Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Алексея Ивакина » Военные рассказы


Военные рассказы

Сообщений 71 страница 80 из 95

71

Годзилко написал(а):

К сожалению, обсуждение текстов на форуме свалилось в сугубое корректорство. Ну или заклепничество.

Тут дело не в сожалении. Просто после таких рассказов в самом деле тяжело жить. Вы талантливый человек, но , боюсь, не добрый. Читаю, боюсь что то пропустить, но потом на душе погано. Скажем, когда отец послал сына на верную смерть - всё вроде правильно, так оно должно быть, но читать тяжело. Не смог бы я поступить так. Понимаю, что правы Вы, а не я, но не смог бы.
Так вот: именно поэтому, кроме заклёпок, про Ваши рассказы сказать что то страшно. Они написаны хорошо, вот поэтому  никто не смеет указывать автору, что правду писать нельзя. Уж очень она горькая, чтобы лезть с мёдом и чтобы не лезть. Хоть так плохо - тяжело читать, хоть этак - нельзя правду корёжить, даже для  лёгкости чтения.
Поэтому скажу своё мнение: пишете Вы отлично, но мало кто хочет обсуждать ТАКУЮ правду. Это как хину есть: при нужде надо, но не хочется.
Мне ваше творчество нравится. Думаю что ещё многим, которые боятся высказаться. Да я и сам решился только после  Суперкашалот.

+2

72

70

Годзилко написал(а):

Когда они уходили, те парни в окровавленных гимнастерках, они закапывали комсомольские и партийные билеты на клумбе возле горкома. Некоторые, не все, срывали зеленые петлицы. Те, которые не срывали, оставались прикрывать уход тех, кто закапывалсрывал.

Как-то так видится (ИМХО).

Годзилко написал(а):

Потому что семья. Потому что ее (а по стилю изложения даже "семью" и это не будет тавтологией) надо кормить. Дочку надо кормить. И сына, родившегося в конце мая проклятого года. И хатынка на краю города. Жить-то как-то надо.

Годзилко написал(а):

Майор пробормотал что-то внутрь себя.

Может быть "невнятно"? Просто не представляю, как это пробормотать "внутрь себя".

Годзилко написал(а):

Когда светомаскировочная стена на окне была повешена, майор снова выплюнул гвозди в ладонь.

Наверное "штора".

Годзилко написал(а):

Вы знаете, в августе сорок первого отряд был уничтожен. Они напали на колонну топливную, а через несколько дней их загнали в болота и там все.

"и там всех кончили"

З.Ы. А сколько таких "федосов" было... И сколько в распыл...
З.З.Ы. Наверное я от вас отпишусь. Может от того, что у вас таланта немерено, но настроение потом хреновое. "Заклепки" - последние. Всего доброго.

Отредактировано Костян (25-03-2016 19:00:56)

+2

73

ВЕЗУНЧИК КОРЖ

Мирону Коржу везло всегда. С самого детства и даже раньше.
  Отец Мирона, Тарас, бил жену смертным боем каждые выходные. Это у него таким ритуалом было - выпить в шинке горилки добрых чарок штук десять, закусить цибулей с салом, вернуться домой и бить жену. За что? А за то, что порченная досталась, крови на простыне не было. Ну и так, для воспитания. Бабу надо в узде держать. А то, что беременная - так что, дидовы обычаи нарушать?
  Вот в одно святое воскресенье и повесилась Ганна. Тарас пришел с храма, нашел жену в петле. Зараза такая, прямо под иконами повесилась. С досады пнул ее в живот. Тут Мирон и полез на белый свет. Повезло, что повитуха в соседках жила.
  И ведь выжил Мирон. А мамка - нет.
  Странно, но отец Мирон не бил. Но и не привечал. Внимания не обращал - растет и растет. С малых лет в пастухи, потом к кузне было прибился, но долго там не удержался - дышать не мог у горна. Но так, ничего жил. Правда, дивчины его не привечали, когда подрос. Некрасивый вырос. Ну оно и понятно - недоносок с впалой грудью.
  Так бы и жил Корж, не подозревая о своем везении, если бы не война.
  Первый раз его призвали в сентябре тридцать девятого. Но польский подпоручник не успел призывников даже до Львова довезти как война кончилась. Пришли красные москали, навоняли бензином, поломали танками забор у старой Гарпыни - правда, починили потом, а подпоручника заарештувалы. Призывников же распустили по домам.
  А после пошли одни хорошие новости за другими. Крестьянам разрешили ездить в города без разрешения старосты. Молодежь начали звать в школы да университеты. Только Мирон в университеты не пошел - а зачем? Ему и двух классов церковной школы хватало: считать свиней умеет и хорошо.
  В село приехали чудные люди. Тоже украинцы, вроде бы, только говорящие как-то странно. Одеты хорошо, грамотные, а простого не понимающие. Начали колхоз организовывать. Мол, вместе работать легче. Вежливо уговаривали, что там медовым речам иезуитов. Но народ, приученный годами к панскому хамству, вежливость считал трусостью. И понимал, что добро, собранное в общее, легче властям забрать. Это ж не по каждому двору ходить оброк собирать. Заглянули в коллективный амбар да и забрали все. Вот люди свое и закапывали. Хай сгниет, або никому не достанется.
  Старый Корж с досады помер, когда собрался было свиней резать. А Мирон взял да и отдал живность в колхоз. За что получил похвалу от председателя. Но передовиком Корж не стал, в чем ему опять повезло. Только он тогда об этом еще не догадывался.
  Осознание удачливости пришло лишь через два года.
  Мирона снова призвали в армию, на этот раз в Красную. Да только он опять послужить не успел, как попал в немецкий плен.
  И немцы отпустили местных по домам. Но не всех, а тех, кто согласился служить во вспомогательной полиции. Выдали по австрийской винтовке, нарисовали аусвайсы и вперед, охраняй порядок.
  А чего его охранять, в родном-то селе? Арестовал и передал немцам схидняков-активистов колгоспа, да и ходи себе по селу с винтовкой, горилку с салом сшибай у селян. Ну и девки стали покладистее, особенно Галя с дальнего хутора.
  Правда, со временем в лесу завелись лихие люди. Называли себя борцами за свободу Украины. Но забот от них оказалось неожиданно мало - с немцами не воевали, с села брали подать продуктами. Между собой собачились, это да. Мирон в их дрязги не лез, ему чи бандеровцы, чи мельниковцы: лишь бы не трогали. А они и не трогали. Велели только сельским полицаям коммуняк да москалей выдавать, коли заведутся. А откуда они заведутся, в Галиции-то? Заезжих схидняков сразу вывели, а других москалей здесь отродя не водилось.
  Ну разве не везунчиком уродился Мирон Корж?
  Даже в сорок четвертом, когда полицейских мобилизовали в "добровольные помощники вермахта", Коржу повезло опять.
  На этот раз им выдали долгополые немецкие шинели темно-зеленого цвета. И каски. А больше ничего не выдали. Долго возили туда-сюда, пока не приткнули сорок два человека к какому-то пехотному полку. Вот с кормежкой было туго: питались помощники последними, что в полевых кухнях после немцев останется. Оставалось мало. А жрать Мирон ой как любил.
  Однажды ночью их подняли по тревоге и вывели к передовой. Там, в окопах, на ломаном русском гауптман кое-как объяснил галицийцам, что выпала им большая честь сражаться за великую Германию. Гауптмана мало кто понял - у немца язык был ломаный, а у украинцев уши. Сроду они на русском не говорили: язык их был невиданной смесью польского, немецкого, украинского, венгерского и даже румынского языков. Кое-как поняли, что идти им в атаку на позиции большевиков. Струхнул Корж. Да и не только Корж. В атаку они только на гусей ходили. Начал было думать, как бы сбежать. Да пути назад не было - поставили немцы пулеметы за спиной. А патронов выдали по две обоймы.
  Невдомек было Коржу, что и гауптману, и пулеметчикам, да и, пожалуй, самому фюреру, было наплевать на "добровольных помощников", что атака эта называлась "разведка боем", что индентантуратт не хотел выдавать по второй обойме: сроку жизни им только на одну, и то с запасом. Он не знал, а если бы и знал, то не смог бы понять, что для немцев Корж и его товарищи такие же русские, как и те, в окопах на востоке. И жалеть их никто не собирается. Германцы искренне считали, что земли за Вислой это такая восточная немецкая Африка, населенная белыми неграми. И пусть эти негры убивают друг друга, а солдаты вермахта тщательно занесут на карте огневые точки.
  Мирону казалось, что бежал он целую вечность. Ноги его вязли в размокшем черноземе, так что он даже не бежал, а продирался через тяжелый, плотный воздух. Останавливаться было нельзя: злые зрачки машиненгеверов смотрели в спины. Долго он бежал. Вечность бежал. Целых двадцать секунд.
  А потом русские накрыли жидкую цепь минометами. Атакующие сразу залегли, но сзади застучали короткими очередями пулеметы. Когда-то давно Корж так гнал скотину домой: резкие щелчки кнутом заставляли самых упрямых быков шагать с пастбища.
  - Цоб-цобе, цоб-цобе! - щелкал кнут. И так же звонко стучали по каскам советские осколки и немецкие пули. - Цоб-цобе, цоб-цобе, Мирон!
  Он лежал в грязи, а рядом с ним тоскливо выл молдаванин Негреску, неведомым образом оказавшийся на Львовщине. Когда один из осколков, шипя, плюхнулся перед молдаванином, тот взвыл, откинул винтовку и попытался подняться. Но следующий осколок попал под ободок каски и разворотил смуглое усатое лицо в кровавую кашу. От удара тело убитого упало куда-то влево, под землю. Мирон ужаснулся было, а потом понял, что Негреску свалился в большую воронку. Тогда Корж быстро, как мог, полез в ту же воронку. Перекатившись, он свалился на мягкое тело убитого и замер. А потом животный инстинкт подсказал ему важное и Мирон подлез под молдаванина и укрылся им. Вспыхнувший бой быстро кончился.
  Лежал он всю ночь, и день, и еще ночь. А потом перестали стрелять. Канонада стремительно уходила на запад.
  Вот тогда он вылез из воронки, скинув шинель, каску, винтовку. Остался в чем забрали в - в черном пиджаке и синих галифе. Тут его и арестовали красные. Ну как арестовали? Похоронной команде он сдался в плен. Повезло опять - тыловым попался. А тыловые, они добрые.
  И попасть бы Мирону в штрафную роту, да он признался на допросе, что был вспомогательным полицейским. Односельчане показали, что полицейским он был правильным, зверств не учинял. Да вот за схидняков пришлось отвечать. И поехал мирон Корж от войны подальше в Коми АССР на пять лет, лес валить на нужды Советской Родины.
  Поначалу Корж долго привыкал к печорским лесам. Девять месяцев зима снежная, а три месяца зеленая. Комары злые, величиной с ноготь. Кровь не пьют, кусками откусывают. Но потом ничего, вжился. Народ подобрался свой, в основном, бандеровский. Поначалу, голодно было. Да тайга спасала. Грибы на Аранецких болотах размером с лицо человеческое. А и рыба-хариус в реке Печоре бессчетно плавает. А у рыбы той костей нет, словно ковбаса домашняя. А потом Корж привык. И каждый день Матери Божией благодарственную молитву возносил, чтоб дальше его, Мирона, хранила она. Тут и война кончилась.
  Ждали зэки амнистию, да не дождались. Пришлось срок досиживать.
  В сорок девятом выпустили Мирона. Выдали паспорт чистый и сказали:
  - Живи, Мирон, где хочешь, кроме трех областей - Станиславовской, Львовской да Тернопольской.
  Корж подумал, подумал, да перебрался чуть южнее, на Вятку. Там и осел. Мужиков туда мало вернулось, в цене были. Бабенку подобрал себе помягче, обженился, так там и осел.
  Дети пошли, потом внуки. Заодно грамоты от леспромхоза получал ежегодно. Целая стопка скопилась. К сорокалетию Победы получил медаль "За трудовую доблесть". Ветераном труда стал: почетно. Говорил всем, что в тылу работал, лес валил. И ведь не врал.
  Когда же затрещал Союз, закособенился, Мирон Корж так по ридной Украйне затосковал, что бросил все и поехал из надоевших вятских болот домой. Жену не взял, что ей. Пусть дети за ней ухаживают, парализованной. Никого не взял, никому не сказал. Сел на поезд поехал в Москву. А там весь день просидел на Киевском вокзале, дожидаясь львовского поезда. Не ждал он от себя, а сердце дрогнуло, когда услыхал он в купейном вагоне родную львивскую гвару.
  Правду говорят, родной воздух лечит. Сразу и колени перестали болеть, убитые стылой лесной водой, и спина ныть перестала, ударенная на лесоповале, и давление прошло, и глаза видеть стали, пусть даже через пелену слез.
  Село родное не узнать стало - асфальт везде, дома каменные, газ проведен. Даже чуть-чуть досадно стало, что прожил он жизнь у дровяной печки. А Галя-то, вдовица, узнала его. У нее и переночевал. А потом еще переночевал. И еще. И так и остался.
  Однажды к ним пришли. Вернее, к нему, к Коржу. В кепках-мазепинках, словно из сорок второго года вынырнули. Попросили его, Мирона Коржа, выступить как пострадавшего от Советской власти на митинге за незалежность. А потом и в школе. Корж поначалу застеснялся, не привык он ораторствовать. Но молодые бандеровцы подсказали ему что да как говорить. Файно получилось:
  - - Сражался я, диточки, за веру и свободу Украины, за вашу свободу. Когда кляти оккупанты пришли на нашу землю, арестовали меня, сунули палицу в руки, и в чем был, отправили на немецкие кулеметы. Казали, шо зброю в бою добуду. Да тильки поранылы меня, и раненого в таборы сталински отправили. И вот, сыны та доченьки, с сорок четвертого та до сього месяцу в неволи я был. Приехал вот вам правду рассказать, бо нэма на земле ничего, кроме правды. На небе Бог, на земле правда. Слава Украине!
  - Героям слава! - громко ответили парни в мазепинках и обратились к детишкам, снявшим красные галстуки. - А теперь дружно разом!
  - Героям слава! - нестройно повторили за ними бывшие пионеры.
  А как стала радяньска Украина незалежной, так Мирон во вкус вошел, что ездил потом по всей стране с выступлениями перед молодежью. И каждый раз рассказ его обрастал новыми подробностями: и как его в НКВД злые следователи пытали, и как мову запрещали, и как голодом морили. Так что, на ножи москалей, на ножи.
  Везунчиком жил Мирон Корж.
  В одном только не повезло: когда паспорт украинский получил, пенсию москальскую перестал получать. Жаль, да.
  А в остальном ничего, жить можно. Слава Украине, неправда ли?

+11

74

КАТЯ! АНЯ! ВЕРА!

Из реанимационной палаты больницы города Энска видна линия фронта. Здесь мог бы получиться отличный наблюдательный пункт.
  Огромная пятиэтажка со строгими дорическими колоннами стоит на холме, возвышаясь над городом, равняясь по росту с терриконами. Когда стоит тишина - кажется, что вокруг монументальный тысяча девятьсот пятидесятый сталинский год. Немецкие арбайтеры закончили кладки и стройными колоннами отправились домой, в бараки. Скоро их отправят в разбитую Германию. А сюда, в шахтерский Энск, потянутся со всего Союза русские и украинцы, казахи и белорусы работать на уголь. Из землянок в коммуналки, из коммуналок в бараки. А позже будут эпохальные хрущевки и брежневки. Но это только кажется
  Горизонт полыхает. Справа работают самоходки, по центру гаубицы, слева пошли пакеты "Градов". Стрелковое перемирие, артиллерийская война.
  Можно часами любоваться всполохами как салютом, если не знать, что за каждым взрывом чья-то жизнь. Ночью видны всполохи от Луганска до Донецка.
  Воздух прозрачен и налит сиренью. Между выстрелами и взрывами слышно соловья. Колено за коленом он поет песнь весне.
  В палате реанимации умирает старая женщина. У нее инсульт и, кажется, еще инфаркт. Она уже не встает. Она смотрит в потолок и зовет дочерей.
  - Катя! Аня! Вера!
  Катю она зовет спокойно, басовито. Так мама зовет расшалившуюся дочку.
  Катя уехала летом четырнадцатого в Россию, вроде бы в Тулу. Вместе с мужем и внучками. Оставила пустой квартиру, просила присматривать. Квартира уцелела, только стекла вышибло взрывной волной. Зимой лопнули батареи. Сосед снизу не жаловался. Он тоже уехал.
  Многие тогда уехали. Уехали да так и не вернулись. Как возвращаться в город, по которому стреляют? Так и стоят полупустые многоэтажки. Единичные окна светятся вечерами. В подъездах гуляет ветер.
  Катя звонит раз в месяц. Связь дорогая. Последний раз ей ответила медсестра. Катя обещала приехать. Наверное, едет.
  Аню бабушка зовет тревожно. Как будто бы девочка, не спросившись, пошла купаться.
  Аня живет в Энске. Утром, к шести, она бежит на рынок, купить молока и так, по мелочи. Потом на работу. Работает она поваром, на одной из баз батальона ополченцев. К восьми надо приготовить нехитрый завтрак на двадцать мужиков. Макароны с тушенкой. Или гречка. Или рис. И чай, который легче выкурить, чем заварить. И сразу готовить обед, а потом ужин. Одновременно мыть посуду, котлы, кухню. Если ребята не на ротации - командир выделяет бойца на чистку картошки. Тогда полегче, тогда можно успеть покурить.
  Домой она возвращается под вечер. Несет молоко, забегает на пекарню взять свежего хлеба. Это в одной руке. В другой - отходы, собаке.
  Надо бы забежать к маме, но дома надо дочке помочь с уроками. А еще безрукий муж. Украинская мина накрыла очередь за водой. Его надо кормить. А еще следить, чтобы не напился. Хотя не получается: пьет и пьет. Иногда удается забежать в больницу. Вчера вот принесла кружку Эсмарха, потому что в реанимации нет своей. И еще пять литров воды, потому что воды там тоже нет.
  - Вера! - крик уже отчаянный. Так кричат матери, теряя своих детей. Это крик раненой волчицы над телами щенят. Крик кошки на берегу пруда. Ужас в этом крике.
  Нельзя матерям хоронить своих дочерей. Но не хуже ли, когда некуда придти на могилу?
  Вера исчезла тем же проклятым летом четырнадцатого года. Просто вышла из дома и исчезла. Вот уже три года не отвечает ее телефон. И нет ее в социальных сетях. Просто вышла из дома.
  Старая женщина лежит на кровати и тихо умирает. Она видит тени своих дочерей на стене реанимационной палаты. Тени в всполохах канонады. Пляшут в трещинах штукатурки.
  Ярко улыбнулась Катя, машет рукой из Москвы - где-то гулко бухнул танк.
  Рано постаревшая Аня, устало смотрит исподлобья - ударил миномет, черкнув еще морщиной по лицу.
  Заливисто смеется Вера - стучит "Утес" по невидимым целям.
  - Катя! - шепчет она.
  - Аня! - зовет дочь.
  - Вера! - истошно кричит. Начинается четвертый год войны.

+14

75

Костян написал(а):

Наверное я от вас отпишусь. Может от того, что у вас таланта немерено, но настроение потом хреновое.

ну вам тогда к Князеву.

+2

76

Ужас. В смысле — великолепно написано. Но ужас...
---------------------
Один момент "царапнул".

Годзилко написал(а):

Можно часами любоваться всполохами как салютом, если не знать, что за каждым взрывом чья-то жизнь. Ночью видны всполохи от Луганска до Донецка.

Возможно, стоило бы вместо красного поставить просто запятую?

+1

77

Годзилко написал(а):

индентантуратт не хотел выдавать по второй обойме

интендантуррат
========================================================

ИнжеМех написал(а):

Ужас. В смысле — великолепно написано. Но ужас...

Читать тяжело.
Жить - тяжелее.

0

78

Годзилко написал(а):

К сожалению, обсуждение текстов на форуме свалилось в сугубое корректорство. Ну или заклепничество.

Конечно, упрек небезосновательный... А с другой стороны — что же мне, бедному крестьянину, делать, если в талантливо написанном тексте режет глаз ачипятка? "Ну или" в сверхзвуковой поток торчит заклепка с полукруглой головкой, а не с потайной? Хочется же помочь "чем могём"... Осмелюсь предположить, что ежели мы дружным хором вместо корректорства и заклепничества начнем учить Вас писать рассказы, то не будет Вам от этого ни пользы, ни удовольствия. КМК, Пушкин был-таки прав, советуя не судить "выше сапога". :)

+2

79

ИнжеМех написал(а):

Ужас. В смысле — великолепно написано. Но ужас...

Аналогично. По мне так написано не просто ВЕЛИКОЛЕПНО. Это режет душу. Обыденный ужас войны.

0

80

ДА ПОШЛА ТЫ НАХЕР!

Обычно Москва встречала Иванцова солнцем, провожала дождем. И этот раз стал не исключением. В шесть утра небо было синее-синее, а днем уже случился ураган. Правда, ураган Иванцов проспал. Заехал к другу, там его и вырубило так, что он не слышал ни ударов грома, ни грохота поваленных деревьев, ни воплей автомобилей, ни звона разбившихся стекол. Спал. Когда же проснулся, обладевший Леха ему сообщил:
- Вот ты спал, да? А пока спал в Москве шестнадцать человек погибло от удара стихии.
- Да? - удивился Иванцов, разминая лицо. - У нас безопаснее, пожалуй.
- Хм, как сказать, - неопределенно ответил Леха.
А потом они поужинали и без лишних сантиментов попрощались. Леха ехал на работу в ночную смену, Иванцов на Курский вокзал.
Как ни странно, поезд «Санкт-Петербург-Челябинск» шел через Москву и останавливался на час как раз на Курском. Остальные до Кирова шли с Ярославского.
В десять вечера уже шел мелкий дождь. А вот тучи фиолетово и страшновато клубились — шли они низенько. Нет, не так. «Низэнько».
В переходах метро Иванцов, как обычно, запутался. И, вместо того, чтобы выйти сразу в здание вокзала, вышел под дождь. Пришлось бежать, морщась от струйки, затекавшей за воротник. Хорошая форма «пиксель», но не в дождь.
До отправления еще час. Еще можно выпить чаю. Или какао. Да, лучше какао.
На входе в вокзал его остановили. Иванцов скинул на ленту рюкзак и сумку. Суровые дяденьки в черной форме уставились в мониторы. Тут же подскочил наряд милиции. Ой. Полиции. Милиция сейчас это он, рядовой Иванцов. С красным флагом перечеркнутым Андреевским крестом на шевроне левой руки. А на правой эмблема ОМБР «Призрак». Которая уже давно не ОМБР. Но к этому шеврону даже комендачи Алчевска и Луганска претензий не имели. А тут российская полиция.
- Поднимите руки, пожалуйста.
- Да без проблем, - Иванцов заложил руки за голову и расставил ноги.
- Сидел, что ли? - бесстрастно спросил полицейский.
- Чего вдруг? - изумился Иванцов.
- Ну так, - пожал плечами сержант. - Знаешь, как правильно вставать.
- Да меня за последние сутки пять раз обыскивали.
- Это где? - глаза полиционера сощурились, а его напарник потянулся к дубинке.
- Где, где. На луганской таможне, на российской, на «Красногвардейской», станции метро, а не таможне. Потом на «Речном Вокзале». Два раза. Вот вы шестые.
- Рюкзак откройте.
- Да ради Бога, - Иванцов знал, что нельзя мешать ребятам выполнять свою работу. Наоборот, надо даже помогать.
- Это что?
- А? Да книги же.
- А чего такие толстые?
- История Украинской ССР, - похвастался Иванцов. - В двух томах.
- Туда?
- Оттуда. В отпуск по ранению.
- Давай, брат, будь аккуратен. Не пей.
- Не пью, - не соврал Иванцов. - Спасибо.
Полицейские отошли в сторону, не выпуская, впрочем, Иванцова из поля зрения. Забавно, конечно. Если бы он переоделся и поехал в штатском, то вопросов к нему не возникло бы. От слова «совсем». Надо быть полным идиотом, чтобы ехать в форме через границу и везти с собой оружие. Хотя, такие балбесы встречаются. Луганский пограничник сказал, что каждый пятый с собой то патрончики везет на память, то гранаты. А один как-то «Стечкина» попытался вывезти в разобранном виде, ага.
И только Иванцов шагнул вглубь вокзала, его окрикнул охранник:
- Парень, постой! Ты с ДНР?
Иванцов оглянулся:
С ЛНР, а что?
Ну как там?
- Да нормально.
- Стреляют?
- Есть немного.
- А вы?
- И мы немного.
- Че платят?
- Пятнашку.
- Мало.
- Так к хохлам езжай. У них примерно столько же плюс премия.
- Большая?
- Ага. Пуля от нас.
Охранник подвис, а потом натужно засмеялся:
- Ну ты шутник...
Иванцов пожал плечами и зашагал дальше.
Так, где здесь какао дают? Ну или горячий шоколад?
Ага, вот кафешка какая-то. Иванцов не любил, как многие, стандартные забегаловки типа «Макдака», «Старбакса» и прочих «Шоколадниц». Еда не должна быть конвейерной. В еде должны быть любовь и солнце, а не технологии и маркетинг. Впрочем, каждому свое.
В маленькой, на четыре столика, кофейне сидела одна парочка. Они так яростно были увлечены друг другом, что на Иванцова не обратили никакого внимания. Ну и славно.
- Порцию какао, пожалуйста, - а потом он посмотрел на цены. Мда. Стаканчик стоит сто рублей. Однако. Хотя, это же вокзал.
Три дня назад он шагал в патруле по городу Кировску. Украинцы его переименовали в Голубивку. Луганчане на это переименование не обратили внимания. В городке до войны было сорок тысяч людей. Сейчас осталось десять тысяч. Остальные или уехали кто-куда, или погибли. За полтора часа до наступления комендантского часа патруль зашел в кафешку «У водопада». Решили выпить кофейку. Потому что еще гулять и гулять по городу. Гонять алкашей и обыскивать запоздавшихся полицейских. А как вы хотели — война. Власть на войне у Народной Милиции. Поэтому заголовки в прессе: «Милиционеры задержали пьяного полицейского» - не то, чтобы не редкость, но случаются. Впрочем, не об этом речь. Иванцов попросил хорошего кофе. Он даже подчеркнул тогда голосом:
- ХОРОШИЙ кофе у вас есть?
Девушка достала, невинно хлопая ресничками, пакетик «Нескафе».
В этой кофейне работал парнишка. Круглолицый и улыбчивый, он моментально сварганил какао на молоке.
Из динамиков чуть слышно хохотал «Камеди Клаб». Лучше бы Ван Клиберн, конечно. Но на вокзалах нельзя капризничать.
И тут улыбчивый вдруг спросил Иванцова:
- А хотите я вам кокосового молока плесну?
- Что? - не понял Иванцов.
- Молока кокосового. Вы не волнуйтесь, вам бесплатно.
- Почему?
Иванцову должно было вот-вот стукнуть сорок пять. Его молодость пришлась на девяностые. Поэтому за любым «бесплатно» он инстинктивно ждал нападения, развода, рэкета, в конце концов. Бесплатный сыр бывает только для либералов.
- Ну я же вижу, что вы с фронта едете. Вот вам кокосовое молоко в какао. Просто так.
- Прости парень, но... - Иванцов все же протянул кофейщику. Ну или как его называть? Бариста, что ли? Тот лихо схватил стакан, подплеснул туда чего-то прозрачного... И, блин, правда стало вкуснее.
- Ну как?
- Спасибо! - искренне сказал Иванцов, наслаждаясь божественным напитком. Напиток кончался быстро. Поэтому рядовой сунул руку во внутренний карман и достал оттуда последнюю купюру. Купюра была пятитысячной, поэтому и вопрос был резонный:
- Сдача будет?
Парень поморщился и ответил, что сдачи нет. Это было жаль, Иванцов как раз хотел разменять деньгу, чтобы не напрягать проводника.
- Я вам за счет заведения сделаю, - внезапно сказал парень и опять улыбнулся, как утреннее солнце.
- Да как-то неловко, - смутился Иванцов. Но деньги спрятал. В конце концов, солдат жрет все, что дают, пока это дают бесплатно. Солдат же.
И потом пил вторую кружку какао на кокосовом молоке уже растягивая удовольствие. В этот момент барышня по радио объявила, что поезд «Санкт-Петербург- Челябинск» отправляется с восьмого пути через десять минут. Пора идти. От кафешки до платформы три минуты. От выхода до вагона еще минута. Проверка электронного билета на планшете — еще минута. Теперь можно выкурить две сигареты подряд. Потому что в поездах запретили даже парить электронку, ханжи клятые. Ну да ладно, двенадцать часов можно и перетерпеть.
- Второе место, - сказал проводник, сверившись со своими записями.
- Спасибо, - ответил Иванцов.
- Не задерживайтесь, скоро отправляемся.
Иванцов кивнул. Солдату собраться, что подпоясаться, а покурить, что два пальца об асфальт. За пять минут можно до китайской границы добежать, не то, что втянуть в себя двойную дозу никотина. А потом лечь на верхнюю полку, раскрыть первый том «Истории Украинской СССР», насладиться десятком страниц и уснуть до самой Вятки. Ну, можно еще во Владимире курнуть, на перроне. И в Нижнем Новгороде. А в перерывах — спать, спать, спать.
- Добрый вечер! - сказал Иванцов, заходя в купе.
- Ну вот и наш сосед! - благодушно сказала седоволосая пожилая женщина благообразного вида, присаживаясь на своей полке.
Иванцов закидывал багаж на третью, когда через пару секунд выяснилось, что женщина совсем не женщина, а так, вполне себе, тетка. Причем, базарная.
- Вы до Челябинска?
- Нет, я до Кирова.
- До Кирова он, - внезапно нахмурилась женщина и в этот момент превратилась в ту самую тетку. - Когда вы уже город переименуете.
- Простите, что? - изумился Иванцов, сев на противоположную нижнюю полку. Там лежала женщина того же возраста, но она молчала.
- Что, что. Город переименовывать надо. Вся страна в именах убийц.
- Простите, народ как-то против.
- Какой народ? Какой народ? Я их каждый день на экскурсиях вижу. Это не народ, а быдло безграмотное. Они даже не знают элементарных вещей. Я им показываю дом, где арестовали Гумилева, а они просто делают эти их селфи на фоне подъезда.
- Селфи зло, это несомненно. Но причем тут наш город?
- Потому что ваш город — олицетворение зла. Этот ваш Сталин...
«Да пошла ты на хер, дура старая» - подумал Иванцов, но вслух этого не сказал. Его воспитали в вежливое советское время. Тогда было модно уважать старших и чужое мнение. Ну и милиционеров.
- Знаете,если у нас губернатор начинает говорить о переименовании города и развитии туристического потенциала, то он заканчивает свою карьеру в тюрьме.
- Это кто? - сощурилась мадам-экскурсовод. Ну или экскурсоводша.
- Никита же Белых.
- Ай, он просто предал свободу ради системы и система его сожрала.
- Взятки брать не надо, - парировал Иванцов.
- А вы солдат, да? - внезапно переменила тему тетка.
- Ага, есть немного.
- А где...
- Чай, кофе? - возник в проходе плацкарта проводник.
- Не мешайте, у нас тут мировоззренческий спор, - обрубила тетка проводника и Иванцов остался без чая. Впрочем, чая ему уже не хотелось.
Больше всего ему хотелось лечь спать и он начал злорадно развязывать шнурки на берцах. В вагоне ухудшилась атмосфера.
- Так где вы служите?
Иванцов показал на шеврон Новороссии.
- Хохол! - торжествующе тыкнула тетка пальцем в рядового.
- Кто? - не понял Иванцов.
- Вы. Все. Понаехали. А мы вас кормим. Жаль, вас Сталин не всех голодом уморил.
«Да пошла ты на хер!» - второй раз подумал Иванцов, но вслух опять сказал другое:
- Я гражданин России, вообще-то.
- Какая разница? Получил паспорт и гражданин? Я петербурженка в третьем поколении, между прочим.
- А я кировчанин в третьем поколении, и что? Как вы меня кормите?
- А ну-ка расскажите, что у вас там происходит?
- Война у нас там происходит. Стреляют по детским садам и убивают детей. А мы защищаем.
- Ну, конечно, вы посмотрите на этого защитника. Носки постирать не может, а мифических детей защищает.
Иванцов с наслаждением перелез в тапки и пошевелил пальцами на ногах.
- И что вас заставило ехать на войну и убивать украинцев?
- Я был в Одессе второго мая.
- А что там было? Ну-ка расскажите? Нам очень интересно. - обратилась она к женщине, лежавшей на противоположной полке. Та закрыла железнодорожной простыней лицо.
- Вы что, не в курсе? - опять удивился Иванцов.
- Я не смотрю телевизор, там одна путинская пропаганда.
- Причем тут телевизор, есть интернет...
- А у меня нет интернета. Я требую, что бы вы, как очевидец...
- Требуете? - вдруг взорвался Иванцов. - Какое право вы имеете требовать и судить?
- Как вы со мной разговариваете? - на этот раз она ткнула в рядового очками.
- Как заслужила. Вы же глухари. Вы никого не слышите, кроме себя. Вы все время требуете, требуете, требуете. Я ведь помню вас, какими вы были в девяносто первом и чуть раньше. Это вы же орали, что хотите перемен. Я еще в школе учился, вам верил. А вы? У вас на устах Сталин каждые пять минут. Воистину, ваше племя не от Бога и не от обезьяны. Ваше племя от куриц, по имени глухарь. Токуете, токуете. Я зайти не успел, а вы начинаете оскорблять и учить жить...
- Да я...
- Заткнитесь. Не прячьте хамство за красивыми словами. Вы же, по Вашим словам, ничего не знаете об Украине. Но вы судите, не имея права. Судите людей, прикрываясь красивыми словами.
- Вы, вы... Вы убийца!
- Я убивал, да. И вам повезло, что мы в России. Которую вы так ненавидите.
- Иначе, что?
- Иначе — всё.
Иванцов запрыгнул на верхнюю полку, закончив свой разговор. Раскрыл первый том «Истории Украинской ССР» на странице об экономическом положении Западной Украины в восемнадцатом веке.
Баба внизу забормотала:
- Нет, ну вы посмотрите, какие невоспитанные хохлы понаех...
Иванцов повернулся и посмотрел вниз:
- Еще раз вякнешь, в окно выкину. Поняла? Я тоталитарист, мне можно. А еще у меня этот... Как его... Постравматический синдром. Заткнись.
Тетка молчала. Молчала и женщина на другой полке, отвернувшись к стенке. А на четвертой лежало тело неопределенного пола в хипстерских очках и чего-то слушало в наушниках. Телу было пофиг.
Иванцов же, еще раз посмотрев вниз, добавил:
- Кстати, давно вам хотел сказать... Да пошла ты нахер.
Экскурсоводша не ответила.
Она молчала во Владимире, потом в Нижнем, где Иванцов выходил курить. Она молчала до Кирова, где Иванцов вышел. Потом, наверное, она телу и соседке начала жаловаться. На хохлов, Никиту Белых, Путина и Иванцова.
Но рядовому было уже все равно, он приехал домой, да.

+13


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Алексея Ивакина » Военные рассказы