Семейная сага. Два века истории семей.
Не шутка и не шалость.
Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
В ВИХРЕ ВРЕМЕН |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Сразу видна кровь Бесо, или легенда о Тени
Семейная сага. Два века истории семей.
Не шутка и не шалость.
ПРОЛОГ. МОСКВА, 2025 ГОД
— Ну что тут скажешь… Сразу видна кровь Бесо.
Эту фразу в семье Валиевых произносили нечасто, но всегда — с той особой интонацией, в которой смешивались раздражение, тихая гордость и знание, что спорить дальше бесполезно.
*** *** ***
За окном октябрьский дождь серой сеткой затягивал московский двор.Психолог, Анжела Леонидовна — дама с вечно одухотворенным лицом, в очках в тонкой роговой оправе и с браслетами, которые мелодично звякали при каждом взмахе руки, — пододвинула к столу два бланка и сложила пальцы домиком:
— Солнце мое, ну сколько можно тянуть? Весь девятый «Б» уже прошел тестирование. Остались только вы вдвоем — Сергей и Светлана Валиевы.
Двое за столом — брат и сестра, близнецы — сидели молча. Оба черноволосые, с тем спокойным, чуть прищуренным взглядом, который в суетливой Москве всегда кажется непривычно взрослым.
— Наша мама согласие не подписывала, — ровно ответил Сергей. — И мы тоже не будем.
Анжела Леонидовна скорбно, почти по-матерински вздохнула, поправила очки и с легкой снисходительной улыбкой качнула головой:
— Солнце мое, при чем тут мама? Это тестирование проводят с тринадцати лет, а с пятнадцати вы по закону решаете сами. Вам обоим уже пятнадцать исполнилось, вы взрослые люди. И потом — это же обязательная часть учебного плана, входит в образовательную программу! Как контрольная или зачет. Без него у нас отчетность не закроется, классного руководителя премии лишат. Вы же не хотите подставлять человека?
Она говорила гладко, с заученным участием, привычно смешивая сладкую лесть с прямой ложью. Про себя Анжела Леонидовна давно поставила на Валиевых жирный красный маркер: «тяжелый случай, сплошная группа риска». В личном деле значилось, что отец детей когда-то имел судимость, а теперь и вовсе ушел добровольцем на СВО — для утонченной натуры Анжелы Леонидовны оба этих факта сливались в один пугающий коктейль из «токсичной маскулинности» и «неблагополучной среды». Таким семьям, по её глубокому убеждению, требовался особый, неусыпный надзор прогрессивной педагогики.
Давили всю неделю — сначала классная звонила вечерами, потом завуч вызывала в кабинет, теперь вот Анжела Леонидовна звенела браслетами и ласково врала в глаза.
Светлана чуть повернула голову к брату, потом снова посмотрела прямо в глаза женщине. Спина у обоих была прямая, как шомпол — не напоказ, просто иначе они стоять не умели.
— Это не часть учебного плана, — тихо и четко сказала она. — И в программу оно не входит. Раз с пятнадцати лет закон дает нам право решать самим, наше решение — отказ.
- Но почему? Что тут страшного? Должна же быть причина?
- Не хотим отвечать на такие личные вопросы.
Улыбка на лице Анжелы Леонидовны дрогнула и разом погасла, сменившись брезгливым раздражением. Куда только делась вся её лавандовая мягкость. Она потянулась к лежащему на столе мобильному:
— Ах так? Значит, по-хорошему вы не понимаете, солнце мое? Впрочем, чего еще ждать при вашей семейной ситуации… Хорошо. Сейчас я позвоню вашей маме. Посмотрим, что она скажет, когда узнает, как вы срываете учебный процесс!
Сергей молча положил поверх анкет письменный отказ, написанный от руки твердым, аккуратным почерком. Они со Светланой встали, вежливо попрощались и вышли, тихо прикрыв за собой дверь, пока Анжела Леонидовна уже нервно тыкала пальцем в экран телефона, предвкушая, как поставит на место «эту сложную семью».
*** *** ***
Максим сидел на банкетке, медленно, с усилием затягивая шнурок на высоком берце. Правая нога сгибалась туго — осколки вытащили не все, и швы под плотной тканью брюк еще тянули при каждом резком движении. Рядом стоял тяжелый, туго набитый баул.
Марина, его жена, стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Глаза сухие, но губы сжаты в тонкую белую нитку. Старшая сестра Максима, приехавшая накануне из Владикавказа, уже не спорила — только смотрела на его хромоту с тяжелым, горьким укором.
— Врачи сказали — минимум три месяца реабилитации, Макс, — тихо произнесла Марина. Голос не дрожал, в этой семье не принято было голосить. — Ты по лестнице на третий этаж с одышкой поднимаешься. Куда ты собрался? Там без тебя справятся.
Максим выпрямился. Провел ладонью по коротко стриженному ежику с ранней сединой, поднял на нее глаза — те самые, спокойные,усталые.
— Там пацаны мои, Марин, — сказал он негромко. — Я им обещал вернуться, как залатают. Залатали.
Марина долго смотрела на его упрямый подбородок, на прямую, негнущуюся спину, потом медленно выдохнула и произнесла тихо, с горькой улыбкой:
— Ну что тут скажешь… Сразу видна кровь Бесо. Ни одного не переупрямишь.
В этот миг на кухонном столе зазвонил её телефон. Марина взглянула на экран, нахмурилась — «Школа, психолог» — и нажала на кнопку ответа, включив громкую связь, потому что руки были заняты.
— Алло, Марина Викторовна? Здравствуйте! — зазвенел в прихожей приторно-взволнованный голос из трубки. — Я вынуждена вам позвонить! Ваши дети, Сергей и Светлана, демонстративно отказываются проходить обязательное тестирование, срывают нам всю программу…
Максим, уже поднявшийся с банкетки, переглянулся с женой. В его глазах мелькнула короткая, сухая усмешка. Он шагнул к столу, взял трубку с громкой связи и поднес к уху.
— Здравствуйте, — сказал он негромко, но так, что на том конце провода сразу замолчали. — Это отец Сергея и Светланы. Я в курсе. Тестирование добровольное, в программу оно не входит, и я полностью поддерживаю решение своих детей. Вопрос закрыт. Всего доброго.
Он нажал отбой и положил телефон на стол. Повернулся к жене — а в дверях прихожей уже стояли вернувшиеся из школы Сергей и Светлана. Оба вытянулись, глядя на отцовский баул у порога, прямые, молчаливые, готовые во всем стоять за него и друг за друга.
Марина обвела взглядом всех троих и только качнула головой: то же упрямство, та же тихая, негнущаяся сталь.
Максим обнял жену одной рукой, рывком, почти не поморщившись, закинул тяжелый баул на здоровое плечо и шагнул к двери. Хромота никуда не делась, но шаг стал тяжелым, упрямым, словно вбивающим гвозди в пол.
*** *** ***
— Миш, ты головой ударился? Это же «Камри»! Ты два года как проклятый пахал без выходных!
Операционистка в отделении банка за стеклянной перегородкой старательно делала вид, что не слушает, но пальцы ее замерли над клавиатурой.
Мишка Бельский стоял у стойки в расстегнутой куртке, взъерошенный, с горящими глазами, и нетерпеливо барабанил пальцами по мрамору. Рядом переминался его друг Серега, с ужасом глядя на последнюю банковскую пачку, которая только что выехала из лотка кассы.
За последний месяц Мишка уже трижды приходил сюда «щипать» свой счет. Сначала снял на тепловизоры для разведчиков — «ну немного, парням же надо». Через неделю выгреб еще треть на генераторы для госпиталя. Потом добил половину остатка на медикаменты. А сегодня утром позвонили волонтеры: фура на Курск и Донецк стоит под погрузкой, не хватает на зимнюю резину и печки-буржуйки. И Мишка снова поехал в банк — забирать всё, что еще оставалось на счете, под ноль.
— Да пошла она к черту, эта «Камри», — отмахнулся Мишка и сунул пачку во внутренний карман. — Что мне на куске железа ездить, когда у пацанов там фура негруженая стоит?
— Так ты же уже три раза им переводил! Ну оставь хоть на первый взнос! Зачем до копейки-то вычищать?!
Мишка широко, по-мальчишески ухмыльнулся, хлопнул друга по плечу так, что тот едва устоял на ногах, и шагнул к стеклянным дверям на улицу:
— Не умею я останавливаться на полдороге, Серега. Либо помогать до конца, либо вообще не браться!
Он выскочил на промозглый ноябрьский ветер, на ходу набирая номер водителя фуры. Ни пафоса, ни высоких слов — просто широкий, безрассудный жест наотмашь, от которого у рассудительных людей всегда округлялись глаза.
ПРОЛОГ. РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ, 1830 ГОД
ТИФЛИС
Сухой горный ветер гнал по пыльному двору тифлисской комендатуры желтые листья чинар и пах дымом кизяка, конским потом и горячим камнем.
Мальчику было десять лет. Он стоял посреди плаца в короткой черкеске из грубого домашнего сукна, с серебряным пояском, который еще недавно принадлежал его старшему брату, и смотрел прямо перед собой — туда, где на крыльце штабного дома стояли русские офицеры в темно-зеленых мундирах с золотыми эполетами.
Рядом с мальчиком стоял его отец — высокий, сухощавый осетин с сединой в жесткой бороде и глубоким шрамом через левую бровь. Рука отца тяжело лежала на плече сына — не как прощальная ласка, а как каменная печать.
В 1830 году, после недавней войны с турками и Арзрумского похода, Кавказ только начинал привыкать к новому миру, и слово горского рода весило ровно столько, сколько стоила кровь, которой оно скреплено. Валиевы присягали русскому царю на верность — и отдавали в Тифлис своего сына аманатом. Заложником чести. Пока жив и здоров мальчик в русском корпусе, род не поднимет кинжал; пока род держит слово, ни один волос не упадет с головы мальчика.
Дежурный штаб-офицер, пожилой майор с выгоревшими на кавказском солнце усами, шагнул вниз с крыльца, держа в руках гербовый лист. Он привык к слезам, к крикам матерей за воротами, к угрюмому, затравленному взгляду горских детей, которых отрывали от родных ущелий.
Майор остановился перед мальчиком, вгляделся в его смуглое, скуластое лицо и невольно прищурился. Мальчик не плакал. Не прятал глаза в землю и не вжимал голову в плечи. Спина его была прямой, как клинок, а в темных глазах горел спокойный, недетский огонь.
— Как зовут? — спросил майор по-русски, чуть смягчив командирский бас, и уже приготовился кивнуть стоявшему сбоку толмачу.
Но толмач не понадобился. Мальчик понял вопрос сам. Он шагнул вперед, чуть приподнял подбородок и ответил на живом разговорном русском, с резким гортанным акцентом, но без запинки:
— Бесо. Бесо Валиев.
Майор удивленно вскинул брови — для горского мальчишки, только что спустившегося с перевала, это было редкостью.
— В бумагах запишем Виссарионом, — кивнул офицер и с невольным уважением добавил, глядя уже прямо на мальчика: — Что ж, раз по-русски разумеешь, легче будет. В Тифлисе обучим тебя русской грамоте, счету, а подрастешь — отправим в Петербург, в кадетский корпус. Вырастет из тебя русский офицер, слава твоего дома.
Отец коротко наклонил голову. Ни один мускул не дрогнул на его обветренном лице. Он наклонился к сыну, коснулся губами его лба и произнес по-осетински тихо, но так, что каждое слово врезалось в память на всю жизнь:
— Помни, чей ты сын, Бесо. Здесь чужие стены, чужой язык и чужой хлеб. Но Уастырджи видит тебя и здесь. Не сгибай спину. Не лги. Не предавай. Пока ты стоишь прямо — стоит весь наш род.
Мальчик коротко кивнул. Он не обернулся, даже когда за спиной тяжело заскрипели кованые ворота комендатуры, отрезая его от отца, от гор, от родного очага. Он просто стоял посреди чужого плаца — десятилетний аманат, заложник отцовской клятвы — и смотрел на золотые эполеты русских офицеров так, словно уже тогда знал, что однажды наденет их сам, но горцем быть не перестанет.
ПОМЕСТЬЕ БЕЛЬСКИХ
Если в тифлисской комендатуре десятилетнего Бесо провожали в каменном молчании, то первый отъезд в Петербург его ровесника, шестого ребенка генерала Бельского, напоминал поспешное выступление обоза перед большим походом.
В богатой усадьбе с самого утра стоял такой переполох, словно в кадетский корпус провожали не двух мальчишек, а целый эскадрон. Для дома Бельских эта дорога давно стала проторенной колеей: старшие сыновья, Александр и Петр, уже окончили корпус и носили офицерские эполеты, четырнадцатилетний Сережа тянул кадетскую лямку в старших ротах, а теперь настала очередь маленького Мишки впервые покинуть отчий дом.
Генерал Бельский — старый герой Бородина, человек с львиной гривой седых волос, багровым от давних морозов и порохового дыма лицом и громовым басом, от которого дрожали стекла в оранжерее, — сидел в кресле на крыльце, вытянув больную, простреленную еще под Шевардином ногу. Вокруг него кипел привычный улей: младшие дочери суетились у крыльца, а дворня сбивалась с ног под громогласные команды барина.
— Подать дорожный сундук! — рявкнул генерал, стукнув тростью о половицы. — Катерина, оставь мальчишку, не реви, не на каторгу везут, а в кадетский корпус! Сашка с Петькой там выучились, офицерами вышли, слава Богу, не пропали! Сережка, черт бы тебя побрал, слезь с козел, не твое место — ты мне за младшего головой отвечаешь, на тебе, как на старшем кадете, весь спрос!
С козел дорожного дормеза со смехом спрыгнул четырнадцатилетний Сережа Бельский — рослый, статный подросток в кадетском мундире, приехавший домой на побывку и теперь возвращавшийся в Петербург вместе с братом.
— Не извольте беспокоиться, папенька! — лихо отдал честь Сережа, подмигивая младшему брату. — В корпусе наши фамилию знают: Александр с Петром такую память оставили, что инспектора до сих пор крестятся. Мишку в обиду не дам, всему научу!
— Вот этого-то я и боюсь, сорвиголова! — проворчал генерал, багровея. — Старшие уже в полках по дуэлям да по картам нервы мотают, ты сам с гауптвахты не вылезаешь, еще и малого с пути собьешь!
Дворецкий с двумя лакеями волокли к дормезу огромный окованный медью сундук — тот самый, с которым когда-то уезжал в столицу первенец Александр, а потом Петр и Сережа. На крышке до сих пор виднелись глубокие царапины от шпор и кадетских тесаков.
Навстречу им с парадной лестницы кубарем скатился сам виновник торжества — десятилетний Мишка Бельский, худой, вихрастый мальчишка с живыми, дерзкими глазами и свежей ссадиной через всю скулу, заработанной накануне в драке с дворовыми мальчишками за право первым объездить молодого жеребчика.
— Папенька, я готов! — выпалил Мишка, застегивая на ходу дорожный тулупчик. — Только саблю ту, трофейную, с черным эфесом, тоже в сундук положили? Без нее я не поеду!
— Какую тебе саблю, пострел?! — загремел генерал. — В приготовительный класс едешь, а не в кирасиры! Там тебя сперва азбуке да закону Божьему учить будут, а уж потом за клинок возьмешься, как Сашка с Петькой! У-у, бесова порода, весь в меня, ни стыда, ни удержу…
Генерал осекся, потер ладонью широкий лоб и тяжело вздохнул. От бесконечных выходок, споров и скандалов своей неукротимой дюжины старый вояка уже просто по-человечески устал.
Мишка тем временем, ничуть не испугавшись отцовского громогласного баса, сунул руку в карман, вытащил горсть серебряных монет, выданных ему матушкой на дорогу, и швырнул их прямо в толпу дворовых ребятишек, сгрудившихся у ворот:
— Ловите, братцы! На пряники!
— Ах ты, разбойник! — ахнула стоявшая на крыльце нянька. — Да на что ж ты в дороге-то калач купишь, батюшка?!
— А на что мне калач, нянюшка? Доеду и так! — весело хохотнул Мишка, вскакивая вслед за Сережей на подножку кареты.
Генерал Бельский хотел было снова загреметь, схватился за трость, но вдруг махнул рукой. В глубине его грозных, налитых кровью глаз мелькнула короткая, почти невольная усмешка. Он подозвал к себе управляющего, сунул руку в жилетный карман, вытащил тугой кожаный кошель с золотом и швырнул его прямо в открытое окно дормеза, на колени сыновьям.
— На, моты! — буркнул генерал, отворачиваясь, чтобы никто не заметил, как дрогнули его густые седые усы. — Чтобы в Петербурге перед барчуками бедным родственником не глядели. Сережка, кошель у тебя, трать с умом! А ты, Мишка, помни: братья твои мундир не опозорили, и ты не посрами. Ежели хоть раз струсишь или сбрешешь — на порог не пущу! С Богом!
Дормез тронулся, заскрипели рессоры, поднялась золотая осенняя пыль. Маленький Мишка высунулся из окна по пояс, махая картузом до самого поворота за липовую аллею, впервые уезжая из родного гнезда навстречу большой жизни.
| Третий фронт | Проект "Третий фронт" | 16-08-2009 |
| Оксиген. Квинт Лициний | Хиты Конкурса соискателей | 06-09-2014 |
| Неправда | Произведения Алексея Ивакина | 14-06-2011 |
| Третий завет | Конкурс соискателей | 04-07-2021 |
| Вопрос на миллион. | Произведения Елены Горелик | 06-04-2016 |
Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Сразу видна кровь Бесо, или легенда о Тени