Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Андрея Колганова » Жернова истории - 2


Жернова истории - 2

Сообщений 21 страница 30 из 936

21

И где файлЕГ?

0

22

Годзилко написал(а):

И где файлЕГ?

Извини, закрутился. Отправил сегодня в 21:00 московского времени.

0

23

Помещаю правленую 18 главу целиком:

Глава 18. Серебряный Бор

До выходного у меня оставался всего один день – суббота – чтобы выяснить, как нынче москвичи добираются в Серебряный Бор. Мне, можно сказать, повезло: еще две недели назад у нас не было бы иного выбора, как трястись туда на извозчике (вовсе уж разорительный вариант – нанять мотор – я даже и не рассматривал). Но в этом году с 24 мая Москоммунхоз организовал первую при Советской власти московскую автобусную линию (повторявшую открытую еще в 1908 году), и как раз по нужному нам маршруту: Пресненская застава – Серебряный Бор. И стоило все это удовольствие всего лишь 30 копеек серебром в один конец – считай, как четыре остановки на трамвае!
Вечером в субботу, вспомнив о необходимой экипировке для вылазки на пляж, лихорадочно перерываю свой гардероб. Помнится, тут куда-то были засунуты вполне приличные купальные трусы…
Вообще, дела с моей памятью обстояли очень необычно. И дело было даже не в том, что внезапно, непредсказуемо, и совершенно помимо моей воли всплывали у меня в голове с необычайной точностью и подробностью сведения, которые в лучшем случае когда-то слышал вполуха, либо торопливо пробежал глазами. Тем более, что это свойство, ярко проявившись несколько раз, вроде бы стало угасать. Гораздо более странным было то, что воспоминания Осецкого до моего попадания в его тело воспринимались как мои собственные. Как будто бы я жил двойной жизнью: одна жизнь текла во второй половине ХХ – начале XXI века, а вторая – в конце XIX и в начале XX века. И обе были мои.
При этом в памяти сохранялись и отношение Осецкого к людям и событиям, и его личностные оценки, несмотря на то, что его личность, можно сказать, уже полностью исчезла, вытесненная моею собственной. Причем произошло это почти внезапно. По моим догадкам, личность «вселенца» (моя, то есть), была перенесена в тело Осецкого еще где-то в июле 1923 года. Именно это, вероятно, повлияло на поведение Виктора Валентиновича, заставив его изменить свое намерение стать невозвращенцем. Но это было всего лишь влияние, не осознававшееся «реципиентом», а только вынуждавшее его дергаться от противоречивых желаний. А вот в конце августа «вселенец» как-то скачком подавил и вытеснил личность Осецкого – и именно тогда я, наконец, осознал, куда, в когда, и в кого я попал. Лишь в конце этого первого дня личность Осецкого еще попыталась всплыть в теле, погружающемся в сон – но это была уже слабая, мимолетная тень, тут же канувшая в Лету.
Таким образом, я владел и памятью, и восприятием Осецкого, при этом полностью оставаясь самим собой. Поэтому и поиски в гардеробе довольно быстро увенчались успехом. Найденные купальные трусы и одно из лежавших там же на полке полотенец пришлось положить в свой портфель, ибо какой-либо сумки, более подходящей для такого случая, у меня попросту не было. А с солдатским сидором ехать на пляж как-то не комильфо…
С утра в воскресенье, позавтракав, умывшись и побрившись, надел летние парусиновые туфли, светлые брюки и белую рубашку «апаш» (косоворотку, которая тоже у меня имелась, после недолгих колебаний отверг – среди публики, отдыхающей в Серебряном Бору, в ней я выглядел бы чужеродно). Дойдя пешком до Пречистенских ворот, сел на «Аннушку», проехал по бульварам до Страстной площади, откуда было два шага до Большого Гнездниковского переулка. Лида уже ждала меня в полной готовности.
Мы вышли на бульвар и направились к Никитским воротам, чтобы сесть на 22-й трамвай, идущий по Большой Никитской и Красной Пресне как раз до Пресненской заставы (заставы – потому, что в XVIII веке это и была таможенная застава на так называемом Камер-Коллежском вале). Оттуда отправлялись по выходным автобусы до Серебряного Бора. Мы шли, не произнося ни слова. Лида и сегодня была необычно молчаливой, а я не решался нарушить ее молчание. Неожиданно, как только мы вышли на бульвар, она взяла меня за руку (чего никогда не делала ранее), крепко стиснув ее в своей ладошке.
Тверской бульвар радовал глаз еще довольно свежей зеленью, наполовину скрывавшей от взглядов домишки, тянувшиеся вдоль него – в большинстве своем довольно убогие двух-трех этажные, среди которых редкими гигантами высились четырех-пяти этажные доходные дома недавней постройки. Впрочем, были там и довольно солидно выглядевшие небольшие особнячки, в их числе – бывший дом московского градоначальника. Миновав долговязую фигуру Климента Аркадьевича Тимирязева, изваянную из темно-серого камня, выходим к трамвайной остановке – дальше можно уже ехать, а не идти пешком.
Дождавшись 22-го номера, забираемся в вагончик, где, по летнему времени, из окошек были вынуты нижние половинки рам со стеклами. Это позволяло в битком набитом трамвае не слишком страдать от духоты, и в результате я страдал только от неловкости, потому что публика, переполнявшая вагончик, несмотря на все мои усилия, крепко прижимала нас с Лидой друг к другу. Впрочем, девушка, казалось, не только не обращала на это обстоятельство никакого внимания, но даже и слегка приобняла меня, а на ее лице появилось выражение, которое можно было счесть даже за некий вызов, как будто она чувствовала себя со мною наедине, демонстративно отстранялась от окружающей публики. Мне же, несмотря на немалый опыт поездок в переполненном городском транспорте, едва удавалось не покраснеть до кончиков ушей. Ну что, Виктор Валентинович, ведь ранее трамвайная давка в окружении других существ женского пола не производила на вас такого действия, а?
Но вот трамвай пересек Садовое кольцо, выехал на Красную Пресню и достиг, наконец, Пресненской заставы. Протиснувшись к выходу, спрыгнув с подножки на булыжную мостовую, и помогая сойти своей спутнице, я не мог сдержать вздох облегчения. Теперь надо было, не мешкая, оглядеться, найти, откуда отправляется маршрут на Серебряный Бор, и пристроиться в хвост очереди на автобус.
Очередь, надо сказать, была немалой. Но и автобусов по маршруту ходило уже несколько десятков – и не только специально закупленные Моссоветом в Англии пятнадцать двенадцатиместных автобусов, сделанных на базе известного легкового автомобиля Ford T. Из-за большого наплыва желающих за две недели, прошедшие с открытия автобусного движения, были найдены и спешно отремонтированы в мастерских Мосжилкоммунхоза потрепанные автобусы еще довоенного выпуска. В этих же мастерских снабдили несколько грузовиков кустарными автобусными кузовами, и тоже выпустили их на линию. По сравнению с маленьким Фордом эти машины вмешали в два-три раза больше пассажиров.
После того, как очередной фордик, смешно тарахтя мотором, увез дюжину счастливчиков к пляжам и сосновому лесу Серебряного Бора, Лида решила, видимо, отринуть добровольно взятый на себя обет молчания, и вздохнула:
– Это сколько же нам тут придется проторчать?
Вообще-то очередь уже успела подсократиться, и перед нами оставалось не так много людей. Вот хвост за нами достиг уже весьма внушительных размеров. Прикинув число стоящих впереди, я поделился с девушкой результатами своих подсчетов:
– Ну, по моей прикидке, нам надо было дождаться прибытия еще никак не менее двух машин.
Но тут, на наше счастье, к очереди подкатил более вместительный Бюссинг, и нам с Лидой удалось-таки влезть в него. Это был не тот трехосный монстр Büssing NAG GL3, производство которого как раз в этом году начиналось в Германии, а значительно более скромных размеров старенькая модель, имевшая цепной привод на задние колеса (один из двух Бюссингов, сохранившихся в Москве аж с 1908 года). Но, несмотря на почтенный возраст и не блестящее состояние, этот автобус все равно брал на борт вдвое больше людей, чем Форд.
После того, как я отдал кондуктору за двоих серебряный полтинник и гривенник, нам посчастливилось занять последние свободные места в хвосте салона. Теперь мы ехали по Воскресенской улице (ставшей в моем времени улицей 1905 года) с относительным комфортом – во всяком случае, не стоя в давке, как в трамвае, а сидя. «Повезло», – подумал я, – «судя по воспоминаниям 30-х годов, в то время автобусы в Серебряный Бор набивались уже под завязку, как и трамваи в городе, так что надо радоваться привилегии сидеть, а не стоять, пока это еще возможно». Пассажирам, присоединившимся к нам у платформы Беговой, в начале Хорошевского шоссе, сидячих мест уже не нашлось и они ехали стоя.
Однако наши преимущества на этом и кончались – езду по шоссе, вымощенному булыжником, нельзя и сравнивать с поездкой по асфальтовому полотну, даже заметно разбитому. Достаточно мягкие рессоры Бюссинга, и обшитые потертой, кое-где порванной и не везде подлатанной кожей сидения лишь отчасти спасали от непрерывной, выматывающей тряски. Однако, похоже, кроме меня это обстоятельство никого заметно не стесняло. «Привыкли» – мелькнула у меня меланхолическая мысль.
Лида сидела рядом со мной, привалившись к моему плечу, вновь погруженная в какие-то свои мысли. Лишь однажды она внезапно сморщилась и инстинктивным движением подняла голову, одновременно откидывая ее назад. Ее примеру последовали и другие пассажиры. Канализационный запашок, шибанувший мне в нос через открытые окна салона, тут же разъяснил причину такого поведения. Автобус обогнал ломовую телегу с ассенизационной бочкой в форме сплюснутого (на китайский манер) заварочного чайника.
Но это, как оказалось, не последнее наше приключение. Не успели пассажиры нашего Бюссинга продышаться от малоприятного амбре, как Мосжилкоммунхоз преподнес нам еще один сюрприз. Когда автобус притормозил перед перекрестком, пропуская поливальную машину, ее водитель не только не подумал отключить подачу воды, но и врубил ее на полную мощность. Поливалка, с открытой кабиной и большими буквами МКХ на цистерне, проехала мимо нас, распыляя позади себя воду по мостовой с такой силой, что брызги взмывали вверх искрящимися на солнце фонтанами. Эти брызги долетели и до раскрытых окон автобуса, заставив пассажиров закрываться руками, и вызвав поток нелицеприятных возгласов в адрес мастеров поливального дела.
Вскоре с правой стороны от нас за низенькими домишками, утопающими в зелени садов, показались просторы Ходынского поля – автобус выезжал в московские пригороды. Низко над аэродромом, стрекоча мотором, заходил на посадку одномоторный биплан (хоть расстреляйте, но в марках этого антиквариата я не разбираюсь), и пассажиры дружно повернули головы, разглядывая самолет. Я сделал зарубочку в памяти – Лида ко всеобщему интересу не присоединилась (несмотря на значок Добролета, некогда мне продемонстрированный – а, может быть, именно поэтому?).
Минут через сорок автобус прибыл на конечную остановку, которая носила устоявшееся название «Круг». Так она называлась еще с XIX века, когда в Серебряном Бору участки леса между бывшим Хорошевским конным заводом, казенными огородами и Москвой-рекой удельное ведомство стало распродавать под дачи. Когда одним из первых дачников стал московский генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович, то его пример стал привлекать к дачному поселку московскую знать и именитое купечество. Дачники прибывали в поселок на извозчиках, и разворот в конце Хорошевского шоссе стали называть «Круг». Это название переехало и в ХХ век, где затем его унаследовал поворотный круг для троллейбусов…
Покинув салон автобуса, Лида потянулась всем телом, как грациозная кошка, за ленивыми движениями которой, тем не менее, угадывалась скрытая угроза.
– Ну что, кавалер, пошли? – слегка насмешливым, но в то же время каким-то напряженным тоном спросила она.
– Пошли! – Беру ее под руку, и мы идем пешком по 1-й линии к северо-западной оконечности полуострова, где располагались единственные на полуострове участки пляжей. По правую сторону от нас тянулся дачный поселок, где теперь располагались детские дома, санатории, и который уже начала обживать советская элита (хотя наиболее весомые фигуры начнут селиться здесь, на 2-й линии, с 1925 года – Куйбышев, Землячка, Тухачевский, Блюхер…). А по левую руку пока не было ничего – дачи еще не протянулись на эту сторону, тем более что юго-восточная часть полуострова была покрыта болотами и небольшими озерцами, перемежаемыми зарослями кустарника. Сосновый лес рос лишь на западе и на юго-западе Серебряного Бора, да остатки былого леса шумели ветвями между строений дачного поселка.
Дорога выводила нас прямиком к пляжам и к паромной переправе (если бы нам пришла в голову фантазия направиться в Строгино). Однако Лида, когда нам оставалось около десяти минут ходу до пляжей, вдруг взяла на себя инициативу, и предложила, сворачивая на тропинку, идущую немного влево:
– Давай, прогуляемся по лесу?
Хотя в ее голосе звучала вопросительная интонация, я почему-то решил, что выбранное ею направление она вовсе не собирается выносить на обсуждение.
В лесу нам практически не встречалась гуляющая публика, и было довольно тихо – были слышны лишь шум ветра в ветвях, щебетание птиц и другие лесные звуки. Лида задумчиво смотрела по сторонам, скользила взглядам по ярким пятнам цветов, украшавших полянки, вслушивалась в птичье пение, и неожиданно заявила:
– Не люблю лес!
Затем она, видно, смутившись своей категоричности, немного поправила себя:
– Не этот лес… Тут, можно сказать, и не совсем лес – так, что вроде Венского леса, или Булонского леса под Парижем, как мне мама о них рассказывала. Скорее парк, чем лес. – Она замолчала, приостановилась, обвела глазами окружающий пейзаж, как будто ища подтверждения своим словам, и вновь заговорила, опять перейдя на категоричный тон:
– Я лес не люблю еще с гражданской. Тогда пришлось несколько раз за бандами по лесам гоняться. Особенно в сумерки, или ночью – ужасное ощущение. Где свои, где чужие – непонятно. Из-за каждого дерева, из-за каждого куста в спину пальнуть могут. Или по-тихому, ножом… Сколько я там товарищей потеряла!
Девушка тряхнула головой, словно отгоняя нахлынувшие воспоминания, и двинулась по тропинке дальше. На ее лице исчезло суровое выражение и родилась полуулыбка.
Ведомый своей спутницей, я вышел с ней к одному из двух пешеходных наплавных мостиков через Москву-реку, который имелись в Серебряном Бору – к тому, что был ниже по течению, и вел к санаторию, занимавшему обширную территорию на другом берегу, в сосновом лесу, который, собственно, и назывался ранее Серебряным Бором, и лишь затем это название было перенесено на полуостров. Перед нами, за водной гладью, возвышался обрывистый берег, на котором справа просматривались домишки деревни Троице-Лыково, и золотились на солнце купола церкви Живоначальной Троицы.
– А почему ты не хочешь идти на пляж? – ступив на мостик, задаю ей этот вопрос, решившись, наконец, вмешаться в течение событий.
– Да купальник я забыла, – досадливо махнула головой Лида, – поэтому не получится на пляже искупаться. Но я знаю местечко пониже санатория, где под береговым обрывом есть участок пологого берега. Место, считай, безлюдное, да там и кусты густые к самой воде подходят, можно незамеченной в воду залезть.
И в самом деле, пройдя еще минут десять по высокому берегу Москвы-реки вниз по ее течению, мы обнаружили едва заметную тропинку, сбегающую вниз по крутому склону. Внизу, у воды, виднелись сплошные заросли кустарника. Спуск был нелегким, и, поддерживая Лиду, опиравшуюся на мою руку, чтобы удержаться на осыпающейся под нашими подошвами тропе, я задавался вопросом – а наверх-то мы сумеем вскарабкаться?
Когда спуск был закончен, я разглядел между зарослями узенький проход, ведший на малюсенький песчаный пятачок у самой воды. Лида, не теряя времени даром, проскользнула между ветвями за ближайшую купу кустов, бросила свою сумку на траву, на ходу развязывая поясок, и взялась за подол своего модного – едва до колен – светлого платья-рубашки простенького прямого покроя.
Я тут же развернулся в противоположную сторону, хотя меня преследовало смутное подозрение, что этот джентльменский жест мог и не заслужить одобрения моей спутницы. Найдя достаточно защищенную от посторонних глаз позицию, я быстренько переоделся, и отправился догонять Лиду, которая, судя по шумному плеску, была уже в воде.
Москва-река в Серебряном Бору была удивительно прозрачной, почти не затронутой промышленными загрязнениями, как в мое время. Чистое песчаное дно, на котором кое-где были видны колышущиеся под воздействием течения водоросли, при ясной солнечной погоде хорошо просматривалось на глубину примерно полутора-двух метров. Однако река несколько удивила меня своими обширными мелями, да и была явно уже, чем в мое время. Впрочем, я практически сразу вспомнил, что она действительно серьезно обмелела уже к концу XIX века, и стала более широкой и полноводной после завершения строительства канала Москва-Волга в 1937 году. Именно тогда Серебряный бор стал островом, будучи отрезан каналом Хорошевское спрямление, и тогда же появился Хорошевский мост через этот канал. Была затоплена Троице-Лыковская пойма, и на ее месте появился Строгинский затон со Щукинским полуостровом, небольшие озерца на болотистых участках Серебряного Бора образовали единую водную систему, связанную с Москвой рекой («Бездонное озеро»), а на сами болота, еще более подтопленные в связи с подъемом уровня воды, была намыта масса песка, образовавшего на берегах Серебряного Бора новые пляжи…
Но сейчас всего этого не было. Была начинающая мелеть по летнему времени речка, в прозрачной воде которой плыла девушка, забывшая дома купальный костюм. Волжанка, она довольно неплохо плавала, и чтобы догнать ее, мне пришлось усиленно помахать руками. Правда, потребовалось придержать себя – я вовремя опомнился и не стал применять мало известный к настоящему времени кроль. Еще не начались летние Олимпийские игры 1924 года, и их победитель Джонни Вейсмюллер еще не ввел кроль в широкий спортивный обиход, так что пришлось обойтись банальными саженками.
Река вокруг нас и близлежащий берег были пустынны, никого не было и на противоположном берегу, где тянулись заболоченные участки Серебряного Бора. Лишь вдалеке, выше по течению, за наплавным пешеходным мостом, виднелись две или три лодки с дачниками. Лида, увидев, что я догоняю ее, остановилась, перевернулась на спину, и почти застыла, лишь изредка пошевеливая руками и ногами. Подплывая поближе к ней, я не смог оторвать взгляд от ее груди. Не знаю, как она истолковала этот взгляд, но, во всяком случае, девушка смущенно улыбнулась, и снова перевернулась в воде на живот.
Причина моего пристального внимания была вовсе не в том, что от прелестей Лиды невозможно было отвести глаз (хотя я и отметил, что она отличалась довольно приятным сложением – стройная, гибкая, и одновременно крепко сбитая, широкобедрая). Давным-давно ушли в прошлое те времена, когда меня (да и Осецкого тоже) можно было взволновать возможностью созерцать обнаженную девушку. Причина моего интереса была в ином. Что-то такое неуловимое почудилось мне в размытом образе, искаженном колышущейся водой…
Наплескавшись в еще не слишком теплой москворецкой водичке, мы как-то синхронно повернули к берегу и поплыли к нему наперегонки. Не доплывая до него, Лида остановилась, нащупывая ногой дно, и затем встала на песок, переводя дыхание. Вода не скрывала верхнюю часть ее груди, и у меня невольно вырвался вопрос:
– О, где это тебя так? – и моя спутница без дальнейших пояснений догадалась, что речь идет о коротком шраме от колото-резаной раны, располагающемся практически ровно посередине ее груди, в ложбинке между двумя небольшими полушариями.
– Я же говорила тебе, что не люблю леса, – коротко бросила она, оттолкнувшись ногами от дна, и начав лениво подгребать руками и ногами против течения. – Вот это и есть от него зарубка на память. – Она повернулась ко мне лицом, сделав гребок на боку, и после секундной заминки продолжила:
– Это было весной 1921 года. Гнали мы одну банду, и где-то под Боровском те ушли в совсем глухие леса. Отпускать их не хотелось, и пришлось нашей группе с приданым отрядом ЧОН встать на ночевку прямо в лесу. Ночью я стояла в карауле. Вот тогда все и случилось…
Девушка умолкла, продолжая потихоньку плыть практически на одном месте. Пауза затянулась на четверть минуты, когда она заговорила снова:
– Спас меня случай. То ли мне послышался какой-то шорох, то ли взгляд в спину… Не могу сказать точно. Но я резко обернулась, и тут тяжелый нож, брошенный из темноты, ударил меня прямо в грудину. От сильного удара и от неожиданности я оступилась, и шлепнулась задом на землю, однако не забыла пальнуть из нагана, который держала в руке. Вокруг тут же началась стрельба, в ночном сумраке метались какие-то тени, а я, как дура, так и просидела весь бой на земле, с этим ножом, острием застрявшим в грудине. Лишь после боя ребята обнаружили меня и выдернули этот ножик. Больно было…
Закончив свой рассказ, Лида обогнала меня, пронырнув под водой к самому берегу и, не выказывая никакого смущения, вылезла на песчаный пятачок у воды, позволяя прекрасно обозреть себя сзади, и скользнула в просвет между ветвями ракитника. Вскоре она вышла из-за кустов, уже одетая, продолжая вытирать волосы полотенцем, в то время как сумка болталась у нее на локтевом сгибе. Закончив вытираться, она поставила сумку на землю, чтобы убрать туда полотенце и достать гребешок. В раскрытой сумке был ясно виден аккуратно сложенный темно-синий цельный купальник по моде тех лет: со штанишками, полуприкрытыми коротенькой юбочкой в голубую полоску, и с маленьким «матросским» галстучком на неглубоком вырезе спереди.
Я опустился на траву, сцепил руки вокруг ног, согнутых в коленях, и четким, размеренным голосом произнес:
– Послушай, Лида! Мы с тобой взрослые люди. Давай не будем ходить вокруг да около, играть в игру под названием «угадайка», а поговорим прямо, начистоту.
– Давай! – неожиданно просто согласилась она, продолжая расчесывать влажные волосы.
– Как я догадываюсь, я тебе не безразличен, и ты, похоже, стремишься, чтобы я обращал на тебя значительно больше внимания. Скажи, это так, или я фантазирую на пустом месте? – мой взгляд направлен прямо девушке в лицо, и она не отводит глаз.
– Так, – кивает моя спутница.
– Прости, но я должен буду тебя разочаровать… – начинаю я, но Лида тут же перебивает меня вопросом, произнесенным в явной запальчивости:
– У тебя что, уже есть другая женщина?
– И да, и нет. – Лида тут же взрывается в ответ на эти слова:
– Сам же просил говорить прямо!
– Дай же объяснить! – не удержавшись, повышаю голос. – В прошлой жизни у меня была любовь. Проблема в том, что я не могу ее забыть, и это чувство не отпускает меня. И поэтому сейчас нет у меня никого!
Девушка, не произнося ни слова в ответ, опускается на траву рядом со мной, нисколько не заботясь судьбой своего светлого платья.
А я сижу и думаю. Думаю о том, что возврата в мою прежнюю жизнь не предвидится, мне суждено жить здесь, в этом времени, среди этих людей. Память о любви священна, а утрата горька – но нельзя жить утратами. И нельзя отталкивать людей лишь в память о прошлом. О, я пожертвовал бы большей частью оставшейся мне жизни, лишь бы только можно было вернуться назад, к своей утерянной любви. Но раз это невозможно, надо жить.
Я вздохнул. Хорошая логика. Правильная. И девушка рядом сидит хорошая. Симпатичная. Искренняя, неглупая. Привлекательная, черт возьми! Но как быть, если я не могу вырвать из сердца образ, запечатленный в нем так, как будто я родился прямо с этой любовью?
– Тебе придется увидеть вещи такими, как они есть, без прикрас, – прерываю до неприличия затянувшуюся паузу, и поднимаю глаза на свою спутницу. – Даже если я когда-нибудь смогу переступить через себя, тебе придется мириться с тем, что я не буду принадлежать тебе целиком. Во всяком случае, долго не буду. Прошлое потому и называется прошлым, что оно уже прошло. Но уж слишком дорого оно для меня, чтобы вот так, сразу, я мог заслонить его новым чувством.
– Я справлюсь, – без колебаний отвечает Лида.
– Смотри! – поднимаюсь с земли и протягиваю девушке руку, чтобы помочь ей встать. – Тогда давай попробуем договориться так…
Но в этот день придти к обоюдному согласию нам так и не удалось.
В понедельник мне на работу позвонил Лазарь Шацкин.
– Сегодня вечером могу выкроить часик для встречи, – сообщил он.
– Где, когда? – сразу уточнил я.
– А давай у Лагутиной, в семь часов?
Я не стал возражать против этого повода нанести очередной визит в квартиру Лиды, и в девятнадцать ноль-ноль уже был у ее дверей. Лазарь пришел на несколько минут раньше меня и молодая хозяйка уже успела выставить на стол чай. Ее отец, Михаил Евграфович, еще задерживался на работе, закопавшись в переводе каких-то коминтерновских документов.
Лазарь сразу перешел к делу:
– Ты ведь, когда заранее просил меня рассказать о XIII съезде, что, уже догадывался, что там будет твориться? Да уж, тут есть о чем рассказать! – Шацкин резко покрутил головой, от чего его пышная шевелюра на какое-то мгновение образовала непослушный вихрь волос. Он еще раз коротко мотнул головой, и продолжил:
– Слухи о том, что в Политбюро есть какое-то неизвестное предсмертное письмо Ленина, адресованное партии, успели широко разойтись среди делегатов еще до съезда. Поэтому, конечно, наши вожди не могли обойти вопрос стороной. С выступлением по этому делу выпустили Бухарина, хотя Николай Иванович еще не был членом Политбюро, а только кандидатом. Наверное, надеялись, что он пользуется всеобщей симпатией, и сумеет смягчить неблагоприятное настроение, вызванное слухами. – Лазарь мимолетно улыбнулся, но потом снова посерьезнел:
– Милейший Николай Иванович долго распинался, что у Политбюро и в мыслях не было что-либо скрывать от партии. Но, поскольку Владимир Ильич адресовал это письмо не всем подряд, а именно очередному съезду партии, то члены Политбюро и не могли сделать его достоянием общественности. Как и желал Владимир Ильич, это письмо будет сообщено делегатам съезда. Само содержание письма таково, что Ленин и не мог предназначать его для широкого распространения, поскольку в нем даются характеристики виднейшим деятелям партии, которые подвергаются Ильичем товарищеской критике. Понятно, что это письмо не должно стать достоянием наших классовых врагов, а потому огласке оно не подлежит, его копии получат только руководители делегаций, и эти копии будут храниться в губкомах партии. После чего Бухарин зачитал текст письма.
– Ну, раз письмо огласке не подлежит, то я не буду у тебя выспрашивать, что там говорилось, – заявил я Шацкину (а про себя подумал – «тем более что его содержание мне и так известно»). – Но какие-то практические последствия оно возымело?
– Ну как же, – отозвался Шацкин – об упразднении поста Генерального секретаря ЦК ты, наверное, уже читал в газетах? И об увеличении числа членов ЦК? Правда, не так значительно, как предлагал Ленин, да и рабочих в новом ЦК почти что и нет. А на самом съезде, после зачтения письма, – добавил Лазарь, – начался прямо-таки цирк. Каждый упомянутый в ленинском письме деятель ЦК выходил на трибуну и клятвенно заверял делегатов, что ошибки он осознал, впредь не допустит, постарается исправить, и примет все меры к устранению отмеченных Лениным недостатков… Ох, чую, у себя, на Политбюро, у них такие страсти вокруг этого письма кипели, куда там! – он покачал головой с картинным изумлением, задирая глаза к потолку
Когда Лазарь, дохлебав остывший за время разговора чай, покинул квартиру, убежав по своим комсомольским делам, я повернул голову к выпускнице Коммунистического университета:
– Скажи-ка, Лида, а как ваша троица на работу распределилась?
– Адама Войцеховского взяли на работу тут, в Москве, в Контрольную Комиссию парторганизации Рогожско-Симоновского района. Паша Семенов – тоже почти в Москве.
– Как это – почти? – переспрашиваю с легким удивлением.
– А он пошел инспектором в Московское губернское отделение Управления по улучшению госаппарата в наркомате Рабкрина, – пояснила Лагутина.
– Ну, а ты сама как? – задаю вполне логичный вопрос.
– А сама я оформляюсь тоже на инспекторскую должность, только в отдел режима Главного управления военного производства ВСНХ.
После нескольких секунд молчания нарушаю установившуюся тишину:
– Послушай, Лида, а ведь мне кажется, что Лазарь-то неспроста сюда зачастил. Может, и тебе стоит на него обратить внимание? Молодой парень, боевой, умный…
– Знаешь, Виктор, – резко обрывает меня Лида, – не надо тут из себя сваху изображать! Как-нибудь сама разберусь. Или ты испугался чего-то? – и на меня уставился пронзительный взгляд ее карих глаз.
Чтобы я отвел глаза? Не дождешься. Смотрю прямо в эти глубокие омуты и размеренным голосом отвечаю:
– Мы уже говорили с тобой об этом.
– Говорили, да не договорили! – в сердцах бросает явно уязвленная моими словами девушка.
– Может быть, и договорим… – пожимаю плечами, встаю, и направляюсь к выходу. Уже в прихожей, когда Лида стоит почти вплотную ко мне, и все так же сверлит меня глазами, какой-то безотчетный импульс бросает меня вперед, я беру девушку за плечи… И тут от двери доносится явственный звук поворачиваемого в замке ключа. Вздрогнув, я медленно отстраняюсь, произношу – «разрешите откланяться!» – и крепко получаю по спине распахнувшейся дверью. После суетливых извинений Михаила Евграфовича (причем Лида не может сдержать улыбки), я все же прощаюсь с ними обоими и покидаю этот дом.

+11

24

Запасной написал(а):

Но в этот день придти к обоюдному согласию нам так и не удалось.

Меня еще при первом прочтении интересовало: что же им помещало?

Запасной написал(а):

– Говорили, да не договорили! – в сердцах бросает явно уязвленная моими словами девушка.

Они же могли на пляже хоть несколько часов говорить.

Да и глубинный смысл всей этой "главы о шраме" мне неочевиден, если только потом шрам не сыграет важную роль в повествовании.

Отредактировано St-range (30-08-2011 15:25:12)

0

25

St-range написал(а):

Да и глубинный смысл всей этой "главы о шраме" мне неочевиден, если только потом шрам не сыграет важную роль в повествовании.

А все ли детали должны играть в повествовании важную роль? Вероятно, есть и такие детали, которые играют второстепенную роль, но, тем не менее, повествование в них нуждается. Или я ошибаюсь?

St-range написал(а):

Запасной написал(а):

    – Говорили, да не договорили! – в сердцах бросает явно уязвленная моими словами девушка.

Они же могли на пляже хоть несколько часов говорить.

Недоговоренность может возникать не только из-за недостатка времени для обсуждения вопроса, не так ли?

Отредактировано Запасной (30-08-2011 17:18:19)

0

26

Запасной. Спасибо за продолжение.

Запасной написал(а):

Прикинув число стоящих впереди, я поделился с девушкой результатами своих подсчетов:
– Ну, по моей прикидке, нам надо было дождаться прибытия еще никак не менее двух машин.

В первом варианте эта фраза шла как воспоминания ГГ. В прямой речи прошедшее время ("было") необходимо убрать. И, ПМСМ, фраза всё равно получается не разговорная, м.б. как-то так:

Запасной написал(а):

– Ну, по моей прикидке, ещё одну-две машины нам придётся пропустить.

?

0

27

Борис написал(а):

В первом варианте эта фраза шла как воспоминания ГГ. В прямой речи прошедшее время ("было") необходимо убрать. И, ПМСМ, фраза всё равно получается не разговорная, м.б. как-то так:
Запасной написал(а):

    – Ну, по моей прикидке, ещё одну-две машины нам придётся пропустить.

Вы правы. Поторопился. Стиль фразы при переводе ее в прямую речь надо править.

Отредактировано Запасной (31-08-2011 10:35:26)

0

28

Выкладываю 19-ю главу.
Предупреждение!
В связи с тем, что приступил к работе, плюс отвлечение на пять дней для участия в "Звездном мосте", темп выкладки последующих глав снизится.
Сначала первая часть:

Глава 19. Автобусы будут… и лекарства, надеюсь, тоже

19.1.

«Черт возьми, я так и буду держать себя подвешенным между небом и землей?» – я был зол на себя, но не видел выхода из тупика, в который попал по собственной… Глупости? Вроде нет. Упертости? А это скорее похоже на истину. «Мужик – что бык. Втемяшится в башку какая блажь, колом ее оттудова не выбьешь…» – ну, и далее по тексту Некрасова. Неприятно было, прежде всего, то, что этот тупик напрягал не только мои нервы, – это я уж пережил бы как-нибудь, чай, не впервой – но и портил жизнь окружающим меня людям, которые, чем дальше, тем больше делались мне небезразличны.
Стремясь оторваться от личных переживаний, я попытался переключиться на оценку своей общественной деятельности. Лучше бы я этого не делал. Подведение итогов в этом направлении едва не повергло меня в настоящую депрессию. Проблема была не в том, что сделано мало. Проблема была в том, что не видно, куда двигаться дальше.
Хорошо, допустим, удалось своим послезнанием припугнуть или заинтриговать основные фигуры на советском политическом Олимпе. Слегка растащил их по углам, не дал схватке за власть перерасти в решающую фазу. А дальше-то что? Ведь при первом же удобном случае, они снова кинутся выяснять отношения друг с другом – кто главнее, и кто самый верный ленинец. И все пойдет по один раз уже накатанной колее.
Единственный долгосрочный проект, который я попробовал запустить, еще очень далек от раскрутки, да и влияние этого проекта на изменение исторической реальности оценить пока очень сложно. Впрочем, в изолированном виде влияние этой инициативы в любом случае будет невелико. Да и то сказать, даже та малость, что все-таки сделана – в основном не моя заслуга.
А ведь изменить хочется очень многое. Нарастание чиновничьих привилегий, негативный кадровый отбор, зарождение кампаний политической подозрительности… Но это все следствия. А корень проблем лежит в отсутствии в СССР массового социального слоя, реально желающего и готового приструнить бюрократию.
Но, раз радикальное решение мне не светит – ведь из пальца я социальные предпосылки для такого решения не высосу – может быть, и не искать философский камень, способный превратить реальное общество СССР в некую идеальнейшую модель социализма? Может быть, ограничиться тем, что попытаться создать условия для смягчения наиболее вопиющих недостатков, и постараться заложить в конструкцию строящегося общества некие зародыши, из которых может проклюнуться в перспективе что-то более перспективное? Проклюнется или нет – тут уж решать не мне, не робкому одиночке.
Я прекрасно понимал, что все относительные успехи моих первых шагов достигнуты благодаря партизанской тактике – высунулся из-за кустов, клюнул разок, и снова спрятался. Нет меня, и искать некого. Но применение такой тактики может ошеломить, или удивить, или напугать только разок-другой. А дальше-то что? А дальше надо вступать в борьбу с открытым забралом.
Я вздохнул. Перспектива меня не радовала, но другого выхода я не видел. Ну, что же, значит, следует продумать: какие открытые шаги, с какой целью, в какой форме и с чьим участием следует и возможно предпринять в ближайшее время? При этом я понимал, что все карты, я, конечно же, открывать не буду, а кое-что придется по-прежнему продвигать исподтишка. Однако, как показало дальнейшее развитие событий, от моего понимания необходимости открытых действий от собственного имени до решимости предпринять такие действия практически дистанция оказалось довольно длинной…
Пока я обдумывал планы дальнейших действий, 17 июня в Москве открылся V Конгресс Коминтерна. И 18 июня 1924 года состоялась та самая речь Председателя Исполкома Коммунистического Интернационала Зиновьева, которой я очень опасался. Опасался в двояком смысле: если на ней прозвучит тезис о «социал-фашизме», то это может иметь очень неприятные последствия для всей политики Коминтерна. А если не прозвучит, то пропадет втуне моя попытка столкнуть Зиновьева и Сталина на этой почве. Поскольку стенограммы выступлений на Конгрессе в газетах не публиковались, я должен был найти источник информации, который мог бы подтвердить или развеять мои опасения.
Ближайшим кандидатом на эту роль был отец Лиды, Михаил Евграфович Лагутин, поскольку он был единственным более или менее близко знакомым мне работником Коминтерна. Можно, конечно, было бы поспрашивать Красина, но он, к сожалению, находился во Франции. Однако Михаил Евграфович, работавший в Редакционно-издательском отделе ИККИ, был полностью загружен работой на конгрессе, с головой уйдя в перевод стенограмм выступлений – он даже по несколько суток подряд не ночевал дома.
Тем временем в НКВТ мне, в качестве и.о. заместителя наркома (и по-прежнему заведующего отделом импорта), довелось утверждать делегацию в Великобританию из представителей торгово-промышленного акционерного общества Автопромторг, учрежденного в прошлом году при нашем наркомате и при НКПС. Эта делегация должна была осуществить техническую приемку партии из восьми английских 28-местных автобусов фирмы Leyland, закупленных через Автопромторг Москоммунхозом, и отправить их морем в Ленинград. Командируемые за границу и представитель правления Автопромторга собрались в моем кабинете в понедельник, 21-го июня.
Один из членов делегации, Важинский Евгений Иванович, инженер из «бывших», работавший на заводе АМО, привлек мое внимание сдержанно, но очень категорично выражаемым недовольством – его оторвали от срочного государственного задания по налаживанию выпуска первого советского грузового автомобиля на базе итальянского прототипа FIAT-15ter. Он, да еще главный конструктор завода Владимир Иванович Ципулин – фактически единственные на заводе настоящие технические специалисты – были с головой погружены в неподъемную работу. Надо было привести в порядок имевшиеся 163 рабочих чертежа (синьки) и изготовить еще около 400 недостающих, внести изменения в конструкцию с целью приспособить узлы автомобиля к техническим нормам и возможностями отечественного производства, а так же поднять его надежность, обеспечить изготовление необходимой технологической оснастки и т.д. Понятно, что ехать за тридевять земель в этот жаркий (не только в смысле погоды) период ему вовсе не улыбалось.
Однако руководство Автопромторга было иного мнения. Заместитель председателя правления акционерного общества высказывался не менее категорично, чем Евгений Иванович:
– А кого я в Лондон пошлю? Ну ладно, пролетарий от станка, в смысле механик из гаража, даже бывший, еще что-то в механизмах поймет. Но ведь остальные – и вовсе канцелярские крысы! Надуют их там, ой надуют. Или купят… – добавил он уже тише. Понимая, что решение тут зависит от меня, он не уговаривал инженера, а апеллировал к начальству в моем лице. – Важинский-то, он ведь специалист старой закалки. Еще на «Руссо-Балте» работал. Такой не подведет. Он и образование имеет, и своими ручками всю эту механику перещупал, и купить такого нельзя. По опыту знаю. Его и посылать, больше некого! – и эта пламенная речь завершилась энергичным хлопком ладонью по колену. «Ну, словно шапку оземь кинул, как купцы в прежние времена» – подумалось мне.
– Евгений Иванович, – обратился я к инженеру, – а вот конкретно с той маркой автобусов, что мы закупаем в Великобритании, вы знакомы?
Важинский пожал плечами, то ли выражая свое недоумение тем, что кто-то мог усомниться в его компетентности, то ли скромно намекая на то, что он специалист в грузовиках, а не автобусах, и начал вываливать на нас технические характеристики:
– Городской автобус марки Leyland GH7, оборудован 28-ю местами для сидения, расположение руля – правое, как принято у англичан для левостороннего движения, но поскольку у нас движение правостороннее, то по нашему заказу, насколько я знаю, перенесены на правую сторону обе двери для пассажиров. Двигатель четырехцилиндровый, мощностью 61 лошадиная сила при 1800 оборотах в минуту, коробка передач – четырехступенчатая, скорость – 30 км/час, полностью заправленный автобус весит пять с половиной тонн, длина – 308 1/4 дюйма…
– Достаточно, достаточно! – прервал я поток сведений. – А вы можете сказать, по какой причине Москоммунхоз не стал возобновлять покупки фордовских автобусов, а остановился на Лейланде?
– Ну, товарищи из гаража Москоммунхоза скажут точнее… – протянул он, но дальше  инженер не стал отнекиваться, и пояснил:
– Насколько мне известно, у Форда две главных проблемы, и обе связаны с тем, что он сделан на базе слабенького легкового автомобиля: во-первых, очень маленькая вместимость – всего двенадцать мест, и, во-вторых, он плохо выдерживает наши условия эксплуатации. А Лейланд гораздо вместительнее и к тому же имеет репутацию очень прочной машины.
Сидевший рядом пожилой человек с пышными усами, одетый (не совсем по сезону) в потертую кожаную куртку – видимо, как раз «товарищ из гаража Москоммунхоза» – с горячностью подтвердил слова инженера:
– Точно! С двенадцатью-то местами в кузове Форды нам транспортную проблему не решат. А уж ломаются! – он махнул рукой. – Знай себе чиним, да только уже три штуки на прикол встали! Амба, отъездились!
Похоже, Важинский в делегации будет на своем месте. Последнее слово здесь за мной:
– Евгений Иванович, как ни жаль отрывать вас в разгар неотложных дел от завода, но нам надо быть уверенными, что мы тратим пока еще очень скудные валютные резервы Советской республики не зря. Да и командировка, надеюсь, будет недолгой, и самое большее недели через две, а то и через десять дней вы снова вернетесь к своей работе.
Разговаривая с этими людьми, я испытывал странное ощущение. Я точно знал, что главный конструктор, организующий сейчас производство первого советского грузовика на заводе АМО, В.И. Ципулин, был (вот странное слово по отношению к вполне живому человеку, у которого еще впереди долгие годы жизни!) расстрелян в 1937 году. А в 1938 за ним последовал и Важинский. Интересно, хотя я прекрасно знал, каким в моей истории был конец Троцкого, при встречах с ним почему-то такого странного ощущения не возникало. Может быть потому, что его конец был, хотя и страшен, но логичен – когда ты из года в год ведешь упорное политическое противостояние власти, следует считаться с возможностью и такого исхода. Но уничтожение вполне политически лояльных заслуженных специалистов по высосанным из пальца обвинениям? Тут моя логика пасовала.
По окончания совещания подхожу к Важинскому:
– Евгений Иванович, можно вас на пару слов по личному вопросу?
– Да, слушаю вас.
– Евгений Иванович, если вам не покажется затруднительной моя просьба, не могли бы вы помочь мне с покупкой лекарств в Лондоне? – на секунду замявшись, все же считаю необходимым внести ясность:
– Хочу сразу объясниться, чтобы не было недомолвок. Я обращаюсь с этой просьбой к вам, а не в контору АРКОСа в Лондоне, потому что в свое время успел напрочь испортить отношения с руководством этой организации. Люди там с тех пор сменились, но мое имя по-прежнему вызывает настороженность. – Замолкаю, ожидая реакции инженера.
– Купить лекарства? – переспрашивает он. – В такой просьбе я не стану отказывать, каковы бы ни были, хм, сопутствующие обстоятельства.
– Благодарю вас, Евгений Иванович! – восклицаю с неподдельным облегчением. – Разумеется, все расходы будут авансированы, чтобы у вас не возникало финансовых затруднений при покупке, – вовремя вспоминаю о немаловажном дополнении. – А купить нужно следующее… – пишу в блокноте названия лекарств, вырываю исписанный листок и показываю написанное Важинскому:
– Вот, смотрите. Первое – это индийский препарат под названием Shilajit. Твердое смолоподобное вещество темно-коричневого, почти черного цвета, с четко выраженным, но не сильным горьковато-кисловатым привкусом. От тепла руки постепенно размягчается. Найти его можно в аптеке, которая торгует средствами традиционной индийской медицины. Такая аптека в Лондоне наверняка есть, и, возможно, не одна. Нужно не менее ста граммов этого вещества, а лучше – двести («на всякий случай запас не помешает» – проносится у меня здравая мысль).
Важинский смотрит на меня несколько снисходительно, с выражением понимания. Ну, что же, если кто-то из близких болен, и не за такие знахарские средства будешь хвататься – так и читается по его лицу.
– Ясно, – коротко бросает он.
– Второе средство, – продолжаю свои инструкции, – это препарат нитроглицерина, по 1/100 гран в шоколаде, производства американской фирмы Parke Davis & Co. Выпускается уже довольно давно, так что, думаю, найти его никаких особых трудов не составит («а если его не окажется в Лондоне, придется искать контакты в Амторге, в США» – добавляю мысленно).
На этот раз инженер просто молча кивает, забирая листок у меня из рук.
– А это – аванс на расходы. – В моих руках появляется одна банкнота в 10 червонцев, шесть – по пять червонцев, и еще восемь – по одному. Это больше моего двухмесячного оклада, вся моя отложенная наличность на сегодняшний день, кроме небольшой суммы на текущие расходы до следующей получки.
Инженер, не чинясь, забирает деньги, не преминув заявить:
– Вернусь – отчитаюсь до копейки.

+20

29

И сразу вторая:

Глава 19. Автобусы будут… и лекарства, надеюсь, тоже

19.2.

Между тем конгресс Коминтерна все тянется и тянется, и мне никак не удается вытащить Михаила Евграфовича на разговор. Лишь по окончании конгресса мне удалось связаться с ним через Лиду и договориться о встрече. В четверг, десятого июля, он намеревался все же добраться вечерком с работы до дома, и согласился поговорить со мной. Мы договорились, что к шести часам вечера я загляну к нему на квартиру.
Не люблю опаздывать, и в 18:00 уже кручу ручку механического звонка в середине двери. Мне открывает Лида и с порога сообщает:
– А папы еще нет. – И затем, словно спохватившись, – Здравствуй! Проходи в комнаты. Хочешь чаю?
– Пока не надо. Подожду твоего отца.
Однако проходит пять минут, десять, пятнадцать… Лагутина все еще нет. Лида с сожалением замечает:
– Совсем он замотался у себя в Коминтерне. Вот и прошлую ночь дома не ночевал.
Наконец, по прошествии двадцати пяти минут, хозяин квартиры все же появляется в дверях.
– Привет, Лидуся, – обнимает он дочку. – Есть хочу зверски. – И, уже обращаясь к нам обоим, – давайте поднимемся в столовую, я хоть пообедаю по-человечески.
Мы не возражаем, и всей компанией направляемся к большому лифту в одном из углов П-образного коридора. Доехав до девятого этажа, выходим и по лестнице поднимаемся на десятый этаж, где частью в помещении, частью под открытым небом среди большущих кадок с зелеными растениями располагаются столики моссельпромовской столовой – преемницы кафе «Крыша», ненадолго открывшегося здесь в 1916 году. Кормили здесь прилично и недорого. Новостью для меня оказалось то, что в этой столовой заодно крутили кино. А еще на этой же крыше по соседству со столовой была устроена спортивная площадка. В общем, сервис для жильцов 4 го дома Моссовета был устроен очень даже неплохой.
Еще не расправившись со вторым блюдом, Михаил Евграфович начал вполголоса посвящать меня в происходившее на конгрессе. Его рассказ о выступлении Зиновьева сразу внес ясность: тезис о «социал-фашизме» все-таки прозвучал, хотя сам термин в официальные документы V Всемирного конгресса Коминтерна не вошел.
– Зиновьев говорил с такой запальчивостью, как будто социал-демократы регулярно обливают ему дверь помоями, – говорил отец Лиды, прихлебывая компот из граненого стакана. – По его мнению, социал-демократия превращается объективно в крыло фашизма. Что же касается тактики Единого рабочего фронта, которая была принята как официальная линия Коминтерна на предыдущем конгрессе, то Зиновьев стал всячески ее принижать. Как он заявил, эта тактика имеет лишь пропагандистское значение, как средство разоблачения предательства вождей социал-демократии, но ни в коем случае не как путь к образованию органов революционной власти.
Михаил Евграфович тяжело воздохнул, и продолжил риторическим возгласом:
– Ну, неужели сам Председатель Исполкома Коминтерна настолько далек от понимания реальной ситуации, что не видит – революционный подъем схлынул, и Европа не стоит на пороге революции? – Он еще раз вздохнул и добавил:
– Да если бы так вел себя один Зиновьев! Только Радек что-то пытался возражать с позиций здравого смысла. Многие ожидали, что свою особую линию будет отстаивать Троцкий, но тот в прямую полемику с Зиновьевым вступать не стал. Правда, в своей речи он акценты расставлял иначе и, в отличие от Зиновьева, как раз напирал на плодотворность тактики Единого рабочего фронта.
– А Сталин? – не выдерживаю и показываю свою заинтересованность. Михаил Евграфович усмехнулся:
– О, Сталин оказался хитрее всех. Начал он с полной поддержки доклада Председателя ИККИ, заявив, что Зиновьев совершенно правильно подтвердил незыблемость нашей установки – не разгромив социал-демократию идейно и политически, мы не объединим рабочий класс для дела социалистической революции. Зиновьев прав и в том, – добавил он, – что объективно политика социал-демократов может способствовать решению тех задач, которые ставит перед собой фашизм. Можно даже сказать, что социал-демократия при определенных обстоятельствах объективно играет роль левого крыла фашизма. Так можно сказать, и это было бы правильно. Но вот затем… Он ловко повернул все это против Зиновьева.
Пропев тому дифирамбы, далее он легонько так, по-отечески, его пожурил. В нашей борьбе за идейное разоблачение и политический разгром социал-демократии – сказал Сталин, – есть тонкий диалектический момент, который товарищ Зиновьев, увлекшись разоблачением агентуры буржуазии в рабочем движении, как-то упустил из вида. Надо различать наше отношение к социал-демократическим партиям и их вождям, и к тем – к сожалению, пока довольно широким, – слоям рабочих, которые еще доверяют социал-демократам и идут за ними. Поэтому в нашей пропагандистской работе нельзя упоминать в какой бы то ни было форме об отождествлении социал-демократии и фашизма. Соответственно, мы не можем вставлять подобные положения и в наши официальные документы.
А затем он пояснил – почему не можем. Потому, – как он считает, – что допустив такие высказывания, мы не только не перетянем социал-демократических рабочих на свою сторону, а оскорбим их и, значит, оттолкнем от себя. Кроме того, этот тезис закроет нам путь к использованию временных соглашений с социал-демократией по отдельным тактическим вопросам. Такие соглашения, конечно, опасны, и нежелательны, но все же зарекаться от этого полностью и навсегда нельзя, если речь пойдет, например, о том, чтобы противостоять совместно натиску наиболее реакционных кругов буржуазии.
Хитер! И тезисы Зиновьева формально поддержал, и одновременно сумел выставить того не в лучшем свете.
– Но ведь не секрет, что доклад на Конгрессе Коминтерна предварительно согласуется на Политбюро? – спрашиваю я.
– Конечно! – воскликнул Михаил Евграфович. – В этом-то и есть вся соль вопроса. Похоже, что между ними собака пробежала. Большая, черная и лохматая. Я начал подозревать, что одними словесными шпильками дело не кончится. – Он покачал в воздухе пальцем, будто предостерегая кого-то.
– Так что же было дальше? – подталкиваю его к продолжению.
– Дальше? А дальше наиболее интересный ход Сталин приберег для обсуждения организационных вопросов. Он заявил, что нельзя создавать у членов национальных коммунистических партий впечатление, что Коминтерн есть лишь подсобная организация РКП, а тем более – один из инструментов внешней политики СССР. А поскольку, – как он сказал, – невозможно подыскать такого же во всех отношениях выдающегося вождя, каким является товарищ Зиновьев, то предложил: пост Председателя ИККИ вообще упразднить, заменив Секретариатом, где будут представлены все важнейшие коммунистические партии.
Да-а, похоже, моя закладка сработала. Еще как сработала! Зиновьев лишился поста Председателя ИККИ на два года раньше, чем в моей истории, и точно так же на два года раньше вместо Председателя ИККИ появился Секретариат.
Что же, теперь и знаменитого «письма Зиновьева» в октябре не будет? Или будет, но называться станет иначе? Да, вот уже и не вылезешь с пророчеством… А декабрьское выступление в Таллине, закончившееся полным разгромом эстонской компартии? Ведь именно Зиновьев был главным его инициатором… Но он остается членом Исполкома ИККИ и входит во вновь образованный Секретариат. Думать надо, крепко думать!
Были и другие перемены по сравнению с известным мне вариантом истории. Нет в резолюции по положению в РКП резкого осуждения оппозиции и персонально Троцкого. Есть только поддержка решений XIII съезда и подтверждение необходимости единства партийных рядов и железной большевистской дисциплины, а персональные оценки ограничились осуждением выступлений крайних левых – Смирнова и Сапронова.
Не было заявления руководства Коммунистической партии рабочих Польши с осуждением ненормальной атмосферы полемики с оппозицией и нападок на Троцкого – ибо отступление Троцкого сделало ненужными сами эти нападки. Правда, заявление КПРП все же прозвучало, но в нем содержалось лишь пожелание, обращенное к товарищам из РКП, не отступать от товарищеского характера взаимной полемики. Потому и «польский вопрос на конгрессе» не приобрел такой остроты. Зиновьев, правда, раздосадованный позицией поляков зимой, во время дискуссии, все же настоял на создании Польской комиссии ИККИ. Но, похоже, комиссия эта будет мертворожденным детищем, ибо вскоре бывшему Председателю ИККИ станет не до поляков…
Мои размышления прервал Михаил Евграфович, вставший из-за стола, и произнесший:
– Ну, все, пора возвращаться на работу.
Лида, сидевшая с нами за одним столиком, тут же взвилась:
– Папа, ты что?! Сколько можно? Там у вас что, уже рабовладельческие порядки завели? Ты сколько раз дома не ночевал, а?
– Ладно-ладно, Лидуся! – стал успокаивать ее отец. – Ты же знаешь, что сейчас запарка с обработкой материалов конгресса. Хорошо, хоть так отпустили с тобой повидаться. Еще несколько дней – и все войдет в нормальную рабочую колею. Ну, потрепи немного!
Лида не стала дальше спорить, но явно надулась, и больше не проронила ни слова.
Мы опустились на первый этаж «Дома Нирензее» и вышли из кабины лифта в вестибюль, отражаясь в его многочисленных зеркалах.
Михаил Евграфович, смущенный обидой дочери, крепко обнял ее на прощание и долго держал в объятиях:
– Ну, не сердись, Лидуся, – приговаривал он, – ты же знаешь, как я тебя люблю. Вот увидишь, все скоро образуется, и снова будет, как раньше.
Затем, разомкнув объятия, он решительным шагом направился к выходу. А мы с Лидой остались в вестибюле. После нескольких секунд молчания Лида спросила:
– Поднимешься наверх?
– Зачем? – спросил я.
– А ты не хочешь? – Лида испытующе посмотрела на меня. Не дождавшись ответа, она бросила взгляд на свои наручные часы и пояснила:
– Лазарь Шацкин сейчас подъедет. Он с тобой что-то срочно хотел обсудить.
Мы вернулись к кабине лифта, и, когда я открывал перед девушкой тяжелую металлическую дверь, в подъезд влетел запыхавшийся Шацкин с портфелем в руках. Лида поманила его рукой и не без иронических ноток в голосе заметила:
– Что, Лазарь, обюрокрачиваешься потихоньку? Смотри, каким солидным портфельчиком обзавелся!
Комсомольский вожак остановился перед лифтом и тут же начал оправдываться, даже слегка покраснев от смущения:
– Да тут у меня куча всяких документов, и статьи вот хотел Виктору показать. Не в руках же все это тащить?
– Лазарь, Лида! – прикрикнул я на молодежь. – Ведете себя, право, как маленькие дети. Одна подкалывает, другой оправдывается… Поехали!
В квартире, где мы с Лазарем, наконец, получили возможность похлебать горячего чайку (ибо я не был поклонником столовского компота, даже хорошо приготовленного), передо мной на стол были выложены листочки с текстом двух статей. Первая планировалась к публикации в «Комсомольской правде», и тут у Шацкина не было никаких сомнений в том, что статья появится уже в ближайших номерах. Под тексто стояли две подписи – самого Шацкина, и секретаря комсомольской ячейки Невского машиностроительного завода, члена молодежной хозрасчетной бригады. Статься довольно грамотно излагала принципы организации такой бригады, перечисляла трудности на пути ее создания и налаживания эффективной работы. Не пропагандистский шедевр, конечно, но все вроде правильно и изложено доступным языком. Кроме того, статья ссылалась на резолюцию XIII съезда РКП (б) «О работе среди молодежи». Шацкин пояснил, что он с группой других членов РКСМ немало поработал над тем, чтобы подправить первоначальный проект резолюции в нужном духе.
– Наши ребята–комсомольцы из числа делегатов съезда протолкнули меня в редакционную комиссию по доработке резолюции, – рассказал Шацкин. – Да, там пришлось глотку рвать от души. В проекте резолюции содержалась такая формулировка: «Члены РКСМ должны, таким образом, систематически вовлекаться под руководством партии в работу профсоюзов, в частности завкомов, кооперативов; в работу по шефству над деревней, по организации нового быта (дома-коммуны и т. д.), по ликвидации неграмотности, борьбе с беспризорностью; в работу по поднятию производства (производственные конференции, НОТ и т. д.)». Я предложил дополнить ее такой фразой: «Организации РКСМ должны вести самостоятельную настойчивую работу по поиску и испытанию на деле новых, живых форм вовлечения рабочей молодежи в решение производственных вопросов». Что тогда началось! – Лицо Лазаря приобрело довольно-мечтательное выражение, как у кота, вспомнившего о съеденной миске со сметаной. – Члены комиссии сразу же потребовали вырезать слово «самостоятельную». После долгой ругани я уступил. Потом эту фразу потребовали подверстать к той, которая была в проекте, чтобы исходная формула «Члены РКСМ должны, таким образом, систематически вовлекаться под руководством партии…» относилась и к моему добавлению. После еще более яростной ругани так и решили, хотя я все равно не согласился. А в результате оказалось, что «под руководством партии» члены РКСМ должны искать новые формы вовлечения рабочей молодежи в решение производственных вопросов. И теперь мы на вполне официальном основании требуем от партийных комитетов, чтобы они руководили организацией хозрасчетных бригад! – Лазарь довольно рассмеялся, но потом посерьезнел и добавил, – Впрочем, на практике это далеко не всегда помогает.
Другую статью Лазарь намеревался опубликовать в газете «Труд». Но тут у него возникли проблемы, потому что мнения в редакции разделились: некоторые профсоюзные работники очень ревниво отнеслись к инициативе по созданию хозрасчетных бригад, усмотрев этом попытку обойти тарифные соглашения, выработанные профсоюзами, и вообще оттереть профсоюзы в сторону. Впрочем, против текста самой статьи у них конкретных возражений почти не было. Кроме одного.
Просмотрев этот текст, остаюсь доволен. Статья шла за подписями трех рабочих киевского «Арсенала» (из них два партийца с дооктябрьским стажем и один комсомолец). Она, помимо объяснения того, что такое хозрасчетная бригада и для чего она нужна, содержала критику невнимательного, равнодушного отношения парторганизаций и профсоюзов к инициативе рабочих. Понятно, почему профсоюзные чиновники задергались. Не хочется обострять отношения с партийным начальством, да и критика в свой адрес тоже не греет.
– Послушай, Лазарь, – говорю я ему, – а наши тред-юнионисты и в самом деле могут упереться. Так вот, чтобы ослабить их недовольство, надо бросить им косточку. Вкусную!
– Какую? – оживился Шацкин.
– Бери карандаш и записывай, – советую я ему. – Идея вот в чем. Сейчас конфликты на производстве изменили свой характер. Если, вплоть до начала нынешнего года основная часть забастовок и волынок была связана с задержкой заработной платы, то сейчас главным камнем преткновения становятся разногласия вокруг пересмотра норм и расценок. Коли хозрасчетные бригады в правовом отношении «посадить» на договор подряда, так это станет хорошим тормозом против произвольного пересмотра норм и расценок администрацией. Тогда у профсоюзов появляется стимул распространить хозрасчетные бригады как можно шире, и заключение договора подряда взять под свою опеку. Вот и получится не оттирание фабзавкома в сторону, а напротив, расширение его влияния. Да и в типовом колдоговоре профсоюзникам можно кое-что присоветовать усовершенствовать. Во-первых, обговаривать периодичность пересмотра норм и расценок. Не как в голову взбредет, а, например, не чаще, чем раз в год, и в полгода. Во-вторых, вставить условие, что новые нормы и расценки не должны приводить к тому, чтобы средний заработок по профессиям и по заводу в целом сделался ниже уровня, скажем, начала года. Все это можно вставить в статью, или пустить параллельно, отдельной заметкой – либо за твоей подписью, либо за подписью кого-нибудь из профсоюзных деятелей, если захотят эти идеи выкатить от своего лица.
Лазарь задумался на минуту, потом произнес:
– Не знаю… Это как сложится. Те, кто поэнергичнее, они могут за такую идею и ухватиться. А вот те, кто хочет жить спокойно и ни с кем не ссориться – те будут отпихиваться руками и ногами. – Комсомольский вожак энергично тряхнул своей пышной вьющейся шевелюрой и уже решительным тоном заключил:
– Но идея, похоже, стоящая. Попробую ее протолкнуть в любом случае.
Сразу после этого разговора Шацкин заторопился по делам, энергично пожал руки мне и Лиде, не забыв бросить – «Спасибо за чай, Лидочка!» – и выскочил в коридор. Было слышно, как за ним практически тут же захлопнулась дверь.
Опустившись на свой стул, вижу, что Лида последовала моему примеру. Она внимательно смотрела на меня, то ли ожидая, что я попрощаюсь и покину квартиру вслед за Лазарем, то ли еще чего-то. Поднимаю голову, и, глядя ей прямо в глаза, не трогаюсь с места…
Так уж вышло, что в ночь на пятницу я погрузился в столь глубокий сон, что едва не проспал подъем на работу, но все же успел в наркомат вовремя. Не успел я еще перевести дух на своем рабочем месте, как секретарь перевел на меня телефонный звонок:
– Виктор Валентинович? Это Важинский вас беспокоит. Мы позавчера вернулись из командировки. Все прошло благополучно. Первую партию из восьми автобусов мы приняли и погрузили на наше судно, и они вскоре должны прибыть в Питер («так он по старой привычке называет Ленинград» – автоматически отметил я). Тогда останется отправить автобусы из порта в Москву по железной дороге, но это уже не моя забота. Моя миссия, слава богу, завершилась. А я готов передать вам ваш заказ. Удалось купить все, что вы просили.
Вздыхаю с облегчением. Еще одна проблема снята. Но теперь надо добиться, чтобы пациенты согласились принять от меня эти лекарства. И это будет куда как более нетривиальная задачка.
Автобусы же и в самом деле 22 июля прибыли в Москву, а 8 августа вышли на первый внутригородской маршрут от Каланчевской площади (там, где три вокзала) до Тверской заставы (там, где Белорусско-Балтийский вокзал). Но это и в самом деле, как верно заметил Евгений Иванович, уже не моя забота.

+22

30

Пост 28

Запасной написал(а):

этот тупик напрягал не только мои нервы, – это я уж пережил бы как-нибудь, чай, не впервой – но и портил жизнь окружающим меня людям, которые, чем дальше, тем больше делались мне небезразличны.

второе лишнее

Запасной написал(а):

Единственный долгосрочный проект, который я попробовал запустить, еще очень далек от раскрутки, да и влияние этого проекта на изменение исторической реальности оценить пока очень сложно.

вместо второго - его

Запасной написал(а):

Ближайшим кандидатом на эту роль был отец Лиды, Михаил Евграфович Лагутин, поскольку он был единственным более или менее близко знакомым мне работником Коминтерна. Можно, конечно, было бы поспрашивать Красина, но он, к сожалению, находился во Франции

былин многовато...
И многовато в отрывке я, мне - желательно часть убрать.

+1


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Андрея Колганова » Жернова истории - 2