Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Алексея Ивакина » Военные рассказы


Военные рассказы

Сообщений 91 страница 95 из 95

91

ИнжеМех написал(а):

Да. Страшно.
Неожиданный эффект: прочитав ЭТО, я, кажется, начал понимать, почему отец недолюбливал поэму про Василия Тёркина... Хотя наверняка же и на войне без веселья и зубоскальства не обойтись, но это — мое представление, умозрительное. А отец, видимо, вот такое вот страшное помнил... И почти ничего не рассказывал.
--------------------

Ну и полтора ПМСМ-препинака.


Ну вот не могу я комедии о войне смотреть. Или "бугагашечки" из попаданцев. Хотя, самое забавное, на позициях мы постоянно ржем как лошади. Но то защитная реакция. Порой нормальному человеку, мирному, даже не понять от чего ржем. Какая-то банальщина и пошлятина, честно говоря, в мирной жизни совершенно не смешная. Даже тупая.

+1

92

Ядыгар написал(а):

Не очень понятная фраза. Перед этим пнул, но, раз по лицу, то, вряд ли ногой?

Внешней стороной кисти, конечно же.

0

93

Dobryiviewer написал(а):

ЧТО Вы описываете: "обыденный" ужас войны.

Издавать... В лучшем случае, в Луганске издадим. Издательствам же нужна не пронзительность, а продаваемость. А продаваемостью рулят, как ни странно, не покупатели и читатели, а оптовые менеджеры.

0

94

Хлеб унд брот

Ледяной ветер насквозь продувал развалины. Снег ложился на открытые глаза советских бойцов и немецких солдат, еще час назад бывших живыми.
  Когда-то здесь, на втором этаже разбитого сейчас дома, жили люди. А теперь, на остатках мебели, заваленной закопченными кирпичами, люди умерли. Снаряды полностью разбили пятый и четвертый этажи. Третий стал крышей.
  А на втором снаряд выбил окно, прошел через несколько стен, взорвался уже в подъезде.
  Колька Кравцов сидел в углу комнаты. Слева был виден кусок улицы. Груды кирпичей и ямы воронок. И снег. Белое на черном, красное на белом. А справа дыра в стене.
  За стеной сидел немец.
  Между Колькой и немцем было несколько сантиметров стены - деревянная оплетка, залитая цементом и заделанная штукатуркой.
  Патронов у Кольки не было: в горячке рукопашной он забыл, что их надо считать. Теперь и родной "ТТ", и трофейный "Вальтер" были пусты. Ну и "ППШ", конечно, тоже. А гранаты кончились еще в позапрошлом бою.
  Зато было полфляги холодного, хоть и с сахарином, чая.
  Высунуться он не мог, дыра в стене между Колькой и немцем не давала. Пару часов назад, еще не остыв от боя, он попробовал сунуться к телам, но немец выстрелил. Пуля прошла над Колькой, воткнулась в стену, отрикошетила и умчалась куда-то.
  Вот и сидел старший сержант Кравцов, и размышлял, что делать. Финка есть, лопатка заточенная по краям есть. А патронов нет. Есть пригоршня сухарей, кстати. И пол-пачки трофейных немецких эрзац-сигарет "Юно". Кислых, шо мама не горюй.
  Фриц за стенкой иногда шевелился, кряхтел, что-то шептал. Хрен его знает почему, но он тоже не высовывался из своего угла. Боялся, наверное. Хотя час назад лопаткой прорубил шею Витьке. В тот момент они ничего не боялись.
  - Эй, фриц, ты ранен, чи шо? - неожиданно для себя сказал во весь голос Кравцов.
  Фриц замер. Гудел ветер в оборванных проводах.
  - Was?
  Теперь уже замер Колька. Гранат у фрица точно нет. Иначе кинул бы уже. О, идея! Старший сержант подобрал обломок закопченного кирпича. Подкинул его на ладони. Заорал:
  - Граната! - и кинул в проем. Попытался сунуться туда, но немец моментально выстрелил. И опять промазал. Колька бросил свое тело назад, в угол.
  Немец что-то забормотал, Кравцов из его речи только и понимал: "Nicht Granaten! Nciht Granaten!" А потом он закричал: "Das ist keine Granate". И кинул кирпич обратно.
  Коля Кравцов, конечно, знал язык врага. Хорошо учили в школе и институте. Но этот фриц говорил на каком-то особенном.
  - Эй, фриц!
  - Ja?
  - Капитулируй уже, фриц. Хенде хох там, все дела.
  Немецкий и русский близки, как ни странно.
  По-русски "Капитулируй". По-немецки "Kapitulieren".
  - Ich bin nicht Fritz, ich bin Johann!
  Немец говорил не "Ихь", немец говорил - "Ишь". Ишь бин нихт Фриц, ишь бин Йохан.
  Кравцов изумился. Когда-то в школе немецкий язык ему преподавала Нина Ивановна. Настоящая немка, спартаковка, из Саксонии. Вот она всегда и говорила: "ишь-мишь".
  - Заксэ? - сказал Кравцов?
  Немец зашевелился, зашуршало кирпичной крошкой. Вздохнул. Еще раз зашевелился. Еще раз вздохнул.
  - Ja, ich bin aus Sachsen. Woher weißt du das?
  - Шипеть надо меньше, - хохотнул Кравцов.
  - Was?
  Кравцов достал пачку сигарет. Оказалось, что там не половина, а всего пять штук. Он сунул одну сигарету в рот, нашел спички в кармане ватника. Прикурил, выпустил струю дыма. Потом подумал. Спросил:
  - Цигареттен?
  - O! Ja! Natürlich!
  "Natürlich!" прозвучало как "Натюрлиш", а не "Натюрлихь".
  Кравцов кинул сигарету в проем.
  Фриц, то есть Йохан, осторожно подобрал ее, чиркнул зажигалкой и тоже прикурил. Ветер немного притих и два синих дымка тянулись вдоль стены,только с разных сторон. Иногда немецкий дымок тонкой струйкой втягивался в комнату Кравцова. А иногда дымок советского сержанта тянуло сквозняком в комнату Йохана. Ветер он такой, интернациональный.
  - Йохан, может быть, все таки, капитулирен? - голова Кравцова закружилась.
  - Nein, - ответил Йохан.
  Сигареты трещали. Пусть не вкусные, но они заглушали голод. Кравцов подложил пару кирпичей под голову, поправил ушанку, чтобы было не твердо. Потом подумал, приподнялся и снял полушубок. Вытянул ноги, ноги оказались
  вытянуты вдоль проема. Немец стрелять не стал. Он тоже заворочался в битых кирпичах. Наверное, тоже устроился поудобнее.
  - Гитлер капут. А меня зовут Коля, - сказал Кравцов и начал засыпать. Сквозь дремоту он почувствовал, как заболел большой палец на левой ноге, сбитые костяшки на руках и ключица.
  Немец ничего не ответил. Он тоже задремал.
  Они спали и на их лица, через разбитую крышу, падал снег и таял. Кравцов спал, закутавшись в ватник. Йохан спал, закутавшись в шинельку. Где-то гремели взрывы. Откуда-то несло горелой резиной. Снег таял и падал, падал, падал.
  Первым проснулся Йохан. У него забурчал желудок. В какой-то момент он пожалел, что выжил. Лестница была разбита прямым попаданием миномета. А чтобы до нее доползти, надо было появиться в проеме. А там русский, у которого вместо гранат были кирпичи, может целиться.
  У Йохана не было патронов. Кончились. Даже в своем "Вальтере" и трофейном "ТТ", не говоря уже о "МП-38". Конечно, на телах камрадов есть, наверное, патроны. Но поди, доберись до них. Русский может и наврать, что у него гранат нет.
  - Эй, русский? - на всякий случай, сказал Йохан.
  - М? - ответил русский.
  - Кем ты был до войны?
  - Der Lehrer für Geschichte , - ответил русский.
  Йохан изумился. Оказывается, русский солдат тоже был учителем истории. Как и Йохан. И, оказывается, русский учитель истории тоже умеет убивать. Часа три назад этот Иван, то есть "Kolya", саперной лопаткой прорезал шеи Курту и Францу.
  Йохан перед самой войной начал вести уроки истории в городе Торгау. Он рассказывал детям о жизненном пространстве и ударе ножом в спину. Интересно, о чем рассказывал своим детям русский "Kolja".
  - Что значит история для тебя, Коля? - сказал Йохан. Где-то рядом ударила чья-то гаубица. Наверное, советская. У немецких снаряды закончились пару недель назад.
  В стенку стукнули.
  - Geschichte?
  - Да.
  Кравцов посмотрел в пачку. Три сигареты. Снял фляжку с чаем. Осторожно подполз к проему. Протянул фляжку в проем. Вот сейчас немец выстрелит в упор и больше нет руки. Из дыры вытянулась желтая, обтянутая кожей костлявая кисть. Взяла фляжку. За стенкой послышались бульки. Немец вернул фляжку. Осторожно протянул ее обратно. Кравцов взял ее в свои руки и подумал, что немец в нее плюнул. Открыл в пробку и отпил.
  - Да, я тоже учитель истории. Учился в Кирове. Ты знаешь, где это?
  - Nein. Ich weiß, wo Orenburg ist. Ich hab' einen Politruk aus Orenburg gefangen genommen. Er war auch ein Historiker.
  - Шо?
  - In Orenburg geboren. Politruk. Erschоssen, - ответил Йохан.
  Кравцов помолчал. После добавил:
  - Политрука из Оренбурга расстреляли. Я понял.
  "А как его было не расстрелять?" - сказал про себя Йохан. И слизнул остатки табака с ладони. "Приказ же".
  А Кравцов подумал, что немца надо расстрелять. Ну это если, конечно, наши придут.
  Йохан подумал о том же. Если наши камрады придут, то надо русского расстрелять.
  - Эй, Йохан, - сказал Коля.
  - Was? - ответил Йохан.
  - Нахер вы на нас напали? Ты же хисторикер. Историк, понимаешь? Детей учил. Что ты им рассказывал? Наполеон, помнишь? Мария Мнишек, поляки всякие. Полен, ферштейн? Шведен там. И всем штербен. Аллес всем штербен. Ферштейн? Нахер вы поперлись сюда? Я умру, ты меня убьешь, но другой советский солдат тебя достанет.
  Немец за стенкой зашевелился, пар изо рта был виден в проломе.
  - Ich werde sterben, du wirst sterben, was für ein Unterschied? - ответил Йохан.
  - Ишь, мишь, - заворчал Кравцов.
  - Das ist der Lebensraum.
  Опять ударило гаубицей. Опять посыпалась штукатурка. Упала на каску Йохана, ссыпалась по лбу. Коля тоже вытирал лоб и щеки. А стена, хоть и дрожала от близких разрывов, все еще стояла.
  И второй раз приближалась ночь. Вода кончилась, еды так и не было. Пачка "Юно" тоже стала пустой.
  - Лебенсраум, говоришь. Вот твое жизненное пространство, - сказал Кравцов, когда наступило новое утро. - Ты там живой, вообще?
  - Ja.
  Йохан лежал и молча смотрел в покосившийся потолок.
  - Жаль, - ответил старший сержант. - Какое у тебя звание?
  - Unteroffizier.
  - Ишь,одинаковые.
  И замолчали.
  Замолчали,потому,что уже почти нечего было курить. Есть,ну то
  такое. Немного глотков холодного чая с сахарином. Холодного...
  Промерзглого!
  Кравцов держал фляжку на брюхе, под фуфайкой, поэтому чай не замерзал. Только льдинки щипали небо.
  Два человека спали под шинелями и ватниками. Обоих разделяла стена. У обоих не было патронов.
  На третье утро Кравцов проснулся от того,что по улице кто-то идет. Он осторожно высунулся в окно.
  Длинная колонна красноармейцев в белых маскхалатах проходила по улице, перешагивая завалы и перепрыгивая воронки. Звенели лопатки и котелки. Где-то рычали танки. А, может, и самоходки, хрен их разберешь.
  - Йохан!
  - М?
  -Живой?
  - Ja...
  - Сдавайся, к херям. Капитулирен.Ферштейн?
  - Ja...
  Через пару минут из разбитого подъезда вышли двое. Вышли,поддерживая друг друга. Один в ватнике, другой в короткой шинели. На обоих были валенки, на обоих были шапки-ушанки. Только у одного красная звезда, а у другого ничего. И морды закопченые у обоих. И обоих шатало. От войны, от усталости, от голода.
  А мимо шли советские солдаты. Свежие, рослые, сытые. На этих двух внимания они не обращали. Мимо колонны проехали два легких "Т-70". Продолжал идти снег.
  Кравцов и Йохан побрели навстречу войскам, то и дело спотыкаясь о вывороченные гигантской силой снарядов куски асфальта и земли.
  Когда-то здесь были дома и улицы. Когда-то здесь жили люди. Играли дети, кудахтали курицы. Ездил водовоз и старьевщик. По дворам, утром, раздавался крик:
  "Молоко! Свежее молоко! Молоко!"
  А теперь развалины, груды кирпича, глубокие воронки, гудки машин, флажки регулировщиц, колонны бойцов в белых халатах.
  И два хромающих силуэта. Две черных косых черточки на красном холсте войны.
  - Видишь, Йохан, что ты натворил?
  Немец промолчал, сказать ему было нечего. Да он и не мог говорить. Сил не было. Запах полевой кухни немного привел его в чувство. Он поднял голову.
  Кравцов посадил его на кучу кирпича, покрытого тонким слоем снега. Сам встал в очередь. Немец приподнялся. Встал рядом со старшим сержантом Колей. Очередь шумела, радостная. Еще бы, столько немцев окружили. На Йохана никто не обращал внимания. Стоит и стоит.
  - Давай, две порции, - хрипло сказал Кравцов, протянув котелок поварам. - Мне и вон...
  Он кивнул на Йохана.
  - Обалдел, что ли? - изумился повар. - Это ж немец! Что б я немцев кормил!
  - Насыпай, - сказал Кравцов.
  Йохан, услышав недобрую интонацию повара, немедленно отошел в сторону и уселся на груду битого кирпича. А еще пробормотал:
  - - Entschuldigen Sie, bitte!
  - Обойдешься. Тебе насыплю борща, а фрица в расход.
  - Это не фриц, это Йохан. И он важный язык, - устало ответил Кравцов. - Корми его давай.
  - Да мне пофиг, - и не менее устало, ответил повар.
  И насыпал борща в котелок, пару поварешек. Второй номер полевой кухни сыпанул в котелок щедрой рукой пригоршню лука, а, затем, несколько долек чеснока. А второй рукой - выдал половину буханки хлеба.
  Затем подошел к Йохану. Достал из голенища ложку и протянул немцу. Затем разломил хлеб пополам. Половину снова отдал немцу.
  - Давай жрать, что ли... - сказал Коля.
  И они стали жрать, хрустя чесноком и луком.
  А еще через полчаса расстались.
  Йохан ушел на пункт сбора пленных, а Колька искать свой полк.
  Больше они никогда не виделись.

   Переводчик на немецкий - Наталья Порубова.

+3

95

АЛЕШКИ

Исупов проснулся рано. Он всегда просыпался рано, если вечером пил. А пил он, практически постоянно. И немецкий шнапс, и польский бимбер и родной, отечественный первач. Чаще первач, конечно. Водку-то хрен достанешь в этой глуши.
  Хозяйка уже растопила печку и гремела чугунками. Но гремела как-то осторожно, стесняясь разбудить постояльца. Она вообще была тихой и скромной: некрасивая женщина с плоским лицом. И четверо ее детей тоже вели себя как мыши. Может быть порода такая, а может быть потому, что в их доме жил полицейский.
  Хильфсполицай.
  Исупов протер помятое сном лицо и сел. Кровать натужно заскрипела. Он потрогал металлический шар на изголовье. Шар холодил ладонь. Спал Исупов не раздеваясь. Поэтому надо было только замотать портянки, надеть сапоги и накинуть шинель на красноармейскую форму без петлиц. На левом рукаве шинели белела повязка с двумя буквами: "Н.Р." Подняв воротник он шагнул в общую, где хозяйка уже вытаскивала чугунок с вареной картошкой.
  - Яишню сготовь, - буркнул Исупов. - Я ж яйца приволок тебе вчера. И сало. А то картоха да картоха. Смотреть уже не могу.
  Хозяйка мелко закивала и вытащила большую сковородку.
  - Все жарить-то?
  - Все давай, нашто их жалеть? - вяло махнул рукой Исупов. - И на сале жарь, масло так покушаю. И молока давай.
  - Так нет молока, - испуганно сказала бабенка. - Откудова молоко-то?
  - Откудова, откудова... - проворчал Исупов. - Иди и купи. На вот тебе...
  Он достал из кармана шинели толстый портмонэ из свиной кожи и вынул оттуда бумажку охряного цвета - пять марок.
  - Да само-то не ходи, яишню сожжешь. Старшую вона пошли.
  Исупов был коренным ленинградцем, но, заразившись местным диалектом, все больше и больше разговаривал по-местному, по-крестьянски.
  Хозяйка метнулась к полатям, на которых дрыхли ее три дочери и сын. Растрясла старшую, зашептала на ухо ей, сунула ей деньгу. Дочь не сказала ни слова. Легко спрыгнула, легко оделась и легко выскочила из избы, по сути так толком и не проснувшись.
  Тем временем, потек под потолком тягучий запах жареных шкварок. Баба подскочила к уютно гудящей печи, ловко схватила сковородку, поддернула ей и начала сноровисто разбивать яйца. К запаху сала добавилось шкворчанье.
  Через пару минут перед Исуповым стояла большая сковородка с двумя десятками жареных яиц. Он достал из кармана немецкую ложковилку, раскрыл ее и лениво ткнул в желто-белую подрагивающую еще глазунью. Горячий желток лениво растекся по пупырчатому белку. Исупов ткнул в него куском хлеба, зажевал лениво. В этот момент и вернулась старшая дочь с трехлитровой банкой молока. Поверху плавали желтые комочки масла. Хозяйка тут же налила его в глиняную кружку и протянула постояльцу. Исупов жадно припал к кружке. Молоко полилось по усам и бороде. "Жаль, что теплое", - подумал Исупов. Молоко моментально сняло головную боль и утихомирило желудок. Проснулся аппетит. А старшая дочь протянуло две марки сдачи. Исупов отмахнулся:
  - Себе оставь, - и закашлялся: молоко не в то горло попало.
  Пока кашлял, девочка скрылась на палатах и спряталась под лоскутным стеганым одеялом. Молча, потому что она не разговаривала. Разучилась она разговаривать еще в сентябре сорок первого, когда на ее глазах солдаты вермахта убили корову Зорьку: доброе, милое, безобидное и пугливое существо с красивыми глазами. В те дни Исупов еще был красноармейцем.
  А теперь он жевал упругую яичницу на сале и запивал ее молоком.
  Хлопнула входная дверь в сенях, а затем распахнулась и дверь в саму избу. На пороге возник непосредственный начальник Исупова. Старшина волости и, по совместительству, начальник волостной полиции Черезов.
  Исупов не стал вставать, хотя знал, что начальник любит, когда перед ним тянуться в струнку. Впрочем, и сам Черезов тоже любил стоять по стойке "Смирно" перед немцами любого чина.
  - Жрешь? - трезвый Черезов всегда был груб и бесцеремонен.
  - Жру, - флегматично ответил Исупов. Желтая яичная сопля свисла с ложки.
  - Ну и я пожру, - согласился Черезов и сел на соседний "тубарет". Хозяйка торопливо подала ему ложку.
  - Вилку давай! - рявкнул начальник полиции. - Я человек образованный, ложкой не могу!
  Исупов вдруг вспомнил, как они ели конину в окружении. Грязные и оборванные ополченцы нашли в лесу еще живую, но раненую лошадь. Правую переднюю ногу обрубило ей осколком, но она еще дышала. Дышала и стонала, а по ее щеке текли крупные слезы. Мухи ползали по ране и пили кровь. Одним выстрелом ее добили, а потом резали ее, уже мертвую, на полоски и жарили на костерке, нанизывая мясо на ивовые прутики. А потом, недожарив, рвали мясо крепкими молодыми зубами, и сок стекал по рукам, щекоча предплечья под гимнастерками. И никаких тебе вилок и ножей. Растеряли они к тому времени свои столовые приборы, а некоторые и оружие.
  - Бегом давай жри, - буркнул Черезов. - Через час выезжаем.
  - Куда?
  - В Алешки, на специальную акцию.
  - В Алешки?
  - В Алешки.
  "Вот оно значит как..." - внутри Исупова вдруг сжалась пружина. В специальных акциях он еще не участвовал.
  - Первач есть?
  - Есть, - ответил Исупов. - Налить?
  - Спрашиваешь, - буркнул Черезов.
  Исупов достал фляжку и плеснул в два мутных граненых стакана, услужливо поставленых хозяйкой.
  Махнули. Крякнули. "Чистый как слеза" вонял сивухой на всю избу. Закусили подостывшей яишней. Первую они, почему-то, всегда пили без тоста. Исупов тут же налил по второй.
  Черезов чуток размяк и глаза его подобрели. Люди делятся на три типа: те, которые злеют от вина, те, которые не меняются, и те, которые добреют. Черезов всегда добрел от спирта. А Исупов же не менялся, только пошатывался.
  - Давай, Коля, выпьем за то, чтобы война никогда не кончилась, - неожиданный тост выдал Черезов.
  - Чего? - не понял Исупов.
  - Чего, чего.... Вот смотри, кончится война, и не важно нам, кто победит, в любом случае от таких как нас избавятся моментально. Кому - в мирное время - такие, как мы, нужны? А? А?
  Исупов молчал. А Черезов продолжил:
  - Что молчишь? Сказать нечего? Давай по третьей и пойдем. Большевикам мы предатели. Победят большевики - нас вздернут на первой осине. Иудин грех-то. Немцы победят? Так эршиссен у стенки, ибо предавший раз, предаст и второй. Истину тебе глаголю. Думай, Коля, думай.
  И в глотках снова забулькало.
  Исупов взял свою трехлинейку, Черезов поправил ремень с кобурой "ТТ" и они пошли на октябрьский холодок.
  Когда захлопнулась дверь и сквозняк улегся, детвора быстро выскочила из-под одеял, бросилась к столу и, поджимая ноги, расселась вокруг стола. Половина яишни-то осталась. И, почти полная, банка молока.
  А полицаи шли в сторону управы, где уже собирались остальные члены команды. За ними прислали потрепанный "Бюссинг "Айнхатс-Дизель".
  Расселись в кузове и тронулись.
  Натруженный, видать давно не перебирали, двигатель грузовика ревел на подъемах и чихал на переключении передач. Полицаи на это внимания не обращали, они старались дремать, пока есть возможность. Но машину дергало, дремать не получалось. Да, он еще не участвовал в специальных акциях, но знал, что это такое.
  Алешки были не далеко, километрах в семи. Потому доехали быстро, минут за двадцать по замерзшей грунтовке. Дорога, в основном, шла между полями - поэтому нападения партизан не боялись.
  А в центре деревни уже выгружались из кургузых бронетранспортеров эсэманы зондеркоманды. Они деловито вытаскивали пулеметы, ящики с патронами, канистры с бензином. Их командир в фуражке с высокой тульей лениво покрикивал на солдат. Все шло буднично и обыденно.
  Полицейские тоже выгрузились, построились в шеренгу, стали ждать решения начальства. Черезов ускакал к эсэсовскому командиру. Выпятив грудь, он отрапортовал на ломаном немецком, что отряд вспомогательной полиции прибыл и готов оказать помощь и... Что дальше, "и" так никто и не узнал, потому что офицер перебил Черезова. Переводчик сообщил начальнику отряда, что тот должен сделать. Офицер же поморщился, видимо, унюхал запах первача.
  Исупов огляделся.
  В окнах серых изб торчали любопытные лица крестьянок, детей, стариков.
  - Ахтунг! - подбежал запыхавшийся Черезов. - Значит так, ребята. Сейчас идем по хатам и сгоняем всех к клубу. Бегом, бегом! Исупов, ты фляжку взял?
  Исупов взял две фляжки, положив их в вещмешок.
  - Давай! - и высадил не менее четверти фляжки одним залпом. Исупов тоже потом приложился.
  Следующий час сплелся в какую-то бешеную картину, состоящую из одинаковых фигур и движений.
  Пинок в дверь. Кричащие дети. Хромающий старик. Падает на мерзлую, подернутую изморозью землю старуха. Инвалид, машущий костылем, получает прикладом в лицо. Собачонка, неведомым образом уцелевшая в первые месяцы оккупации, вертится и лает, кашляет кровью от полученной пули. И руки, руки. Руки бьют по лицам, защищая нажитое добро, руки бьют кулаками, вытаскивая хозяев на улицу. Руки шарят по сундукам и за иконами, воруя нехитрые пожитки. Коты выскакивают из-под столов и с печек, распушив хвосты, они несутся по кричащим улицам и дворам. Коты бегут сами, в ужасе раскрыв круглые глаза. Людей приходится пинать и тащить.
  Алешки стояли вдалеке от большака. Немцы тут бывали редко. Может быть поэтому здесь уцелело колхозное добро, растащенное крестьянами по дворам. В одном, двухэтажном, кстати, доме - а первый этаж еще и кирпичный - обнаружился даже выводок поросят со свиноматкой. Ее немедленно пристрелили и два дюжих полицая потащили подарок немецкому офицеру. Молочных же поросят, в количестве двенадцати штук, по-быстрому прирезали и припрятали. Золотишко тоже попадалось. Исупов лично содрал кольцо и серьги с молоденькой девицы из того поросячьего двухэтажного дома. Содрал под одобрительные возгласы двух сотоварищей, резавших в это время визжащих поросят.
  Вскрывали подвалы и чердаки. Заглядывали в широкие зевы русских печей, там порой прятались дети.
  "Танец", в одну из долгих минут подумал вдруг Исупов. "Я это уже видел. Мы - "Танец".
  Картину Матисса он впервые увидел в тридцать восьмом. Ему было шестнадцать и он пригласил Наташу в Эрмитаж. Родители его водили туда еще в детстве, но до зала французских импрессионистов они никогда не добирались, потому что Колько на многие часы "зависал" перед статуями греческих богов. "Колько" - так шутливо его звал отец. Папа был ученым, изучал языки. Папа очень жалел, что исчез звательный падеж. Папо, Мамо, Колько, Наташко...
  Наташка. Кошка-Наташка. Они увидели "Танец" и замерли. Дикая, вакхическая, языческая энергия огня будто рвалась, плескала из картины, изгибая собой, своей силой стены комнаты, окна, Неву за окном. Казалось, это буйство вот-вот захватит Николая и Наташу, они схватятся за руки, скинут ненужную одежду и ринутся в этот круг безумных красных людей и будут плясать, бить пятками в землю, и земля будет содрогаться под ударами молодых, любящих тел. Кошка-Наташка, глажка-утюжка.
  Сколько они перед картиной просидели? Час? Два? А потом долго бродили по летним набережным Ленинграда и над ними сияла белая ночь. А в крови бурлил "Танец".
  И этот "Танец" вернулся.
  Один танцевал вокруг избы с канистрой, другой плясал с факелом из соломы, третий нетерпеливо подпрыгивал в ожидании огня. Загорелся один дом, затем другой, третий. Завыл на центральной площади народ, увидав столбы дыма, подымавшиеся с разных концов деревни.
  А затем они вернулись.
  Народа было немного, человек сто набралось со всей деревни.
  Флегматичные эсэманы лениво поводили стволами пулеметов. Изредка кто-то из них давал короткую очередь над головами. Толпа издавала глухой звук, сквозь этот вздох прорезали тонкими нитями женские визги. Толпа приседала на корточки, а через несколько минут снова вставала. И снова пулеметная очередь. И все повторялось заново.
  Офицер приказал загнать людей в деревянное здание клуба. Исупов, вместе с другими полицаями, начал работать прикладом. Старались не усердствовать. Потому что неохота было поднимать и тащить на руках искалеченных. Так, подталкивали. Но вот и выстрел. Это Черезов не выдержал и выстрелил из своего "ТТ" в бабу. Баба упала на колени и попыталась обнять за ноги начальника полиции. Он выстрелил ей в лицо. Толпа ринулась прочь, натыкаясь на штыки и приклады.
  Немецкий офицер рявкнул и эсэсманы бросились на помощь полицейским. Дело осложнялось тем, что вход в клуб был узок. Зазвучали еще выстрелы, еще несколько тел упало на землю. Исупов старался не думать, а просто фиксировать происходящее. Как отстраненный глаз фотоаппарата "ФЭД". Наконец, люди утрамбовались в деревенский клуб. Зазвенели стекла, то редкие мужики повыбивали окна, чтобы было чем дышать. Один и пулеметчиков ударил очередью по сетнам. Изнутри опять раздался глухой вой.
  Офицер махнул рукой.
  Полицейские бросились к зданию с канистрами. Исупов, не видя перед собой ничего, тоже плескал бензином по стенам. Остропахнущая жидкость стекала по планкам, пропитывала собой мох меж бревен. А вот плеснуть в разбитое окно, откуда смотрели бледные лица женщин он не смог.
  - Фойер! - крикнул офицер. - Фойер!
  Черезов кивнул Исупову:
  - Давай!
  Исупов осмотрелся. Увидел пучок сухой травы, торчащей из коричневой земли. Сорвал рукой в перчатке. Стянул пучок потуже. Вылил из канистры несколько последних капель бензина. Поджег. Бросил горящий факел в клуб.
  Здание вспыхнуло моментально. Огонь, словно танцуя, пробежал по стенам, загудел, зарычал. Люди закричали. Слов было не разобрать, да и не кричали они словами. Вопили, стонали на пределе голоса, на пределе боли. Кто-то попытался выскочить, на голове пацана дымились волосы, дымилась телогрейка, дыра на штанах искрила обугленными краями. Исупов резко подкинул трехлинейку и снял парня с одно выстрела. А после - девчонку с горящим платком на плечах. А потом женщину с пылающими волосами. Пламя свирепело. Вой усиливался. Запахло горящей человечиной. Горящие люди выпрыгивали из окон: смерть от пули им казалась милосердием.
  В какой-то момент Исупов оглянулся.
  Немецкий офицер стоял бесстрастен и холоден. В его оловянных глазах плясал "Танец" Матисса.
  Вечером Черезов и Исупов в очередной раз напились. Каждый пил по-своему. Черезов плакал, молился и проклинал "Всякую власть от Бога", особенно Советскую, почему-то. Исупов больше молчал и думал, почему до партизан не дошло его донесение. Закусывали они жареным молочным поросенком. Хотя от запаха воротило обоих. Но надо было преодолеть себя, как же без мяса-то жить?
  Уснули прямо за столом.
  Некрасивая плосколицая хозяйка стащила с обоих сапоги, кое-как оттащила их в отдельную комнату. На кровать уложила Исупова, осторожно погладив того по щеке. Черезова оставила на полу. Остатками ужина покормила детей.
  А Исупов спал и ему снился Витёк.
  Вчера вечером он отправил связника к партизанам. Связник должен был передать одно слово. Никаких записок, ничего. Просто одно слово: "Алешки". Сержант госбезопасности Николай Исупов, сдавшийся в плен как красноармеец Николай Исупов, а затем ставший полицейским вспомогательной полиции Николаем Исуповым долго искал выход на партизан. И, когда нашел, начал предупреждать их о готовящихся акциях. Помимо, конечно, сведений о размещении гарнизонов и прочих военных сведений, передаваемых Дядей Ваней на Большую Землю. Шифровки были подписаны позывным "Князь". А вчера днем в волостном штабе он несколько раз услышал, что деревню Алешки собираются сжечь. За помощь партизанам. Связной Витёк ушел в лес вечером. Сегодня он должен был бы вернуться, но, наверняка, еще не вернулся. Зачем шляться по ночам, когда любой нервный немец или полицай стрелял на любую тень?
  Даже в ежей стреляли. Ежи еще не уснули на зиму. Они топотали и шелестели октябрьской сухой травой будто люди. И по ежам открывали суматошный огонь. Ни одного ежа не убили, но каждое утро писали отчеты, что отразили атаку партизан. По документам выходило так, что партизан этих уничтожено никак не меньше полнокровной дивизии. Партизаны же об этом не знали и продолжали совершать налеты на небольшие колонны тыловиков вермахта. А неделю назад обнаглели и атаковали эсэсовский гарнизон в соседнем с Алешками деревне Коровьином. Эсесов побили. Мирных там давно не было: угнали и выселили. Вот Алешки и попали под специальную акцию.
  Вернулся Витёк или нет?
  А Витёк лежал в поле и смотрел в небо остекленевшими глазами, на которых не таяли первые снежинки наступающей зимы. Пуля толкнула его в спину и перевернула тело. Пацану было всего тринадцать, он не умел лежать там, где хотелось бежать.
  Связь с партизанами сержант Исупов установит лишь через два месяца. Несколько деревень он сумеет спасти. Весной же сорок третьего он не выдержит и сам уйдет в лес, застрелив Черезова. Дальнейшая его судьба неизвестна.

+5


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Алексея Ивакина » Военные рассказы