возвращаясь к госпиталю, встретил Львицу с Лёной, спешащих к ужину. Заметив меня, Лёна помахала мне рукой, а когда я подошел, вдруг радостно сказала, что выучила новую песню «Землянка» и что завтра будет петь ее в палате «тяжелых», приглашая меня на концерт. Я поблагодарил и назавтра действительно слушал «Землянку», исполненную детским голосом. И, вернувшись на фронт, я долго еще не мог забыть нашу артистку.
Я думал, что Лёнушка – случай уникальный и даже писал про нее в армейскую газету, но оказалось, что таких случаев было много. Едва ли не каждый, прошедший госпиталь, мог вспомнить подобное. Даже в кино «Дорогой мой человек» рассказывается про такую девочку.

Но все же вряд ли с кем сможет сравниться наша Лёка, Лёнушка, Алёнка. Если есть ангелы во плоти, то это про нее.

(Один из рассказов моего отца)

+10

8

Великолепные рассказы!

ЛЁКА, ЛЁНУШКА, АЛЁНКА - самый лучший и потрясающий. Очень человечный рассказ...

И я еще раз убедился, что бандеровцы - не люди, а недочеловеки, неандертальцы из пещер Карпат.

Отредактировано Ломехир (20-03-2012 09:54:47)

+1

9

Спасибо. За солдат той войны и за нас - ныне живущих. За память.

+1

10

Хорошая задумка! И на душу хорошо рассказы ложатся. "Лёка" - конечно, особенно.

Отредактировано AbaKumada (20-03-2012 17:28:39)

+1


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Конкурса соискателей » Говорят, что рассказы про войну сюда?